Близких не выбирают
Есть пара ёбаных минут,
Пока тлеет сигарета, я попробую уснутьИ крепко держать того, кто изнутри колотит в грудь,Чтоб не вырвался и не просил о помощи к утру (помоги мне).
— Ну чё, Егорыч, — Никита усмехается уголком губы, подкуривая сигарету. Юноша упирается в стену спиной, окидывая Платона, выкуривающего косяк на подоконнике в туалете, максимально насмешливым взглядом. — Укатила твоя пиява к бабушке аж на неделю. Тебе хоть написала?
— Написала, — Платонов уверенно кивает, залипая в телефон и закусывая кончик косяка. Карие глаза прищуриваются, как от солнечного света. — Сегодня в пять, я ещё тогда дрых во всю, — Егор спрыгивает с подоконника, избавляется от скрученной в бумагу травы посредством смывания в унитаз и издаёт смешок, покосившись на больно веселого Виленского. — Чё лыбу давишь?
В плечо приходится не очень сильный, но ощутимый удар кулаком. От неожиданности Егора пошатывает в сторону. Никита пихает руки в карманы.
— Скучать будешь?
— А тебя так ебёт? — резче, чем хотелось бы ответил Платон и покинул туалет. Одноклассник вышел за ним, прекрасно зная, что на егоровском языке это означает «буду».
С появлением Алисы в их жизнях Егор вообще сильно изменился. Спокойнее стал, размереннее, деталей подмечал больше и на эмоции людей как-то менее похуистично реагировать стал. «Очеловечился», — с усмешкой думал сам Платон, когда садился за излюбленную последнюю парту в кабинете ОБЖ. Ведь реально думать стал, что другие от его слов и действий чувствуют. Правда, этому не совсем радовался. Натура бунтовщика, разгильдяя и шутника скалилась и дышала огнём из пасти, как настоящий дракон. О какой привязанности вообще могла идти речь? Привязаться можно к коту, к собаке, к наркотикам, но к людям — категорически запрещено. Егор сам себя ослушался.
И в очередной раз убедился в этом, когда написал короткое «напиши, как доедешь». Раньше бы его это не волновало. Раньше парня вообще мало что кроме заработка волновало, да и с самим заработком сейчас тоже были проблемы — Карыч вляпался в какую-то херню с ментовкой, вот и залег на дно. Придётся временно перебиваться подработками. Егор нахмурил брови. Перспектива становиться каким-нибудь доставщиком пиццы даже не на постоянной основе его ничуть не радовала. Получать будет с гулькин хрен, а у бабушки деньги тянуть — совсем не комильфо.
«Я если сейчас тебе не напишу, то сдохну со скуки», — от Лисы приходит абсолютно неожиданно и Платонов усмехается. Как же в её манере. — «Ты там как?».
«Сижу, никого не трогаю, примус починяю. Или как там Булгаков писал?», — ответ приходит быстро, а от следующего сообщения Платонов улыбается во весь рот.
«Так ты к классике приобщился? Решил культурно развиваться?».
«Змея».
«Я тоже тебя люблю».
На этом вся переписка кончилась. Платон улыбку не сдержал и был пойман в таком состоянии проницательным Никитой. Столкнувшись с Виленским взглядами, Егор только покрутил пальцем у виска на красноречивый взор рыжеволосого куда-то в область паха и нахальную улыбку. «Идиот», — произнёс Платонов одними губами, но Ник его понял.
И схерли всем так интересно, спят они с Алисой или нет?
Одно дело — про шлюху какую-то рассказать, другое — про Алису. И разговаривать о Литковской, сколько не спрашивай, Егор пока не готов. Не потому, что не любит, а потому, что знать остальным нечего. Меньше знают — крепче спят...
— Егор, — от голоса преподавателя парень вздрогнул, как от удара током. Пихнул телефон в карман, поднял на учителя растерянный взгляд карих глаз. — Что-то я не припомню, чтобы давал разрешение на использование гаджета.
— Прошу прощения, — Платонов едва усмешку натянул, будучи всё ещё рассеянным.
— Тут дело важное. — Важнее, чем урок?
— Дело жизни и смерти.
