Точка невозврата
Пара строк на футболке, пара символик в подъездах,
Но я напомню, что все это наш синоним протеста
— Ты уже шестой день приходишь домой трезвая, — Алиса одобрительно хмыкает, окидывая Анастасию Игоревну внимательным взглядом карих глаз. — Почему?
— Тебя что-то не устраивает? — в голосе женщины скользит ирония. Литковская-старшая не сдерживает смешок, параллельно насыпая корм в миску Асмодея, ютившегося рядом. — Ты лучше скажи, где ты это чудо нашла?
— Где нашла — там уже нет.
Это было странно. Странно не слышать оскорблений, упреков и криков. Странно приходить в дом, где нет пивных бутылок. Странно видеть матушку, сидевшую на кресле и поглаживающую Асмодея по светлым бокам. И Алисе страшно, потому что все, что казалось таким привычным, внезапно меняется, а она остаётся такая, какая есть.
Принятые Литковской стандарты рассыпаются в пыль, забиваются грязью под ногти, горчат на языке, а она чувствует себя инвалидом, которому постоянно нужна чья-то помощь и ничего не может поделать с этим состоянием, только и остаётся зажиматься, забиваться в угол и дышать через раз, унимая сердцебиение.
— Сегодня и завтра выходные, — рыжая хмыкает. — Домой можешь не ждать.
— Позвони бабушке, — жмёт плечами Анастасия Игоревна, пропуская слова дочери мимо ушей. — Расскажи ей, как у тебя дела.
***
Алиса идёт гулять одна. Не зовёт ни Платона, ни кого-то ещё — нужно обдумать всё самой, понять и принять. Всё оказалось намного сложнее, чем было принято полагать — Лиса справлялась с учёбой, но чувство вины выворачивало наружу всё, что только можно было вывернуть и девушка в полной мере ощущала, что нервная система дышит на ладан.
Съезжать с катушек пока не хотелось.
Девушке было стыдно перед ребятами из «Б». Всё-таки они привыкли к ней, впустили в свой очень тесный круг и по-своему, как умели, обогрели. А она ушла, забирая с собой все когда-то доверенные секреты, запах цитрусовых духов Яны, запах Ленкиного ежевичного блеска для губ, рисунки Жени, редкую улыбку-искру Гены, смешки Фила, волчий оскал Никиты, колкие шутки Макса, одобрительное хмыканье Миши и, конечно же, поцелуи Платона — горькие, с привкусом соли и травы, пропитанные невероятным отчаянием.
Она состояла из этих ребят. Собрала себя по маленьким фрагментам и отрывкам того, чем являлись они — резкие, дерзкие, местами агрессивные и до ужаса недоверчивые, как волчата, чья мать была застрелена охотником прямо на глазах.
У них была жизнь. Изорванная, истерзанная, превратившаяся в маленькие [жалкие] кусочки чего-то целого и прекрасного, но они испортили это сами. Они скурили еë в криво сделанных самокрутках, утопили на дне алкоголя, растворили на языке вместе с белыми таблетками.
Литковская хотела выбраться.
Внезапно Алису обдало сильным запахом хвои. Больно стукнувшись предплечьем об что-то твёрдое, рыжая уже подняла глаза, чтобы взглянуть на этого идиота, который совсем не видит, куда идет, но замерла, узнав знакомый блеск на глубине чужих расширенных зрачков.
— Смотри куда идёшь, — чей-то низкий баритон больно резанул по ушам, но Лиса больше съежилась от насмешливых ноток в нём.
Костя смотрел на неё внимательно, будто бы пытался загипнотизировать. Мурашки прошлись по хлипкой девичьей спине табуном и Лиса едва сдержалась, чтобы не дрогнуть или не вжать голову в плечи. Перед Крыловым не хотелось напоминать бродячего щенка, которого пнули ботинком в костлявый бок. Глубоко вдыхая, кареглазая выдержала немое противостояние с достоинством.
— Не ожидал тебя тут увидеть, — так и не дождавшись ответа, продолжает свою реплику брюнет. — Куда-то идешь?
— Бесцельно брожу, — Литковская жмёт плечами.
— Пройдемся вместе?
Алиса ничего не ответила, а парень расценил это как согласие. Они шли вместе чуть ли не бок о бок и девушка не знала, почему ежится больше: то ли от такого запредельно близкого контакта с незнакомым человеком, то ли от холода, потому что погода сегодня была на редкость мерзкая: холодный ветер неприятно задувал под одежду, тучи на небе сгущались, предупреждая о возможности дождя, а солнце светило, но абсолютно не грело.
