На обочине жизни
Ох-ах, мне вот море да звезду бы,
А мне снится, как во рту моём все выпадают зубы
— Вы ничего не хотите мне сказать? — Герман Алексеевич напряжен каждой клеточкой тела и взгляд его темно-карих глаз мечется по каждому из нарушителей, но останавливается на Алисе, а Литковской мгновенно кажется, что это было её предложением и затеей. — Вы не помните правил нашего заведения?
Девушка закусывает губы до боли, заводит руки за спину и сжимает меж собой пальцы сильно, до побеления. Ей страшно думать о том, как много в Германе терпения. Она бы так не смогла. Не смогла закрывать глаза, не смогла прощать выходки, не смогла спокойно реагировать.
Волчонку казалось, что его приручили. Волчонок ошибся.
Алисе Литковской не стать хранительницей очага и идеальной женой. Ей не рассказывать сказок, ей не петь колыбельных и не получать цветов (подарок, знаете ли, бесполезный). Ей только совершать ошибки и учиться на них, пить дешёвый алкоголь, целоваться с кем-то на тусовках и прожигать свою юность так, чтобы после всё тело ныло и ломало.
Но сейчас её раскручивает вихрем напряжения, берёт и ломает, сносит, как карточный домик. Лиса вся сжимается в комок и не расслабляется даже тогда, когда Таир, весь такой отчаянно-смелый, загораживает её собой и собирается держать слово. Все смотрят внимательно. У Литковской сердце ухает куда-то вниз и трещит по швам. Она бы и не прочь взять его за руку в знак поддержки, но не позволяет ей что-то. Внутренний блок, внезапно образовавшийся, стоило им вернуться в стены центра. Она хочет сказать «спасибо». Хочет сказать, что ценит его заботу. Хочет сказать, что он ей безумно важен, но молчит, глупая до ужаса и совсем не осознавающая, как это можно преподнести.
Алиса не умеет говорить. Алиса умеет делать.
— Мы признаем свою вину, — Бикилу не заходит издалека и не юлит, говорит чётко и ясно. Девушке кажется, что это он должен быть старостой. — И готовы понести наказание.
И она смотрит на него то ли с удивлением, то ли с восхищением. Сжимает пальцы рук меж собой, кусает губы, пока оторопь клубится под рëбрами, вылизывая нутро дочиста. Алиса стискивает зубы и старается сглотнуть как можно тише, но ей думается, что её услышит каждый человек в помещении.
Герман Алексеевич прикрывает глаза, устало массируя зону между бровями и, в полной мере недовольный, говорит:
— Покиньте помещение все, кроме Алисы, — мужчина берёт в руки ручку, отбивает ею замысловатый ритм. — Я ещё успею поговорить с каждым отдельно.
И все уходят, а она остаётся. Впервые в жизни растерянная, практически сжимающаяся от страха, впервые в жизни человечная настолько, что зубы сводит. Герману хватает одного кивка головы, чтобы этот ходячий вихрь проблем молча уселся на стул. Они молчат. Он — ждёт от неё чистосердечное, она — сразу выговор, чтоб обрубить всё это на корню.
— Ты мне расскажешь, что происходит? — директор решается говорить первым.
— Ничего, — Лиса смотрит с боязнью и волнением, но упрямо твердит заученное до боли в гортани «ничего», повторяя это, будто заедающая пластинка. — Ничего не случилось.
Из грудины выходит только болезненный выдох. Герман глядит на бродячего щенка, сидящего перед ним — таких нельзя пинать в живот, таких надо ласкать, любить, гладить, давать есть с рук и целовать в мокрый нос, да этот щенок тебе руку по локоть оттяпает, а потом положит рядом и скажет, что «оно само». Алексеевич сжимает ручку. Точно таким же, знаете ли, был Антон Вадимович, по прежнему смотрящий на всех, если приглядеться, волком.
У брошенных детей этого не отнять.
Только если у Антона никого не было, то Алиса оказалась брошена куда-то на обочину жизни при живых родителях, откинута, как ненужная игрушка, выпотрошена до последней капли.