Мужчина усмехнулся, покачал головой и ничего не ответил, а Платон только и рад. Хорошо, что хоть кто-то из этих ходячих саркофагов помнит себя в юности. Но телефон Егор больше не доставал хотя бы из-за того, чтоб не навлечь на себя гнев. Клацнув ручкой, парень стал записывать конспект, но рука сама потянулась за тетрадное поле и вскоре он уже рисовал непонятно что, но только не записывал лекцию. По итогу на Егора через пару минут мучений и стараний смотрел всё-таки кривенький, но кошачий глаз. Почему кошачий и почему глаз — Егор особо не задумывался. Просто рисовал то, что приходило в голову. Платонов всегда сначала делал, потом думал и это вело его как к проблемам, так и к счастливым моментам в этой жизни.
И если бы он не сблизился с Лисой, особо сначала не думая, что всё зайдет так далеко, то что бы из этого вышло?
Литковская стала человеком близким. Её терять страшно.
— Ромео, — голос Никиты над ухом заставил дрогнуть. — Уже звонок был, погнали в столовку.
***
— Кому пишешь? — Ульяна упирается бедром в парту и Костя, выдыхая, как самый настоящий мученик, поднимает на неё взгляд, отрываясь от телефона. Взор зелёных глаз Ермолаевой нагло упирается в экран гаджета, а губы, намазанные помадой, растягиваются в улыбке. — Алиске?
— Это ревность? — тëмная бровь Крылова приподнимается в насмешливом жесте, а телефон оказывается выключен тут же. — И при всём при этом необоснованная. Просто предупредил её, что сегодня не сбегаю покормить кота и этим займётся Таир.
— Я не из ревнивых, — девушка бесцеремонно усаживается на парту и клетчатая юбка, неприлично задравшаяся вверх, обнажает край белых чулков, доходящих чуть выше колена. — И ты это знаешь.
Костя вдыхает глубоко сквозь стиснутые зубы и едва находит силы отвести взгляд. В последнее время у них всё слишком плохо во взаимоотношениях, что хоть вешайся — ситуацию не поправишь. Крылов и Ермолаева были больше змеиным дуэтом, красивой обложкой центра, но никак не парой. Они зажимались по туалетам, целовались долго и с языком, трахались до рваного дыхания и царапин на спине, но никогда не были парой по-настоящему. Просто имидж за счёт хватания друг за друга. Просто потому что так удобнее. Это знали все и молчали. Это знала и Ульяна, но почему-то всё равно проявляла собственнические наклонности по отношению к Косте, а он ведь даже не знал, за что она здесь.
Зато знал, что курит она «Esse Secret», чокеры носит всегда, везде и их у неё огромное количество, волосы свои русые чаще всего собирает в гульку, обожает колготки в сеточку и абсолютно равнодушна к поцелуям в шею, зато ключицы и ярëмная ямка — сильные эрогенные зоны.
Он заучил привычки тела, но не души. А потом понял, что надоело.
Что отношений, а уж подобия на них, совсем не хочется, что Улька слишком навязчивая бывает и сейчас снова лезет, когда совсем ничего не желается.
— Ты с парты, — Костя сглотнул ком, царапающий горло. — Слезь.
— Это стул — на нём сидят, это стол — на нём едят, да? — Ермолаева послушно спрыгивает, одергивая юбку. — Или как там было?
— С точностью да наоборот, — Костя поправляет рукав. — А где... — и в класс врывается вся группа «А», стоит только о них подумать. — Вспомни солнце, вот и лучики!
— Ой-ей, — Хворостовский, стягивая кожанку, вскинул брови, лукаво оглядев Костю и Ульяну. — Как говорил мой дед: «вибачте за тривогу». Тут просто не было надписи «траходром», — и еле как увернулся, когда в него прилетел пенал. — Та за шо?
— За всё хорошее, — усмехнулась Ермолаева и глянула на Бикилу, улыбающегося и смотрящего в телефон. — А ты чего такой довольный?
— А мне Лиса написала. Говорит, что едет ещё.
— Вот жучка, — Костя качает головой. — А на мои сообщения — хоть бы хны!
— Во-от, — тянет Бикилу довольно, желая подколоть. — Потому что кого она любит? Конечно же меня.
— Ага, — усмехается Кирилл, закуривая прямо в классе и вальяжно закидывая ноги на парту. — А ещё одну шпалу из группы «Б».