— Погода шепчет, — с иронией в голосе протянул Костя, будто бы прочитав чужие мысли. — Ты хочешь куда-то сходить или как?
— Или как, — сухо протянула Лиса и между ними вновь возникло липкое, неприятное молчание.
Чувствовать рядом чужого человека — непривычно и страшно. Алиса то и дело нервно косилась в сторону Кости, но тот только смотрел куда-то вперёд и теребил воротник рубашки. И рыжеволосая вдруг внезапно усмехнулась, потому что поняла, что никогда не видела Костю в футболке, более того — даже представить его таким не могла.
Костя был особенным. Загадочным, неясным, мистическим. И в худобе его была не слабость, а непонятная, по-своему притягательная сила, от которой внутри всё сворачивалось и скручивалось в бараний рог. Иметь врагов в принципе нежелательно, а таких — тем более. Девушка поняла это давно.
Он шёл молчаливой, длиннющей тенью, иногда косился на девушку, но создавалось ощущение, будто смотрел сквозь. Алисе под таким пристальным взглядом было страшно, но она понятия не имела, чем можно разбавить их идиотское, неуместное молчание.
— Как тебе у нас? — Костя, наконец, стал смотреть куда-то в сторону и рыжая значительно успокоилась, но лёгкий мандраж всё ещё остался.
— Не знаю, — в очередной раз отвечают ему, прищурив карие глаза. — Почему ты спрашиваешь?
— А почему не должен?
Алиса вновь не нашлась с ответом. Костя был слишком чужим и общие темы для разговоров никак не появлялись, а нервозность девушки рядом с ним только подливала масла в огонь. Крутанув головой до хруста, Лиса как можно крепче обхватила собственное запястье и собралась пойти быстрее, как вдруг сероглазый окатил её изучающим, чуть мутным взором и сказал то, чего она услышать просто не ожидала.
— В какой соцсети тебя можно найти?
***
У Лены дыхание выходило рваными, непонятными хрипами, а пальцы сжимали белую ткань одеяла. Яна сидела рядом, наблюдала, как она спит и думала, что так дальше жить нельзя. Что нет ничего чарующего в гематомах на чужом теле, что её никто не должен касаться без согласия, что никакой мужик, возомнивший себя отцом, не имеет права гладить Фокину по ногам и предлагать выпить, пока мать на работе.
Яна чуть ли не скрипит зубами и ругает себя за бессилие.
Ленка с каждым годом всё сильнее напоминает подбитую пташку, запертую в золотой клетке, а рыжая чувствует, как бурлит кровь по венам, разнося с собой первобытную злобу. Она видела этого человека всего один раз в своей жизни — они тогда столкнулись в коридоре тесной квартирки Фокиных, и уже тогда он Янке ничуть не понравился.
Встретить такого где-то в переходе — смерти подобно, а уж жить с таким — полнейший ужас.
Лену жалко-жалко-жалко.
И Полоз ложится на самый край дивана, обнимая подругу со спины, в первые позвонки ей тычется, как псина преданная, вдыхает глубоко и переплетает пальцы, чувствуя, как девушка вздрагивает от контраста температур — руки ленкины холоднющие-холоднющие.
Яна цепляется пальцами за одеяло, подтягивает его ближе, накрывает светловолосую чуть ли не с головой и, хмыкнув едва слышимо, позволяет оставить себе поцелуй где-то на краю мочки, но тут же вздрагивает и отстраняется резко, когда Фокина, заерзав, что-то сонно бухтит во сне.
Рыжеволосая замирает на самом краю, силясь не упасть, пока удары расшалившегося от страха сердца отдаются набатом где-то в ушах, заставляя ритмично вздрагивать с каждым новым коротким вдохом из ленкиной груди. Пересилив собственную боязнь, Яна снова подвигается, но не думает давать себе добро на такие вольности — чревато последствиями, возможно, даже необратимыми.
Они лежат так бесчисленное количество времени, пока блондинка, не перевернувшись с бока на спину, просыпается. Перед голубыми глазами всё плывёт и Лене понадобилось минуты три, чтобы разглядеть потолок собственной комнаты, затем — почувствовать, как что-то тёплое сжимает ладонь и потом, повернув голову под аккомпанемент противно хрустящих позвонков, развидеть Яну. Рыжая была совсем рядом, дышала так, будто боялась спугнуть и молчала. Фокина молчала тоже.
— Как спалось?
Лена не может выдать ничего, кроме сухого «нормально». Яна только понимающе кивает, но отодвигаться, судя по всему, не планирует.
— Вино было лишним, как думаешь?