— Почему вы покинули территорию центра посреди учебного дня?
— Я не знаю, что вам сказать, — ответ последовал незамедлительно и был донельзя правдивым. Литковская действительно не знала.
— Что ж, — Герман вздыхает очередной раз за этот день. — Пожалуй, тебе будет интересно знать, что не я один за тебя волновался, — рука мужчины указывает куда-то в сторону и когда Алиса поворачивает голову, то удивление сковывает всё тело в тиски.
На небольшом диване, смотря на Лису точно как на дезертира, расположился Платон, уместив ногу так, что голень оказалась на колене. Руки парня были сплетены в замок, а брови, сведенные к переносице, полностью выдавали недовольство. Алиса сглотнула.
Он всё это время был здесь.
— Герман Алексеич, — Егор обращает взор к директору центра. — Мы можем идти?
— Идите, — на выдохе кивает он. — Занятия уже вовсю идут.
Кивая в знак благодарности, Платонов встаёт и покидает кабинет. Девчонка выходит за ним.
***
— Я волновался за тебя.
Голос Егора звучит хрипло и прокурено, калëным железом клеймит сознание Алисы, оставляет нерушимый след стыда и желание провалиться под землю. Она правда не предупредила Платонова, который точно себе места не находил после пропажи. Ситуация вообще паршивая вырисовывается: после того, что произошло в доме Платоновых ребята не виделись практически весь день, а тут Литковская, никого не предупреждая, просто исчезает.
Любой бы заволновался.
А она стояла и не знала, какие слова можно подобрать в собственное оправдание. Не было этому оправдания. Это подростки понимали с удивительной ясностью, но Егору стоит отдать должное, ведь держится он прекрасно. Он не орёт и не срывается, как Миша, не вжимает в стены, не тянет за одежду. Егор в корне другой и от этого ещё страшнее, потому что такая реакция — хрен предугадаешь, что он может выкинуть.
Но девушка почему-то уверена, что он не ударит. Не осмелится.
— Прости, — ограничилась только этим.
Егор выкинул сигарету, подошёл к девушке, встал впритык и сгреб в охапку, смыкая в крепких объятиях. Носом уткнулся в основание шеи, вдохнул глубоко и закрыл глаза. Спокойствие окутало с головой, как облако из сахарной ваты, въелось в подкорку мозга, заставило дурные мысли и волнения уйти прочь. Платон задел губами чувствительную кожу, прижался к ней, но целовать не стал, только пробубнил.
— В следующий раз, если вдруг задумаешь съебать — зови меня. Компанию составлю, — выпрямился и с усмешкой отстранился, будто и не делал несколько секунд назад ничего. — А сейчас беги, у ваших химия, — и головой повертел, чтобы убедиться, что их никто не видит.
— Змей, — пробурчала Алиса, коснувшись ладонью шеи. Может, ей показалось, но кожа была до ужаса горячей. — Ты когда-нибудь получишь в жбан, — и, развернувшись на пятках, покинула улицу под пристальный взгляд карих глаз.
***
— Это поддаётся законам логики? — Таир усмехается, рассиживая прямо на футбольном поле. Рядом, жертвуя собственным пальто для Алисы, примостился Костя прямо на траве, а Литковская, сидевшая между парнями, усмехалась, смотря туда, где Кирюша Хворостовский, матерясь, чесал затылок.
— Кирилл у нас вообще законам логики не поддаётся, — усмехается Крылов, щуря глаза и не замечая, как Лиса уселась к нему плечом к плечу. — Дебил.
— Ну, — беззлобно цыкнула Литковская. — Полез человек на дерево, котом себя возомнил. Чего уж тут сделаешь?
— Человеку семнадцать лет, — не согласился Константин, поправляя чернявые волосы. — А он всё такой же ребёнок, как в пять лет.
— Вы были знакомы с ним с пяти лет?
— Я — нет, — хмыкнул юноша. — А вот Вероника — ещё как да. Более того, — Крылов поправил рукава рубашки. — Они расстались год назад.