— А шпала ничего, — голос Вероники раздаётся внезапно. — Я её прекрасно понимаю, — Хворостовский награждает её тяжёлым, словно свинцом отлитым, взглядом. Но Ника этого либо не замечает, либо умело делает вид.
Таир не может удержать язык за зубами.
— Ты смотри, за него голову открутят.
— Потому и не лезу, — девушка жмёт плечами.
***
— Ты посмотри, — Никита кивает куда-то в сторону дальних столиков. — Приперлись.
У Платона кусок несчастной булочки с маком в горле комом собирается. Кожу обваривает кипящая жижа злобы, цепляет когтистыми лапами, тянет на себя до звука рвущейся плоти. Под рёбрами бурлит вулкан чистого раздражения, стоит только завидеть знакомые, а от этого ещё более ненавистные макушки группы «А».
Платонов это даже ревностью не назовёт, да и проблема в алискином общении с ними — только часть того, почему он подобное испытывает. Вот бывает такое, что смотришь на людей, а они тебе сразу не нравятся — и вроде бы и не сделали конкретно тебе ничего, а ты их уже на дух не переносишь. Сейчас у Егора было что-то подобное и Виленский, судя по нахмуренным бровям, разделял его позицию целиком и полностью.
Огромным усилием воли парень заставил себя отвести взор от спокойно сидящих «ашек» и сосредоточился на своей еде. Чай показался каким-то слишком сладким, хотя Платон точно помнил, что добавил туда всего ложку сахара, блины с творогом тоже оказались непонятными и он, с прискорбием вздохнув, ограничился той самой булочкой, но теперь и она была не такой.
— Чё ты раскис? — Никита пихнул однокашника в бок. — Подумаешь, прикатили сюда всей сворой, ну. Столовка большая, не столкнетесь.
— Ага, — уныло буркнули в ответ. Егор поднялся с места. — Ну, пошёл я.
— Куды?
— Покурю.
Приютившись на заднем дворе центра, где не было никого, юноша преспокойно расселся на бетонном крыльце, достал сигарету. Табачное изделие было прокручено в тонких пальцах, рассмотрено и так, и эдак, будто увиденно впервые, но в итоге убрано в пачку, а пачка — в карман штанов. Желание курить внезапно отбило, да и курево в последнее время ни разу не спасало. Платонов даже задумывался над походом к психологу, но быстро эту мысль откидывал. Мозгоправ — удовольствие не из дешёвых.
Мысли — вольные скакуны, возвращали его к Лисе. Он её ни разу не ревновал, повода не было как такового, но внутри всё с противным скрежетом сжималось, стоило осознать, что она рядом с чужими людьми. С людьми, которых он терпеть не может. И теперь Егор даже отчасти понимал Грачёва. Волнение мешалось в душе с чистым гневом, душило, сжимало, затягивало удавку на горле.
— Ты чё тут расселся? — Женя появилась как из ниоткуда. — Пошли на алгебру.
Платон даже не нашёл сил, чтобы съязвить про вес или про что-либо ещё.
И пока кто-то направлялся на занятие по ненавистным точным наукам, Алиса, покинувшая сети вечно живой и шумной Москвы, рассиживала за столом с забавной узорчатой скатертью. Галина Ивановна сидела напротив и, вздыхая чуть ли не каждую секунду, качала седой головой, обрамленной белым платочком.
— Схуднула ты с лета, Алиска, — причитала женщина, подвигая к единственной и любимой внучке тарелку с сырниками. — Дома мамка что, не кормит совсем? — это предложение она произнесла с небывалой горечью и разочарованием.
Галине Ивановне самой было неприятно осознавать, что любимая младшая дочка, в юности — родительская гордость, её Настя, Настюша, Настасьенька — сейчас пропивала свою жизнь, не желая из этой пучины выбираться. Вот если бы не смерть старшей дочери тем летнем днём в злосчастной реке, может, Наська бы и не стала горе своё заливать, тоскуя по Оле — сестре, опоре и лучшей подруге. С тех пор прошло уже много времени, а Галина стала только недавно разрешать Алисе купаться вновь — всё боялась, кабы та не потонула. Всё-таки единственная внучка. Оленька же своих детей нажить не успела.
