Кай

На следующий день Герман и вовсе в школу не пришел. Вряд ли бы я стал за ним гоняться и истерить по поводу того, что он не добавил меня в друзья, хоть и обещал, но все же было обидно, что у меня нет возможности укоризненно посмотреть в его бесстыжие глаза. Я усердно искал его по рекреациям, коридорам, даже во все туалеты заглянул (кроме женских, хотя все же надо было), но все тщетно. Я даже распереживался. Вдруг что-то произошло? Что, например? Его кто-то украл по пути в школу? Модельное агентство, разве что.

Весь день я тяжело вздыхал, совсем не зная, куда податься. С горем пополам я отсидел положенные шесть уроков и сразу поехал на студию.

Евгений Павлович сегодня был в голубом свитере, а на его голове, конечно, красовался того же цвета ободок. Всякий раз, когда преподаватель проходил мимо и одарял меня улыбкой, мне казалось, что он насмехается надо мной и таким образом даёт понять, что сегодня этот свитер он надел именно в мою честь.

Стоя возле мольберта, я малевал какую-то отсебятину, не особо вникая в суть задания, пока знакомый бархатистый голос не полоснул по моему уху:

— Ничего так. Я бы с таким талантом жил да радовался, а ты опять с кислой мордой.

Мое тело сжалось в струну, в горле пересохло, а сердце забилось то ли от счастья, то ли от испуга. Я не мог поверить в то, что он все же пришел.

— Ты наркоман? — выдал я, обернувшись к парню. Не спрашивайте, как такие чудесные вопросы рождаются в моей голове, и мастер-класс я вам проводить не буду, даже не умоляйте.

— Что? — вздернул Герман свои широкие брови.

— Просто... — замялся я, — твои зрачки. Они всегда такие большие.

Вы бы знали, как неловко я себя чувствовал, произнося эти слова.

— Как часто я был настолько близко, чтобы ты мог разглядеть размер моих зрачков?

Это ужасное чувство, когда физически ощущаешь, как кровь стремительно приливает к щекам. Не советую.

— За километр видно, — равнодушно бросил я, хотя, очевидно, в действительности сильно разнервничался.

— А если серьезно, то я и сам не знаю. С детства так. Я не наркоман, честное слово! — в подтверждение своих слов Герман положил руку на сердце.

— Ну слава богу, — я вздрогнул от неожиданности, так как голос принадлежал Евгению Павловичу, который незаметно подкрался сзади и прервал нашу светскую беседу. — Антон, ты привел к нам друга?

— Он сам пришел, — недовольно проворчал я. Параноидальная мысль о его свитере не давала мне покоя.

— Я сам пришел, — дружелюбно улыбнулся Герман и представился преподавателю. — Надеюсь, я купил все, что нужно.

— Раньше рисовал?

— Нет, но у меня с собой вдохновение и огромное желание обучаться, — продолжал улыбаться парень, излучая уверенность и непоколебимость.

— Я понял. Но в таком случае тебе лучше записаться в группу к новичкам. Здесь более продвинутые ребята.

— Я понимаю, — не растерялся Герман. — Но думаю, что хотя бы первые занятия со мной должен провести Антон. Он меня на это вдохновил, боюсь, что без него могу растерять весь запал.

Эти слова стали для меня полной, хоть и приятной неожиданностью, но я быстро взял себя в руки и посмотрел в глаза Евгению Павловичу таким взглядом, что он точно должен был понять мой посыл.

Преподаватель долго вглядывался в наши лица, будто обдумывал, не шпионы ли мы из какой-то другой студии, но в конце концов сдался и вынес решение:

— Ну хорошо. Раз вы уверены, что вам обоим так будет лучше — можете приступать.

Я преисполнился такой радости, словно мне сообщили, что Витя переехал на другую планету.

У меня было целых два часа наедине с ним. Возможно, мой последний шанс наладить с ним контакт.

— Ну что, с чего начнём? — счастливо заулыбался Герман. — Научишь меня рисовать картины маслом?

— Какое масло? — засмеялся я. — Простой карандаш. О большем пока можешь даже не мечтать.

Герман надул свои тонкие бледно-розовые губы, которые мне нестерпимо захотелось погладить большим пальцем, а потом и языком. О боже, знал бы он, о чем я думаю, давно бы уже пятками сверкал.

