Пожизненная привязанность
И как найти себя в этой вселенной,
Среди людей болтаясь оголенным нервом?
За окном была уже полнейшая чернь, только огоньки в окнах многоэтажек светились, будто светлячки, маленькими точками тянулись в никуда, да шум проезжающих машин доносился через приоткрытое на проветривание окно. Алиса, закутавшись в цветастый плед, расселась на платоновском столе, всё также без майки, с чёрным спортивным топом вместо бюстгальтера. Она задумчиво глазела прямо в темноту наступающей ночи, пальцами оглаживая проступившие на шее засосы. Алкоголь из головы выветрился удивительно быстро и черепную коробку оккупировали мысли о Мише и его поступке.
Осознавать, что их тогдашний разговор на балконе в квартире Грачёвых — даже разговором не назовёшь — монолог Миши был до ужаса обидным, скребущим старые раны, уничтожающим и загневающим изнутри, было мерзко. Но самое паршивое — он был последним. Знай Литковская в тот момент, что друг, с которым они дружили долгих пять лет и прошли больше, чем типичное «огонь, вода и медные трубы», она бы обязательно осталась. Схватила его, пьяного, глупого, измельченного в мелкую крошку, подняла на ноги и прямо в лицо сказала, что любит до ломающегося свода рёбер и судорог.
Исправить ничего больше было нельзя. Алиса проверила несколько раз: парень удалил страницы во всех соцсетях, а трубку не поднимал. И сейчас единственное, что сделала рыжая, так это накинула плед на дурную голову, аки какая-нибудь Марья из сказок, и принялась так сидеть. Голос Егора, лежащего на кровати и до ужаса обеспокоенного, вывел из транса.
— Алис, — парень приподнялся на локтях и обнажённую грудь обдала прохлада. Свою футболку Платонов не искал, как и Лиса майку. В такой темноте ничего не найдёшь. — Ты чё?
— Ничего, — буркнула девушка себе под нос. — Всё нормально, — и поняла, что наврала.
С Егором подобное не прокатило. Он поднялся, за долю секунды оказался у стола, на котором сидела Алиса, уселся на него и сгреб девушку в охапку, от резкости Лиса впечаталась носом в худую мальчишечью грудь. Удар вышел не слишком сильным, но нос неприятно тянуло притупленной болью, однако девчонка не сказала ни слова, а только продолжила так сидеть, вдыхая аромат хвойного геля для душа, исходящего от чужой кожи.
Они просидели так примерно с полчаса. Синхронно перестали дышать, когда входная дверь скрипнула и в квартире, предположительно, появилась бабушка. К удивлению ребят, пенсионерка не стала вламываться в комнату к внуку, пробурчала что-то про «хоть бы предупредил» и, как подумалось Алисе, убрала её обувь, но утверждать этого, находясь в комнате у Платона, она не могла.
— Удивительно, правда? — тихо усмехнулся Егор, когда в жилище Платоновых наступила тишина. — Я думал, она залетит и будет выяснять, чем мы тут таким занимаемся.
— Хорошего же ты мнения о своей бабушке, — подкольнула рыжая. Егор же только носом фыркнул и тут же посуровел.
— У нас всегда так.
Жалость к Егору закостенела где-то в животе — не сглотнуть. Алиса мало понимала, как Платонов, не имея рядом близкого человека, живёт, но он справлялся со всем этим. И справлялся довольно хорошо. Им нельзя было не восхититься.
— Пройдет, — улыбка, вымученная и уставшая, коснулась лица девчонки. — Всё проходит.
***
Но рыжая не знала, когда пройдёт удушающее чувство тоски по Мише. И сейчас, сидящая за партой и смотрящая на свинцовые тучи, она не могла подобрать слов, что красочно и в полной мере описали бы её состояние. Будто остался ты один посреди бескрайнего океана, а всё, что у тебя есть — хлипкий плот, часть которого едва-едва держится. Но сколько бы не грустила Лиса, она прекрасно знала, что это не океан — лужа. Только бы свыкнуться с мыслью, что одного из близких людей рядом не будет.
И тогда она переплывет, перетянет, забинтует раны.
Только пока жизнь пестрила обилием серых красок, а Алиса всегда рисовала слишком плохо, чтобы пытаться что-то исправить. И никого к себе не подпускала. Ловила сочувствующие, внимательные, недоуменные взгляды, но молчала, делая вид, что всё хорошо. Даже Таир, не желавший ничего такого и пытавшийся просто подсунуть шоколадку, был отправлен восвояси, а если точнее — на заднюю парту. Литковская класс не покидала. На перемене после первого урока даже курить не бегала — не до этого было. Только сидела и грустно просматривала в окно, как та самая Алëнушка с картины Васнецова — на воду. Даже не подозревала, что Бикилу крутился рядом, как уж на сковородке. И парню в один момент надоело: он вернулся на своё законное место, подпирал голову кулаком и прожигал девичью спину внимательно-насмешливым взором.