От столь горестных воспоминаний у женщины в горле встал уже знакомый комок, но она сдержалась. Не при Алиске же слякоть разводить, ну в самом деле. Заволнуется ещё.
— Да ты, бабушка, не поверишь, — пробухтела Лиса, запихивая сырник в рот. Соблазн перед бабушкиной едой всегда был сильнее чего-то остального. — У мамы ухажер появился.
— Да ты что? — Литковской-младшей показалось, что от такой информации бабушка вмиг повеселела, а морщинистое лицо заметно разгладилось. — Кто?
— А, — отмахнулась Лиса, опустив сырник в чашку с клубничным вареньем. Пару капель упало на стол, а при поедании вкусности ещё одна шмякнулась на алискин подбородок, заставив её чертыхнуться себе под нос и тут же убрать недоразумение подушечкой указательного пальца. — Я его видела, бабуль, один раз всего, когда он к нам в гости зашёл, — девчонка сделала глоток чая. — Начальник её новый. Савицкий какой-то там.
— Ну, Алиска, это хорошо, — одобрительно покивала Галина Ивановна. Столь радостная новость поднимала настроение на весь оставшийся день. — Может, хоть за ум возьмётся, — морщинистыми руками старушка поправила платок. — Когда ж мужик в хате появляется, стыдно перед ним как замухрышка ходить. Ухаживать надо и за собой, и за домом.
— Бабушка, — мягко, но настойчиво возразила Литковская. — Это же не от мужика в доме зависит. Бомжевать не захочешь — везде порядок будет, хоть с мужиком, хоть без.
— Удивляюсь я тебе, Лисëнок, — улыбнулась женщина и Лиса тоже не сдержала лёгкой улыбки. Это ласковое прозвище отсылало в детство и девушка любила его всей душой, потому что никто так не звал её, кроме Галины Ивановны. — Такая маленькая, а уж такие мысли выдаешь.
— Ну так, — подмигнула воспитанница центра, подскакивая со своего места и пулей метнувшись в сторону раковины, куда была отправлена кружка из-под чая. — Есть в кого, родственники у меня все не глупые, — и тут же испарилась, покинув кухню. Галина Ивановна только головой успела покачать и буркнуть о том, как же быстро растут дети и с какой скоростью летит время.
А Алиса оказалась сразу на крыльце. Доски были пусть и не прогнившие, но уже довольно скрипучие, только и оставалось, что осторожно по ним спускаться. Девушка вздохнула как-то до ужаса печально от осознания теперешнего бабушкиного положения и почему-то жуть как захотела перевезти её из этой глуши в Москву, да знала, что та не поедет. Упрется рогом, а не поедет. Как говорила сама Галина Ивановна: «тут родилась — тут и кости сложу!».
Сопровождаемая не самыми весёлыми размышлениями, Литковская зашла за дом. Тут, под покровительством одного старого дерева, которому уж точно больше лет, чем Лиске, лежал всякий хлам: старые велосипеды, проржавевшие вëдра, кусок шланга, продырявленный надувной бассейн и ещё куча всего, что можно понять только если будешь в этом копаться. Хорошо хоть, что не посреди двора, а где-то в самом его углу, так что площадь была свободна. Но привлекли Алису даже не велосипеды и не бассейн, а кусочек будки, выглядывающий из-под ржавого железного листа. Воспоминания сомкнули Литковскую плотным кольцом и заковали в цепи.
Она отчётливо помнит, как лет в пять приезжала к бабушке, а тут её ждал пёс. Пса звали Яшкой, он был беспородный, худой и увертливый, сам белый, с рыжей подпалиной на боку и двумя чёрными пятнышками на переносице. Одно ухо у него, кстати, всегда почему-то висело, а вот второе — нет.
Яшка прекрасно запоминал команды, умел самостоятельно открывать двери и обожал до безумия конфеты «Рачок», а покойный Игорь Борисович — дедушка Алисы — гордо называл его Яков и гладил меж ушей.
Девушка считала его своим самым настоящим другом и очень болезненно переживала смерть Яшки, а бабушка с дедушкой больше так и не решились никого заводить. Но Литковской почему-то подумалось, что сейчас, когда Игоря Борисовича уже как два года нет в живых, завести кого-нибудь бабушке бы не помешало.