И Алиса с трудом представляет, как бы смогла она держаться спокойно в такой ситуации. Видеть человека, с которым вы разошлись каждый день — это, пожалуй, девятый круг ада, а Вероника и Кирилл прекрасно держатся, ещё и заимели довольно неплохие взаимоотношения.
И кареглазой до ужаса приятно, что ребята ей доверяют и делятся подобным.
Они вновь молчат, вновь думают и сравнивают. У Алисы волнение падает куда-то в низ живота заледенелым комом, а Костя кладёт руку ей на плечо, интересуясь деликатно, но всё же не пытаясь юлить.
— Герман сильно ругал?
— Вообще нет, — этот разговор такой глупый и детский, что Литковская улыбается. В кармане вибрирует телефон. — Секунду, — рыжая мешкает и вытягивает гаджет, а на экране вызов от контакта «мать». Лиса никуда не отходит, никого не стесняется и потому тут же отвечает на звонок. — Алло?
Мальчишки неловко ерзают на своих местах, пока женский голос в трубке что-то довольно и восторженно болтает. Что конкретно — парни разобрать не могут, всматриваются в выражение лица Алиски, но от этого становится ещё непонятнее. Сначала она хмурит светлые брови, закусывает нижнюю губу и сжимает телефон крепче, явно выражая недовольство, но спустя пару реплик расплывается в довольной улыбке.
— Раз уж дома мы поговорить не сможем, я спрошу так, — Литковская-младшая набирает в грудь побольше воздуха и решается. — Можно я завтра к бабушке поеду? — и снова кусает губу, когда получает шквал вопросов. — Да, учёба нормально. Асмодея найду, кому отдать. Все контрольные, если будут — сдам, — и снова довольная улыбка. — Спасибо.
Когда разговор прекращается, а телефон убран в карман, парни, нетерпеливые, начинают допытывать.
— Чего там, ну?
— Что сказала?
— Что спрашивала? —
Стоп, — и оба разом замолкают. — Я еду к бабушке на ближайшую неделю, — Алиса довольно улыбается. — Так что тут без меня.
— А контрольные? — Бикилу в непонимании выгибает бровь, но Костя говорит до того, как Литковская отвечает:
— Я возьму это на себя, — Крылов подмигивает Лисе лукавым глазом и на дне его зрачка приплясывают смешливые искорки, а при улыбке на лице вырисовываются две ямочки. — Так что не переживай.
Она готова благодарить этих ребят за всё. За поддержку, за помощь, за насыщение её скудной жизни целой палитрой красок, но вместо всего этого только вздыхает, не прекращая улыбаться.
— Пойдёмте уже, помощники, — и встаёт.
***
И сколько бы не твердил Бикилу, что Хворостовский законам логики не поддаётся, сам он был ничуть не лучше. Раздобыв неведомо где нитки и иголку, Таир старательно стал вышивать на алисовском рюкзаке звёздочки, кубики и всякую бессмысленную всячину. Алиса была не то чтобы особо против, но наблюдать, как человек вышивает на подоконнике в коридоре — как минимум странно. Особенно, когда несносный историк выставил за дверь. И чего ему не понравилось? Подпирая голову кулаком, девушка скучающим взглядом обводила каждую трещину в пол, задумчиво закусив губу.
Новость о том, что матушки дома не будет, не приносила никакого удовольствия. Как бы ни старалась мириться Алиска с появлением в жизни Анастасии Игоревны ухажëра, но ревность, глупая и детская, брала своё, нещадно дербаня подростковую душу.
Может, Анастасия Игоревна и не самая лучшая мать, но Литковская её любила.
— Я закончил, — Лиса дёрнулась от таировского голоса, будто кипятком облили — настолько неожиданным было нарушение тишины. — Всё нормально?
— Да, — девчонка подвинула к себе рюкзак и стала рассматривать результаты творческих порывов товарища. На лямках во всей красе перед ней предстали звёздочки от жёлтого цвета, до мятного. — Ты никогда не думал идти куда-то в сферу шитья?
— Не, — качнул головой юноша. — Я слишком бездарь, — и продолжил говорить до того, как Алиса сожрет его с потрохами за такие речи, убеждая Таира в его же восхитительности. — Группа «Б», кстати, у входа сейчас. Хочешь проведать?