— Ну, царевна Несмеяна, так и будем грустить? — мулат приподнял уголки губ, разглядев на чужом запястье свою сову, ставшую подарком не так давно. — Или поделишься, всё ж таки, ситуацией?
— Слушай, — Алиска раздражённо втянула носом воздух. — Не капай на нервы, шут гороховый. Без тебя тош... — и была оборвана на полуслове. Суставчатые пальцы Таира принялись нещадно щекотать девичьи бока, а рыжая тут же залилась смехом на весь пустующий класс. — Пусти!..
Признаться, Литковская ни разу щекотку не любила: в таком состоянии Алиса себя вовсе не контролировала и тот, кто решился на отчаянный шаг пощекотать, мог остаться с фонарём под глазом и, как считала рыжая бестия, абсолютно заслуженно! Она пресекала даже какие-никакие попытки Егора, но сейчас, будучи в полной неготовности, дать отпор не могла.
Но Таир прекратил издевательство так же внезапно, как и начал. Лучезарный, искрящийся и довольный собой до предела, выпалил.
— Ладно, химера! — отмахнулся парнишка от подруги. — Что с тебя возьмёшь?
— А я тебе об этом давно говорю... — с насмешкой в голосе тянет Лиса. И всё-таки, после бикиловской проделки она заметно преобразилась. — Вот увидел бы Платонов, подумал невесть чего...
— Да-а, — протянул темнокожий. — Твой бы Цербер мне голову откусил. Только дреды б потом собирала.
Уголок девичьей губы пополз вверх в усмешке. Егор никогда не был замечен Алисой в приливах ревности, но рыжая как-то интуитивно чувствовала, что такие игрища с Таиром он бы точно не одобрил. Но Литковская, меняясь внешне и внутренне, успешно шла по пути того, чтобы ставить выше других людей себя и свои ощущения, так что если Платонов начнёт усиленно фестивалить — рыжая непременно его оставит, а навсегда или нет — зависит от ситуации. Уперевшись худыми лопатками в деревянную спинку стула, кареглазая уперлась взглядом в стену, залипая на какой-то одной точке. Мулат, заметив за подругой сия действо, принялся смотреть туда же, но не нашёл ничего интересного в обычной классной доске.
— Зелёный, Алис, успокаивает, — еле сдерживая смешок, протянул парень. — Но тут, — длинный палец был направлен в сторону доски. — Он меня всегда напрягал.
— Может, потому что ты нихуя не уч...
— Золото, — тут же цокнул Таир, стараясь прервать почти начавшийся поток нравоучений. — Не будь как мои родители, молю.
Что за история с родителями Таира, Алиса не знала, да и знать не хотела. Парень явно не любил распространяться о родичах и единственное, что услышали от него ребята — живёт он с тётей, а мать с отцом в постоянных командировках, зарабатывают на жизнь тяжким трудом.
Литковская, в общем-то, вопросов не задавала.
***
Кто бы что ни говорил, а настроение рыжеволосой в компании ребят терпело улучшение. Пока группа «А» сидела на уроках, на улице успел пролить дождь и сейчас подростки, прямиком на большой перемене, стояли на заднем дворе, выкуривая сигареты. На плечах Лисы, подрагивающей от противного ветра и холода, покоилась кожанка Кирилла Хворостовского, Ульяна закуталась в пальто Кости, приобнимающего её за талию, а Вероника отказалась от таировской спортивки. Остальная часть группа разбрелась где-то по территории центра.
Небо заволокло серыми тучами, ветер, будучи северным и чаще всего носящим за собой только лютую холодрыгу, не предвещал ничего хорошего, а шестёрка из тинейджеров, прижимаясь друг к другу худыми боками, тщетно пыталась согреться. Вероника дула на озябшие ладони и уже через пару минут после сия действа прижималась к Бикилу спиной, пока он стоял и смотрел куда-то на проезжую часть, от которой их ограждал только забор. Алиса скосила взгляд карих глаз в сторону Ульяны и ничуть не удивилась, обнаружив Ермолаеву в крепких объятиях Константина Крылова. И только они с Кириллом стояли, как брошенки, чувствуя себя явно лишними.
— Ну... — парень почесал тёмный затылок и распахнул руки для объятий. — Давай, что ли?
Лиса сомневалась недолго и уже через несколько секунд сжимала тело одноклассника в объятиях, ткнувшись носом в худую грудь. От Хворостовского приятно пахло кофе и конфетами с коньяком, а руки, ни разу не грубые и без мозолей, коснулись рыжей макушки.