— Хозяева-а! — разнесся чей-то бас на всю округу и Лиса вернулась с небес на Землю. — Галина Ивановна-а!
Отвыкшая от деревенской жизни и от того, что заходить в чужой двор не предупреждая — нормальное явление, Алиска пошла на голос, собираясь надавать злостному нарушителю хороших щей, да замерла, едва успев вынырнуть из-за угла. Перед ней, представ во всей красе и явно напялив отцовскую майку, ну никак не сочетавшуюся с шортами и сланцами, стоял Гришка Самсонов — давний алискин друг и один из тех, кто научил её искусству надувания жаб через соломинку.
— Алиска, — тараща мутно-зелëные глаза с маленькими крапинками вокруг зрачка, удивленно произнёс Григорий, крепче сжимая в руках чашку, полную чёрной смородины. — Ты, что ли?
— Я, — не сдерживая усмешки, девчонка тряхнула рыжими волосами. — Ты чего тут ошиваешься, котяра блудливый?
— Да я вот, — пацан метнул растерянным взором по чашке. — Матушка сегодня на рынок выезжала, накупила кучу. А меня отправила Галину Ивановну угостить, ну, по-соседски, — Гриша почесал затылок, смотря на подругу детства исподлобья. — А ты чего к нам так редко?
— Так я летом приезжала, — в один миг Литковская оказалась рядом со всё ещё обескураженным парнем, цепко хватая пальцами посудину. — А вас никого нет, — аккуратно потянула на себя и, видя, что юноша застыл, не отпуская, решила прервать сию неловкость. — Так ты мне смородину отдашь?
— Ой, — брякнул от неловкости Самсонов и передал Лисе угощение. — Извиняй, — отошёл на пару шагов. — Пере...
— Какие люди! Гришка! — голос Галины Ивановны заставил молодых людей развернуться. Но вся радость старушки тут же сменилась пусть и показным, но недовольством. — Опять мне Нинка всякого таскает? Добрая душа, — покачала головой пенсионерка, забирая из рук внучки смородину. — Ладно, спасибо ей и пусть зайдет ко мне сегодня, чаëвничать будем.
— Ага, — пробубнил себе под нос Гришка и собрался уйти, как Галина его остановила. — Чегось? — повернулся парень к соседке.
— Ты её, — кивок на Алису. — С собой забери. Пусть походит по родным местам, а то совсем уже в этом своём городе. И свету белого не видит, наверное.
Возразить Лиса не успела.
Над деревней клубились тучи.
***
— В небе-е парила-а перелëтная-а птица-а, Я уходила, чтобы возвратиться-а... — завывал под гитару сероглазый паренёк, нагло фальшивя. Он ещё раз провёл по струнам рукой, гитара обиженно брякнула и замолчала. С гордостью выпятив худую грудь, гитарист поинтересовался у сидящих рядом с ним ребят. — Ну, как вам?
— Да, Стëпка, — усмехнулась Алиса, стряхивая со своих колен шелуху от семечек, которые они лузгали всей компанией из пяти человек. Ей богу, как в том мультфильме — четыре сыночка и лапочка дочка. Только сейчас их было трое: Гришка и Женька Филинов (в более узких кругах — Филька) ушли в ближайший ларёк за едой. — Тебе только на сцене выступать, — девушка крутанула рыжей головой куда-то в сторону дома, огороженного ярким синим забором, что слегка покосился под натиском времени. — А Полька не выйдет?
— А Полинка у нас всё, — усмехнулся конопатый паренёк, обнажив сколотый зуб. То был Сашка Гаврилов — одноклассник Гришки, едва закончивший с криминальным прошлым. Понял, что за взлом и проникновение реальный срок маячит, так всё. Санька поправил фуражку на светлых волосах, выгоревших благодаря солнцу. — Теперь матушка.
— Чего-о? — глаза Алисы приняли размер даже не блюдца, а мантницы. — Не неси хуйню, быть такого не может.
— Да не, — ответил за друга Стëпка Захаров, всё ещё крепко сжимающий свою любимую гитару. — Санька правду говорит. К нам год назад тут понаихали одни, городские тож. Работу искать стали, нашли, обустроились. А потом один паренёк молодой... — Степан задумался, явно что-то вспоминая. После небольшой заминки продолжил. — Лет двадцати, наверное, стал к нашей Полечке захаживать и вона чё, — Захаров мотнул головой в сторону синего забора. — А как про ребёнка узнал, то смотался отсюда и больше его никто не видел.