— Думаешь, будут рады видеть? — Алиса с сомнением косится на товарища, но Таир выглядит настолько спокойным, что это внушает уверенность и ей.
—А почему нет? — хмыкает темнокожий. — Вы друг другу не чужие. Дерзай.
Она бы прибила Таира. Прихлопнула, как назойливую муху, размолотила в мелкую крошку. Потому что нельзя так. Нельзя оказывать такое сильное влияние на людей, нельзя заставлять чувствовать её, Алису Литковскую, которую даже старшее поколение не смогло сломить, ведомой. И всё равно ведь пошла. Собрала сопли на кулак, успокоила с переменным успехом грохочущее в груди сердце и двинулась к ним. Только рыжая макушка Никиты, с каждым шагом становящаяся всё ближе, обухом била по голове.
Что им вообще сказать?
Извечная проблема — разговор. Литковская правда не умела разговаривать, чувствовала себя неловко при общении, пусть и старалась всегда выделяться напускным бойким нравом. Только говорить ей не пришлось — приближение к компании заметил Виленский и не удержался от комментария. Более того, он даже не собирался сдерживаться.
— Кого это к нам занесло? — на мальчишеском лице сияет скользкая, противная усмешка. — Сама Алиса Литковская перед нами. И как тебе там? — кивок головы пришёлся в сторону, мол, «ага, ну вот именно там, с группой «А», да». — Охуенно?
Такой реакции Лиса и боялась. Сглотнула как можно тише ком в горле, забегала глазами по другим ребятам, ожидая хоть какой-то помощи, но они молчали. Еле как успокоилась, зажав уверенность в железных тисках. Стоит помнить, что это обычная модель поведения рыжего засранца.
— Не пизди, — цокнула языком девушка. Рюкзак с таировскими нашивками приземлился на ступеньку. Алиса уселась рядом. — Не просто так я туда перешла.
— Да? — иронично протянул рыжий. — А чё такое случилось?
Литковская молчала и тогда, вдыхая со всей усталостью, что только может быть, вмешивается Женя. Лиса готова упасть ей в ноги за решение принять участие в зарождающейся перепалке, которая чёрт знает, чем могла кончиться.
— Ну правда, чё ты накинулся? — толстушка приземлилась рядом с бывшей одноклассницей и положила руку ей на плечо. — Пришла, всё-таки.
— Ага, — фыркнул носом юноша, закурив. — Не прошло и года.
— А ты чё, — Алиса сомкнула руки в замок и прищурилась. Повернула голову в сторону Виленского. — Скучаешь?
Она ждала чего угодно: насмешки, подкола, язвительного «ага, щас», но никак не молчания. Никита поразил её, когда нахмурился, отвернулся и сделал затяжку. Впервые в жизни при общении с ним Лиса растерялась.
Реально скучает, что ли?
Они так давно не общались, что стали практически чужими. Все разом. Заимели какие-то свои проблемы, закрылись в себе, ушли в самокопание и теперь двух слов связать не могли. Алисе до рези в глазах больно на это смотреть.
— Что нового у тебя происходит? — Тихонов всегда был мальчишкой на удивление сообразительным и Литковская не знала, чем бы закончился её поход к бывшим одноклассникам, если бы не его вопросы. — И я щас без задней мысли спрашиваю, — Лиса усмехается уголком губы. И откуда здесь такое простодушное чудо? — Правда интересно.
— Ничего, — ответ был правдивым до невозможности. Ничего правда не происходило. — Завтра с утра укатываю к бабушке. Если что, скажите Егору, лады?
— Да куда мы денемся? — Макс улыбается лучезарно.
Алиса, не сдержавшись, улыбается в ответ.
— Вот спасибо.
***
— У тебя тут круто.
Голос Таира эхом отскакивает от стен алисовской комнаты, пока в спортивную сумку, куда мог бы, казалось, поместиться весь центр, комком летели вещи. Литковская была настолько воодушевлена и хотела увидеть бабушку, что даже не задумывалась о такой мелочи, как шмотки. Так что складывать всё это взялся Бикилу, рассматривая каждую футболку и отмечая про себя, что Алиса очень любит объёмное.