— А у нас что, — присвистнула Ника, поправив прядь фиолетовых волос. — Новая парочка?
— Не дождетесь, — усмехнулся Кирилл, сверкнув темно-карими, почти чёрными глазами. — Я вечно холост.
Такое заявление группа «А» встретила смешками и ухмылками, явно зная больше, чем Алиса, осматривающая каждого в поисках ответа на немой вопрос. Хворостовский вроде бы не слыл главным сердцеедом всея центра, да и в компании девушки никогда не был замечен. Может, у спокойного парня с родинками на щеках есть скелеты в шкафу и он — та ещё тёмная лошадка? Подобную мысль Литковская выкинула быстро за самой простой ненадобностью и твёрдо решила, что чем бы ни занимался Кирюха — это не её ума дело.
Они бы так и стояли дальше, если бы не Вероника, предложившая свалить посидеть в ближайшую забегаловку. Каждый, абсолютно каждый понимал, что им скорее всего влетит, но уже спустя пару минут раздумий компания без труда покинула территорию центра.
Улица встречала прохладой, запахом мокрого асфальта и неописуемым чувством свободы. От кирилловской куртки, в которой вышагивала Алиса, приятно пахло хвоей, а в груди теплилось что-то по-настоящему важное. Было настолько хорошо, что даже курить не хотелось. Литковская шла где-то в середине процессии, сверля до ужаса довольным взглядом Таира и Нику, важно вышагивающих впереди.
— Ста-аросты, — где-то позади послышался насмешливый голос Хворостовского. — Должны подавать пример, а в итоге свалили вместе с нами, обычными смертными.
— Молчал бы, — беззлобно отозвалась Ульяна. — Умный тут нашёлся.
— Ребят, — все обратили внимание на Алису. — А ведь серьезно. Мы срулили из центра посреди учебного дня и ничего никому не сказали.
Назвать рыжую трусихой — значит ошибиться, но сейчас Лиса чувствовала только неописуемое чувство тревоги. Она сваливала с занятий и раньше, но это была обычная школа, где за подобное максимум вызовут родителей, а не припаяют какой-нибудь учёт в полиции. Но остальных это, видимо, совсем не волновало. Бикилу ответил максимально беспечно.
— Если бы свалили один-два человека, то тогда Герман бы реально предпринял меры, — послышался смешок. — Но когда это сделала половина группы, то максимум, что мы получим — выговор.
— Вот-вот, — поддержал, казалось, всегда правильный и невозмутимый Костя. — Так что не боись, Алиса, не пропадем.
Слова парней подействовали на девушку хорошей валерьянкой — сомнений или боязни больше не осталось. Было только (так это обычные люди называют) счастье. Непонятное, дикое, глупое, с разбитыми коленками и скуренными сигаретами, но их — подростковое — невероятное хрупкое, детское, и всё же счастье.
— Ребят, — заулыбалась Вероника. — А там морожку продают, — тонкий палец указывал в сторону какого-то маленького магазинчика, который по началу и не заметишь. — Дёшево, между прочим. Так что, — оглядела всех, прищурив глаза. — Кто последний — тот оплачивает покупки! — и тут же сорвалась с места.
— Стой! — следом за ней, недовольно цокнув, рванул Кирилл. — Ну ты и сучка, Цветкова!
Может быть, бегущая по улице толпа подростков выглядела странно в глазах проходящих мимо людей, но платить за шесть человек не хотелось никому из компании, так что ребята не особо задумывались над тем, что о них подумают. Алиса даже умудрилась чуть ли не сбить мальчика лет десяти на самокате, но всё обошлось и пацанëнок, только недовольно на неё зыркнув, поехал дальше.
И несмотря на то, что Костя прибежал последним, платëжку ребята поделили. От каждого по двести рублей — это уже хоть что-то, но покупать всяко-разно пошли Вероника и Таир, как самые храбрые из компании. Остальные же остались тесниться в небольшом коридорчике магазина прямо напротив двери, куда, собственно, люди заходят, чтоб закупиться. Между подростками было неприятное молчание и Алиса, не знающая как его прервать, сделала вид, что нашла что-то интересное для себя при рассматривании собственных пальцев. Внутри черепной коробки Лиса осознанно (или не очень) проводила параллели между группой «А» и группой «Б», приходила неизменно к одному решению — с «А» дышится спокойнее.
Они, несомненно, всё такие же трудные. С ранами, сколами, царапинами и трещинами в детских душах, но с ними не думаешь о возможной опасности и даже Миша, так внезапно пропавший, забывается. Значит ли это, что Литковская предала ребят группы «Б»? Она не знает.
И когда Таир вместе с Вероникой, вышедший из магазина, предлагает пойти на ближайшую детскую площадку, она соглашается
***
— Елена, вы можете соблюдать тишину?