После истории, что поведал парнишка, наступила тишина. У Алисы в голове не укладывалось, как Полина, с которой они вместе прятались в кукурузе и бегали по полям, стала матерью. И самое интересное — Полька-то старше всего на год. Литковская прекрасно понимала, что такие ситуации — не редкость, но никогда бы не подумала, что это может произойти с кем-то из её знакомых. Они бы все так и молчали, если бы не голос Филинова, приближающегося к ним вместе с Гришей и разным обилием булочек и лимонада.
— А вы чё тут сидите? — Филька весело присвистнул и уже через секунду сам стал пихать друзьям в руки по булочке. — Кислые вы какие-то. Совсем как дед мой, если дома водки не затарено.
Жека из всей компании самый младший был. Со смуглой кожей, тонким лицом с отголосками чего-то восточного, чернющими, как смоль волосами и такими же, в цвет волос, узкими глазами. Филинов — плод то ли изнасилования, то ли залëтной любви его мамаши и какого-то рабочего, чёрт разберет, что там творится, единственное, что точно известно — Женька своего отца не видел никогда, жил с матерью, работающей, где попадется и дедом — мамкиным отцом, не просыхающим от самодельных наливок.
Алиса смотрит на них всех и ей пацанов жалко. Жалко даже Гришку, у которого никто не пьёт. А жалко потому, что у них нет возможности выбраться из этого. Рождение не в то время и не в том месте перекрыло этим отзывчивым ребятам все дороги к светлому будущему. От этого выть раненым зверем хочется.
— А пойдемте к озеру? — вдруг предлагает Самсонов, отхлебывающий лимонад. Все, не раздумывая долго, соглашаются.
Они идут по пыльным улицам, смеются, доедают булочки и ни о чём не думают. По улице бегают гуси, утки, вдалеке кто-то гонит коров. Алиса, что совсем позабыла, каково это — жить в деревне, только улыбается почему-то счастливо. И ей даже не страшно, когда мимо бредут пьяные в зюзю мужики, потому что уличная шпана — лучшая для Литковской защита. В детстве они оберегали её от бродячих собак, а теперь — от алкашей, вот ирония-то. И если в Москве такой люд был более лоялен, то тут пьянчуги отчего-то любили агрессировать.
— Там, за пригорком, — кивнул Гриша и остальным ничего не осталось, как подчиниться.
Спустившись к озеру, Лиса замерла. Всё было, как раньше, только лодок и рыбацких сетей теперь не наблюдалось. Тëмно-серые тучи с белыми прожилками густели, собирались, надвигаясь прямо на деревню, задул прохладный ветерок и солнце пропало. Девушка зябко поëжилась, понимая, что собирается дождь, однако парней это не испугало. Раздеваясь прямо на ходу, они побросали одежду и с весёлым визгом кинулись в воду, пока Алиса только подошла к озеру и уселась на землю, позволяя воде обмочить босые ноги, обувь Литковская предварительно сняла и поставила рядом с собой.
Озеро было окружено растительностью со всех сторон, на противоположном берегу — целое обилие кустарников и деревьев, в метрах пяти от Алисы — ива, наклонившаяся к воде и опускающая туда зелёные ветви, на которых в далеком детстве Лиса любила раскачиваться. Вспоминая беззаботные годы, проведённые у бабушки в деревне, девушка очень хотела туда вернуться. Чтобы были только радость, счастье и никаких забот.
— Алиска! — голос Гришки, подплывшего к ней, вывел из дымки мыслей. — Давай с нами?
— Нет уж, — покачала головой девчонка. — Дождь скоро, им в воздухе пахнет, а вы, как придурки, купаетесь, — Литковская вытянула из кармана сигарету и зажигалку, подкурила. — Мне только с простудой слечь не хватало.
— Какие мы нежные, — поддел Самсонов, но видя, что подруга никак не среагировала, отмахнулся. — Тьфу на вас, городских! — и бросился обратно к парням.
Алиса только головой качнула, снисходительно усмехнувшись и выпуская струйку сигаретного дыма. Дети, что с них взять?
На девичье плечо упала первая капля дождя.