Фокина заторможено кивает и медленно усаживается, принимая чужую помощь в виде протянутой руки. Бегло оглядев комнату, блондинка замечает на полу около дивана полупустую бутылку красного вина и тут же массирует виски, уже в красках представляя, как нехило за это вино влетит.
— Ты выпила всё это одна, — Яна хватает бутылку, крутит в руках и, задумавшись, ставит на место. — Я пыталась остановить, но ты меня не послушала.
Мысли у Лены из черепной коробки ускользали и выпрыгивали, улетали, как птицы, выпущенные из клетки. Маленькие, ничтожные фрагменты каких-то обрывочных воспоминаний картечью рассекают сознание и Фокина на несколько секунд жмурится, произносит, кривенько усмехаясь.
— Повод какой?
— А он тебе не нужен.
Следующие полчаса блондинка методично сверлила взглядом стену, чуть ли не прожигая в ней дыру, а Полоз, уместившаяся рядом, что-то рассказывала, то и дело лишний раз приобнимая Лену за худое плечо и губами упираясь в мокрый от холодного пота висок. Яна точно не знала, почему так тянется к голубоглазой с помощью, но интуитивно чувствовала, что эта помощь ей нужна, как никому другому. Просто у Лены, как оказалось, нет совсем-совсем никого, кроме рыжего чуда с болезненной бледностью кожи, печальными глазами и выжженным от наркоты нутром — такую простую истину Фокина поняла сейчас, когда одноклассница в очередной раз коснулась её невероятно тёплой ладонью и, улыбнувшись натянуто, целовала уже не висок, а щеку.
— Хочешь, сходим за добавкой?
— Не хочу, Ян, — Лена подтягивает ноги к груди, обхватывает их руками и упирается подбородком в колени. — Не уходи, ладно?
Если бы об этом Яну попросил кто-то другой — отказалась и не задумалась, потому что оставаться не привыкла, да и её раньше не просили, не было необходимости — в Полоз с её улыбкой-лезвием, печальными глазами и умением скручивать самокрутки за пять секунд никто не нуждался, а она ни к кому не тянулась.
Лена была не в счёт.
К Лене Яну тянуло ещё сильнее, чем магнитом и единственное, что сделала рыжая — это сжала чужую руку чуть ли не до хруста.
— Я останусь у тебя.
***
Как её занесло к Жене, Алиса сама не помнила, но уже так с минут двадцать поглощала чай в чужой квартире, слушая, как капли воды капают в раковину и думая, что старый, поржавевший кран давно пора заменить. Миронова смотрела на неё внимательно, жевала мятную жвачку и убирала прядь розовых волос за ухо, никак не решаясь задать один вопрос, который мучил всю группу «Б».
— Я знаю, что ты хочешь спросить, — рыжая догадалась по растерянному женькиному взгляду и, выдохнув, допила чай одним махом, только потом решила продолжить. — Всё нормально. Меня никто из вас не обидел, это было полностью моё решение.
— Егор себе места не находит, — не зная зачем, выпалила толстушка, но тут же опустила отчего-то виноватые глаза на причудливую узорчатую скатерть. — Извини... Я, наверное, не должна была...
— Нет, всё нормально, — Алиса обрывает бесцеремонно и резко. — Он ещё свыкнется.
Литковская вдруг испытала внезапный стыд, будто Платон стоял где-то рядом и сейчас укоризненно поглядывал на неё, сводя брови к переносице. Передернув плечами, Лиса не нашла ничего лучше, как по привычке заломать руки и отвести взгляд куда-то в сторону, пока Женя тоже не смотрела на неё, будто бы боялась увидеть в чужих глазах осуждение. Рыжая не знала, как избежать идиотского молчания, а потому только закусывала губы.
Что-то подсказывало девушке, что Егор не свыкнется и она зря это сказала, но слово, как говорится, не воробей. Миронова ничего не говорила в противовес, ведь всё прекрасно поняла и предложила чай, но Алиса, едва успев отказаться, услышала, как в соседней комнате что-то противно заскрипело.
— Там отдыхает бабушка, — Женька с прискорбием выдохнула. — Родители уехали ей за лекарствами, а оставить её больше не с кем.
— Она чем-то болеет? — Лиса поинтересовалась абсолютно бестактно и уже была готова стукнуть себя по лбу, но Евгения не обиделась вовсе.
— Рак поджелудочной железы, — тихо ответили ей. — Четвёртая стадия.
— Мне жаль, — и это всё, что рыжая смогла произнести.