Лена абсолютно нехотя отрывается от созерцания родинок на руках Яны и устало выдыхает. Сегодня психологию у их группы вела какая-то старая занудная женщина и ребята бы отдали сейчас всё, лишь бы к ним по щучьему велению зашёл Эдуард Валентинович. Девушка, уперевшись в спинку кресла, возвращается к рассматриванию Полоз. Рыжая выглядит подавленной и уставшей, а Фокина не находит слов, чтобы как-то успокоить.
Сегодня утром в семейном гнезде родителей Янки произошёл очередной скандал и Лена знала, что после таких инцидентов подруга глушила угрызения совести наркотиками, но в этот раз сдерживалась. Сдерживалась до содранной кожи у ранок и искусанных губ.
Когда старая гумза отворачивается, Фокина «мажет» губами по виску Яны.
— Всё будет хорошо, — она в это с трудом верит.
Полоз устало, но с благодарностью кивает, щипая кожу на тонких запястьях. Яна дышит через раз и думает, что её очень тянет курить.
Егор на другом конце зала думал о том же. И ещё об Алисе. Они разошлись сегодня утром и больше он её не видел, в сети она не появлялась, «абонент вне зоны доступа» было ответом на попытку созвона и Платон сжимал челюсти до такой степени, что играли желваки.
Где ты шляешься, лиса?
Егор не ловил себя на ревности за всё то время, пока они с Литковской были вместе. Платонов вообще манией контроля не страдал и искренне не понимал тех, кто пытается удержать свою половину. Зато теперь, по всей видимости, прекрасно понимал Мишу, который трясся над рыжей бестией, как Кощей над златом. Лиса имела удивительную манию на различного рода приключения и пиздюли, которые огребала не только она, но и близкие ей люди.
За себя было не страшно. За неё — ещё как. Хоть губы от нервозности сожри.
И он бы не прочь выйти, да только это будет уже четвёртый раз за урок. Наверняка посыпятся шутки про недержание.
Да и хрен бы с ними, только эта дамочка, временно заменяющая Эдуарда, точно не пустит. Парень прикрывает карие глаза и думает, что всё сегодня играет против него.
Жизнь вообще любила шпынять Егора. Бить под дых, выворачивать рёбра, а потом с любовью целовать во взмокший от пота лоб, поглаживая по худым лопаткам когтистой лапой. И Платонов в последнее время действительно свыкся, ведь близкие люди испарялись по щелчку пальца, а значит привязываться не к кому.
А тут р-раз — и рыжая девчонка с диким блеском на глубине карих глаз, со сбитыми коленями и невероятно острым языком.
Егор ненавидел привязанность, но к Алисе себя привязал, чёрт возьми, пожизненно.
Пожизненная привязанность. Весело звучит. Хоть роман пиши, правда?
Романы Егор тоже ненавидел.
Они были какие-то сопливые, склеенные блёстками и мишурой, в то время как реальность была в два раза жёстче и ломала чужие хребты с хрустом и безумной улыбкой.
И он делает шаг назад по разрушенному канату времени, в полузабытые руины воспоминаний, пахнущие спелыми яблоками и приторными духами. К единственному человеку, который, как казалось в беззаботные пятнадцать, никогда не бросит. К человеку, в которого когда-то был бешено влюблён.
Образ Алины почти стëрся из памяти, но кусочками разорванных фотографий осел на затворках.
Егор ненавидел чувство привязанности, но своё умение привязываться он ненавидел намного больше.
И он решается. Поднимает руку, произносит хрипло, пока волнение горчит на языке и отдаёт паленой плотью.
— Я выйду?
***
Они сидели на детской площадке. Уставшие, жались друг к другу худыми боками и пытались усмирить бешено колотящиеся сердца, смотрели вперёд на многоэтажки, где строилась новая жизнь, либо же наоборот — разваливалась.
Они курили дешёвые сигареты, купленные по пути к этому месту, накрывали друг друга куртками и думали каждый о своём. Компания подростков, чувствующих себя абсолютно свободными, дышали через раз и блаженно закрывали глаза.
Алисе нужно было это почувствовать. Сбежать из центра посреди учебного дня, обойти полгорода, ощутить свободу каждой клеточкой тела и отбросить все, даже самые важные мысли. Потому что это была её молодость. Глупая, несуразная, наивная, с пачкой «Мальборо» в кармане и энергетиком в руке. Настоящая.
Потому что никого нет, а они — сломанные, но заполненные надеждами до краёв — есть.
Она бы и рада так сидеть, да только Ульяна нарушает идиллию.
— Ребят, — раздаётся взволнованно. — Мне Герман написал. И нам пиздец.