— А родители у тебя где? — он стоит к однокласснице спиной и не видит реакции, но очень удивляется до жути простодушному:
— Развелись, — Лиса не видит, куда кидает свои пожитки и ярко-красные шорты, больше похожие на шаровары, все-таки прилетают в Таира. — Мать сейчас со своим начальником сошлась, а отец... — вот тут-то возникло секундное молчание. — Не поддерживает никакую связь, у него новая семья.
Бикилу прискорбно вздохнул. Это было грустно, печально и ещё кучу подобных синонимов, но в то же время он восхитился своей подругой. Сильная, девушка латала себя каждый день и сейчас благодаря этому является той, кем стала. С ранами, затянувшимися и не очень, с треснувшими краями, но всё ещё стоящая позади него и продолжающая выбирать вещи. Не лежащая в земле на корм червям с порезами на руках, а живая.
Эта девочка, как думает мулат, достойна если не высших похвал, то хотя бы простого уважения.
— Не хочешь закупиться новыми вещами? — перескакивает юноша с темы на тему, потому что так, кажется, всё же легче. — А то, как я погляжу, — длинными пальцами он чуть отогнул сумку, чтобы получше видеть её содержимое. В голосе скользнула насмешка. — Здесь всё плохо.
— Не бузи, — усмехается Лиса, закрывая тумбу. Поворачивается к парню лицом и наблюдает, как он продолжает складывать вещи. — У меня охуенное шмотьë.
— Твоё «шмотьë», как ты выразилась, напоминает вещи моего бати, — Таир улыбается, продолжая подкалывать. Прекрасно знает, что на такое Алиса не обидится. — Ты завтра утром уезжаешь?
— Ага, — хмыкает Лиса, пока тот застегивает сумку. — Проводить надумал?
Парень жмёт плечами.
— Если хочешь.
А потом они пьют чай, разговаривают одновременно ни о чём и обо всём, Бикилу рассказывает, что его любимая книга — «Чучело» Железникова, что ему до ужаса нравятся черничные кексы и что он терпеть не может мёд. Алиса позволяет себе расслабиться, улыбается во весь рот, смеется с глупых шуток и каждый раз прерывает идиотский порыв обнять.
Таир Бикилу совмещает в себе доброту, которая во всей вселенной не поместится и Лиса понятия не имеет, чем его заслужила. Чем заслужила Егора, Костю, Женю и всех остальных ребят. Непростых, клыкастых, курящих дешёвые сигареты, но ставших по-настоящему родными.
Они сползают на пол, рассиживают посреди кухни, скрещивают тонкие запястья-лодыжки-пальцы в полумраке помещения, высматривают фигурку заснувшего на стуле Асмодея и улыбаются от тусклого света уличных фонарей, толком не освещающих помещение. На улице уже давно темень, Таиру бы пора домой, но он сидит у Лисы радостный, как ребёнок и говорит. Много-много говорит.
— Знаешь, — Лиса едва улавливает его улыбку взглядом, но на интуитивном уровне ощущает, что он действительно улыбается. — А я в детстве самокат хотел. Не велосипед, не мопед, а самокат, — послышался полный странной горечи смешок. — Я вырос, купил кучу скейтов, несколько раз гонял на мотоцикле, а самоката у меня по прежнему нет, представляешь?
И когда их руки ещё теснее сжимаются, Алиса хочет пообещать, что купит ему самый лучший самокат.
— А я... — запинается на полуслове. — Не знаю, чего хотела.
А действительно, чего? Семью нормальную? Детство счастливое? Друзей?..
И они оба встретились с перебитыми сердцами и жизненным опытом где-то на обочине той самой хваленой жизни. Один с мечтой о самокате, а вторая — с полным непониманием своих же чувств.
— Чего бы ты не желала, — Таир гладит подушечкой пальца костяшки. — Я уверен, сейчас у тебя есть всё и даже больше.
Алиса неуверенно, с сомнением кивает. Может быть, он прав. Прав как никто другой.