⋆ ๋𝑇𝑎𝑦𝑛𝑎 𝑠𝑒𝑚𝑦𝑖 𝑉𝑢𝑙𝑓𝑜𝑟𝑑𐙚

Причал был полон суеты, но маленькая группа стояла обособленно, словно в аквариуме тишины. Элизабет, Родерик, их мать Элеонора и служанка Сара — все собрались здесь, чтобы попрощатся.

Воздух был густ от запаха морской соли, смолы и невысказанных слов. Элизабет, пряча дрожь в пальцах, сначала подошла к Саре. Обняв девушку, она наклонилась к её уху.

— Я буду писать тебе, — прошептала она так, чтобы слышала только Сара. — Пожалуйста, отвечай. Я буду спрашивать не только о себе... но и о том, как ты. И как они.

В её голосе звучала мольба, выдававшая всю глубину одиночества, которое она ждала впереди. Сара лишь кивнула, сжимая в ответ её руку, — немое обещание, которого так отчаянно хотелось Элизабет.

Затем она повернулась к матери. Элеонора Вулфорд стояла недвижимо, её лицо было бледным маской спокойствия, под которым бушевали материнские эмоции. Элизабет обняла её, чувствуя, как худенькие плечи матери напряглись, а затем обмякли в этом объятии.

— Береги себя, дитя моё, — выдохнула Элеонора, и её голос дрогнул, нарушая ледяное спокойствие. — Пиши... обо всём.

— Мам... — голос Элизабет внезапно стал тихим и по-детски уязвимым, каким не был с самого утра. Она отстранилась, глядя в глаза матери, полные непролитых слёз. — Почему я еду сама? Почему ты или Родерик не со мной? Почему... почему это должно быть именно так?

Элеонора ахнула, будто от внезапной боли, и её взгляд метнулся в сторону, где в отдалении стоял Родерик. Она сжала руки дочери, и в этом жесте была вся её несвобода и отчаяние.

— Иногда... решения, которые принимаются для нашего же блага, кажутся нам самыми жестокими, — прошептала она, избегая прямого ответа. — Это... необходимость, Элизабет. Поверь мне.

Но по тому, как её пальцы судорожно сжали пальцы дочери, Элизабет поняла — мать знает больше, чем говорит. И это молчание ранило больнее, чем любой гнев отца.

Напоследок она ещё раз крепко, почти отчаянно обняла мать.
— Я люблю тебя... — прошептала она, прижимаясь к материнскому плечу. — Береги себя, пожалуйста.

Отстранившись, она сделала глубокий вдох, и направилась к брату. Остановившись перед ним, она скрестила руки на груди, но в её глазах, вопреки всем усилиям, читалась незаживающая обида.

— Ну что, кланкорожый, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Обнимешь сестру на прощание? Или твоё амплуа холодного циника не позволяет таких сентиментальных слабостей?

Родерик смерил её долгим взглядом, в котором боролись насмешка и что-то более сложное — тоска, досада, а может, и забота. Наконец он тяжело вздохнул.

— Только потому, что иначе ты будешь ныть всю дорогу до Австралии, — буркнул он, но его объятие было на удивление крепким и тёплым, длившимся дольше, чем можно было ожидать. — И попытайся там не натворить дел, — добавил он уже тише, наклонясь к её уху. — Хотя с тобой это невозможно. Просто... пиши, ясно?

Он отпустил её, и его лицо снова стало маской безразличия. Но в этом мимолётном объятии Элизабет почувствовала всё, что осталось невысказанным. она встала на цыпочках и коротко поцеловала его в лоб и прошептала.

 — присматривайся за родителями. И если получится приезжай ко мне в Австралию — Вздохнув, она повернулась и направилась к трапу, не оглядываясь, чувствуя на спине их взгляды — тревожный материнский, верный служанки и тяжёлый, невысказанный братский.

Не оборачиваясь, чтобы они не увидели дрожи в её подбородке, Элизабет взошла по шаткому трапу на палубу. Она чувствовала каждым нервом, как за её спиной застыли три пары глаз. Короткий свисток, крики команды, и корабль медленно, словно нехотя, начал отдаляться от причала, разрывая последнюю тонкую нить, связывающую её с домом.

Только когда берег стал терять чёткие очертания, а фигуры на нём превратились в едва различимые тени, она позволила себе обернуться. Ветер трепал её волосы и высушивал на глазах навернувшиеся слёзы. И тогда, глядя на удаляющийся, похожий на игрушечный город, она улыбнулась. Это была не весёлая улыбка, а улыбка обречённой, полная горечи и решимости. Улыбка, за которой скрывалось обещание, данное самой себе: что бы ни ждало её впереди, она больше не будет той, кем была.