Мы начали с основ. Рисовали простейшие фигуры. Ярко выраженным талантом к рисованию Герман не обладал — его круг был похож на все что угодно, но только не на круг. Но несмотря на это, я был готов вставить эту чудесную картину в рамочку и повесить у себя над кроватью.

После часа наших мучений мы решили немного побаловаться. Герман нарисовал убогое здание с огромным количеством окон, а рядом высокое дерево с кривыми ветками.

— Эй, вообще-то это Эрмитаж! — возмутился Герман. — А рядом Ростральная колонна.

— Рядом с Эрмитажем стоит Александровская колонна, вообще-то, — почесал я затылок. Мне неловко было его исправлять. Во второй раз уже, между прочим.

— Я художник. И я так вижу. У нас тут творчество, если ты не забыл. А в творчестве что главное? Верно — фантазия.

Я засмеялся и закатил глаза к потолку.

Эти пара часов прошли для меня так счастливо и беззаботно, что я и не заметил, что уже пора уходить. Я заметно расстроился, но Герман подумал, что это усталость.

— Я тебя утомил, да?

— Совсем нет, мне даже понравилось, — улыбнулся я. — Буду ждать на следующем занятии.

— Эй, ментор, не переусердствуй с энтузиазмом. Иначе ученик слишком быстро превзойдет своего учителя.

— Ну... — в сомнении протянул я. — Это ой как вряд ли.

Герман на это вздернул брови и округлил глаза:

— Мне показалось или кто-то не контролирует свою самооценку? Я бы на твоём месте не был так категоричен. Ты видел? Мы только начали, а я уже такие шедевры наваял.

Я прыснул со смеху и не заметил, как мы уже вышли из студии и неторопливо шли к остановке.

— Может, прогуляемся? — предложил Герман. А затем торопливо добавил: — Если ты не спешишь, конечно.

Дыхание перехватило. Я отрицательно замотал головой с такой яростью, что ещё немного, и она бы сорвалась с плеч и отлетела в ближайшие кусты. Словно боялся, что Герман внезапно передумает или скажет, что пошутил. С какой такой стати ему со мной таскаться, если вместо этого можно потратить свободное время на куда более приятные или полезные вещи.

Но Герман облегчённо улыбнулся, будто боялся, что я могу отказать.

Мы неторопливо прогуливались по центру города, болтая обо всем подряд. Мне было неважно, на какие темы с ним говорить. Хоть о живописи девятнадцатого века, хоть о бомжах, скучковавшихся на лавочке в парке, лишь бы его голос не утихал надолго.

Говорят, что люди делятся на два типа: тех, кто слушает, и тех, кто говорит. Я однозначно относился к первому и был этому несказанно рад, поскольку молчать Герман совсем не умел.

— Витя твой брат? — вдруг спросил он, хотя я уверен, что он знал ответ на этот вопрос.

Мы обосновались на скамейке, которая пряталась в тени высокого широкого дерева. Терпеть не могу сидеть под деревьями, вечно боюсь, что какая-нибудь блядская букашка свалится мне за шиворот.

— Ну да, — безэмоционально ответил я, не желая вдаваться в подробности. — Неродной.

Для надёжности я накинул на голову капюшон, таким образом обхитрив мелких паразитов.

— Сочувствую. Извини, конечно, но он просто пиздец.

— Знаю, — вздохнул я. Знаю, как никто другой.

— Как вы вообще уживаетесь? Ты такой спокойный и рассудительный. А он...

Я неоднозначно пожал плечами и натянуто улыбнулся.

— Достаёт тебя? — Герман засунул руки в карманы своей джинсовки и катал по земле камушек носком кроссовка. Волосы его трепал теплый ветер, а выражение лица с беззаботного и оживлённого сменилось на задумчивое.

— Как и всех вокруг, — неопределенно ответил я, не желая развивать данную тему.

Я никому никогда не рассказывал о наших с Витей отношениях, тем более не жаловался. Смысла в этом я не видел, нытье ситуацию не исправит, поэтому остаётся только ждать. Ещё немного, и весь этот кошмар с Витей в главной роли закончится.

— Если что вдруг, то ты мне скажи, — он взглянул на меня совершенно серьезно, без смешинок и задорных огоньков в глазах. И это было непривычно. Поэтому я сумел лишь кивнуть.

Герман тут же заметно расслабился и знакомо улыбнулся.