Алиса никогда не умела поддерживать, но неосознанно проецировала проблемы других на себя. И её чуть не вывернуло — представить то, что такое огласят матери, стало очень просто и очень страшно. Рыжеволосая знала, что Анастасия Игоревна может спокойно загнуться от алкоголя, но признавать эту истину не хотела. Где-то в глубине души Лиса любила матушку и от этого её трясло, как при лихорадке. Кареглазая сама не понимала, как можно было любить человека, который большую часть времени пьёт, а у неё получилось.
По-лу-чи-лось.
Пройдя через крики, практически драки и бессонные ночи, до Алисы смогло дойти, что любовь к этому человеку скручивалась где-то под сердцем в огромную спираль, но она не готова это признать. Не зная, куда сбежать от чувств-пираний, рыжая предлагает Жене прогуляться. Вторая с сомнением говорит о бабушке, но Алиса уверяет, что гулять они будут на ближайшей детской площадке, которую видно из окна. В итоге через пару минут девушки уже сидели на стареньких качелях, поскрипывающих под их весом.
Сидели и молчали, потому что не знали, о чем говорить. Потому что, оказывается, чужими всё это время были.
— Ты к нам вернешься?
— Возможно.
***
С Женей они прощаются быстро и первое, что тянет Алису сделать после того, как она провожает силуэт толстушки, так это закурить. Когда подожжённая сигарета оказывается зажата пухлыми губами, Лиса находит в своём списке профилей их с Таиром личку и просит подойти к назначенному месту. Таир отвечает через несколько минут и довольно быстро, и Лисе остаётся только терпеливо ждать.
Она успела изучить под ногами каждую трещинку на земле, пока, наконец, не появился кто-то в ярко-желтой ветровке. Улыбаясь во все тридцать два на зависть Чеширскому Коту или Джокеру, Бикилу стоял перед Литковской с шапкой набекрень и двумя скейтами в руках.
— Прокатимся до ближайших гаражей?
Алиса, выкидывающая недокуренную сигарету, соглашается. И впервые чуствует себя свободной, когда прохладный ветер дует в лицо и задувает под одежду, а все объекты, находящиеся на улице, проносятся мимо с небывалой скоростью. Ощущение экстрима и опасности нравится так сильно, что у Литковской сводит нижнюю челюсть и подрагивают пальцы расслабленно опущенных рук. Таир маячит где-то впереди — в своей жёлтой ветровке он выглядит непривычно ярким и напоминает путеводную звезду. От одноклассника отставать совсем не хочется и у Алисы даже мысли не мелькает о том, что на скейте, если нестись вот так вот, можно просто упасть и разбить себе голову.
Она становится со скейтом одним целым и когда они подъезжают к гаражу, останавливается нехотя.
Гараж, судя по всему, старый и заброшенный, но Таир всё равно колдует над проржавевшим замком, потому что так массивные двери не откроются. Когда замок издаёт заветный «щëлк», в темно-карих глазах Бикилу сверкает неподдельная детская радость и он, гордо вскинув подбородок, шевствует внутрь первым. Лязгнул откуда-то с правой стороны выключатель и весь гараж озарился тёплым оранжевым светом, а Лиса, едва закрывшая за собой, впала в небывалый восторг.
Это была целая огромная комната. Со стареньким диваном непонятного цвета, со стенами, каждая из которых хранила свою историю в виде плакатов разных групп, рисунков и причудливых надписей. Рисунки, кстати, рисовал сам Таир и сравнительно недавно — в самом отдалённом углу стояли банки с краской и на газете лежали кисточки. Лиса хмыкнула. Над диваном висело множество причудливых штук с не менее причудливым названием — «ловец снов». Они были самыми разными: маленькими, большими, с бусинками и перьями, с шерстью и заячьими лапками. Гараж напоминал жилище холостяка-шамана, ведь во всём этом хаосе была какая-то своя притягательность.
Количество мягких игрушек тоже поражало. Они стояли на тумбе поодаль от дивана, рядом с огромным темно-коричневым шкафом с узорчатыми золотистыми ручками, краска с которых успела слезть.
А над этой тумбой, на криво сколоченной полке уместились пустые баночки из-под разных энергетиков.
— А ты тот ещё барахольщик, — добрая усмешка коснулась девичьих губ. — Сколько лет ты обустраивал это всё?
— Пять, — ответил ей парень и скинул ветровку прямо в центр комнаты. — Проходи, усаживайся, добро пожаловать домой.
Последняя фраза будто бы обладала каким-то странным, магическим воздействием, потому что Алиса, не в силах возразить, тоже скинула с себя спортивку и прошлась до дивана, на который уселась с ногами.
— Это то место, куда я могу прийти, зная, что меня не погонят взашей, — голос Таира, опустившегося рядом в позе лотоса, звучал мягко, елейно и успокаивающе, как у рассказчика детских сказок, стремящегося успокоить ораву неугомонных детей. Мулат вдруг резко снял одно из колец на пальце, покрутил его и крепко сжал в ладони. — И привожу я сюда не каждого.
После последней фразы рыжая выпрямилась и воспряла духом. Таир водил сюда не каждого, а это значило только одно: Алиса одна из тех самых особенных, что удосужились побывать в этом месте. Такое осознание пробудило внутри у девчонки давно позабытое чувство радости, мелькнувшее на глубине карих глаз и отразившееся в искрометной улыбке.
— А хочешь... — Бикилу задумался. — Оставь на стене что-нибудь? Вот прямо там, — темнокожий кивнул куда-то в сторону. — Надпись, рисунок, да что угодно! Главное, чтобы в этом была частичка тебя.
Рыжая соглашается. У Таира в хламе находится чёрный маркер и Литковская, подойдя к стене с ним в руках, на мгновение задумывается. Что можно написать? Это должно быть что-то особенное, нетипичное, такое, чтобы сразу посмотрел и вспомнил, мол, это Алиса писала.
Идея на ум пришла сама собой.
Через пару секунд Лиса размашистым почерком выводила фразу.
Царство человечье внутри нас.
— Никогда бы не подумал, — послышался голос Бикилу позади. Алиса стояла к нему спиной и ей не надо было поворачиваться, чтобы видеть, что он усмехается. — Цитат из «Маленького Принца» здесь ещё не было.
— Любимая книжка детства, — простодушно ответили ему.
— Надо будет перечитать.
И Таир не спорит. Такое действительно стоит перечитывать.
***
Время было полпервого ночи, ветер приносил с собой запах свежести, огни оживающей ночной Москвы били по глазам, а они сидели в разных углах балкона. Одна закутавшись в собственную спортивку и пытаясь согреть покрасневшие ладони, а второй с хмельным блеском в зелёных глазах. Полуголый и взъерошенный, с полупустой бутылкой дешёвого коньяка, Миша смотрел на подругу исподлобья так, что у девчонки мурашки побежали по спине не от холода.
Алиса и раньше видела его пьяным. Когда он еле стоял на ногах, когда скручивался в три погибели на пороге чужой квартиры, когда блевал каждому встречному на новенькую обувь и, находясь на грани отключки, тянулся осыпать словами любви и благодарности каждого. Сейчас Грачёв выглядел до ужаса трезвым и если бы не маниакальная, нездоровая искристость в глазах — рыжая ни за что бы не догадалась о состоянии друга.
А Мишка молчал и пил. То прикладывался губами к горлышку бутылки, то отстранялся, прикладывался, отстранялся, прикладывался и ждал, когда же Алиса скажет хоть что-нибудь. Буркнет ругательство, назовет идиотом или малолетним алкашом (и плевать, что Грачёв её на год старше), но девчонка была безмолвна. Смотрела на свои острые колени и замирала каждый раз, стоило только взгляд на Мишу поднять.
Тогда Миша заговорил первым. Для храбрости отхлебнул ещё пару раз.
— Как тебе, м? — издевательски тянет белобрысый, вскидывая тяжёлую голову и окидывая рыжеволосую помутневшим то ли от алкоголя, то ли от обиды взором. — В новой группе. Хорошо?
— Хорошо, — нахмурившись, попыталась огрызнуться Алиса, но получилось максимально жалко.
Внезапно Миша улыбнулся как-то кривовато, сверкнул глазами в полутьме, отставил в сторону почти допитый коньяк и, подавшись вперёд, коснулся алискиной щеки. Сначала пальцами, потом ладонью, потянулся вперёд, обдал рыжую запахом алкоголя, а та, в свою очередь, дергано отстранилась.
— Грачёв, — фыркнула носом Лиса, выражая недовольство. — Я понимаю, что ты пьян и вся хуйня, но держи себя в руках.
— О-о-о, — будто бы какую-то распевку, довольно протянул светловолосый. — Узнаю старушку Алиску. Что, морали мне читать начнёшь? — Литковская молчала. — Или говорить, какой я уебан? Или щас, боже блядский, пожалуешься своему Егорке?
Последнее кареглазая стерпеть не могла. Подскочила со своего места, как кипятком ошпаренная, сжала руки в кулаки до такой степени, что на ладонях остались «полумесяцы» от ногтей и, вся дрожа, вылетела из квартиры Грачёвых под пьяное «ну и пиздуй!».
Холод улицы немного остудил разгоряченные злобой тело и голову, но Алиса, вдруг внезапно направившись к своему подъезду, как лань, за который вели охоту, со смешком поняла простую истину.
Точка невозврата достигнута.