На руинах| Трудные подростки

И я куплю тебе всю сахарную вату в луна-парке
И мы оба виноваты, не подарки
Прощания-прощение, а на вкус, как вата
Всё по личным ощущениям (всё отдам).

      Утро для Егора начинается с обработки почти заживших ран и бубнежа бабушки о том, что сегодня приезжает Витя и, соответственно, мама Платонова. Настроение, которое и без того было не особо, падает ниже плинтуса и бритоговый, весь нахмуренный, возвращает Грегора в его обитель, но только вода там свежая и всё выглядит чистым. Кареглазый обычно черепахой вообще не занимался, это было дело рук бабушки, но сегодня, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей про конфликт с Литковской, парень решился.

      Написать ей он не смог — не нашлось то ли сил, то ли смелости. Да и парень был уверен, что рыжая точно не захочет его ни видеть, ни слышать, ни, более того, читать. Но желание поговорить и всё объяснить было сильнее. Оно цеплялось длинными пальцами, выворачивало наружу внутренности, дробило кости и клацало огромными зубищами — так мерзко Платонов себя ещё никогда не чувствовал.

      Нет, он, конечно, испытывал подавленность и упадок, но сейчас это было всё вместе, помноженное ещё раз на пятнадцать, если не больше. Хотелось если не отъехать, то выпить, но бабушка, как назло, была дома, а при ней идти на кухню и брать коньяк, который она спрятала и доставала по особым случаям, это уже совсем ни в какие ворота. Какой бы мразиной Егор себя не считал, но совесть у него была. И именно совесть прогрызала в юноше огроменную дыру, и именно она сподвигла его на то, чтобы взять телефон, открыть чужой профиль, затем личные сообщения, написать скупое «прости» и тут же его стереть, покачав головой. Глупо это — сообщение писать, лучше вживую увидеться.

       — Иди прихожку помой, — в комнату Егора заглянула бабушка. — Я Витю с Ирой в такой свинарник не пущу даже.

      Закатывая глаза, Платон отрывает костлявую задницу от кресла и идёт в ванную комнату за ведром и тряпкой, мечтая, чтобы Витя, заходя в их квартиру, поскользнулся на мокром полу, упал, расшиб лоб и никогда больше не встал.

***

  У Алисы всё проходит по-другому. Она сидит на своей постели заспанная, в мятой растянутой футболке, с запутанными волосами, гаджетом в руках и идиотской, но довольной улыбкой. Потому что Таир, оказавшийся добрым и до ужаса солнечным, присылает ей уже двенадцатое голосовое и рассказывает о том, что их группа «А» вовсе не так плоха, как кажется на первый взгляд. Рассказывает, что Раиса Максимовна однажды принесла своего кота к ним на урок, рассказывает, что в младших классах Костя был зашуганным и носил очки настолько большие, что его глаз не было видно. И смеется-смеется-смеется.

      У Таира смех похож на огромное количество бусинок, выпавших из банки и отскочивших от пола — звонкий, живой, яркий. Алиса таких давно не слышала, потому зависает каждый гребаный раз на одиннадцатом голосовом ровно на одной минуте семнадцатой секунде. И слушает-слушает-слушает, до мурашек им проникаясь, наслаждаясь, кожей чувствуя, как это может быть хорошо — ощущать настоящее и не сиплое, прокуренное или наигранное, а кристально-чистое.

       — Куда ты идёшь? — спрашивает Лиса, слыша на заднем фоне звук проезжающих мимо машин. Получая незамысловатое «к репетитору по химии», рыжая записывает ответ. — Удачи.

      И сама думает, что тоже нужно собираться, потому что ашки не любят ждать. Но ей ли не похуй?

***

— Вы посмотрите, — Никита выпускает дым через ноздри, кивая вперёд, а вся группа «Б», повернув головы, наблюдала, как Алиса шла в противоположную сторону рядом с каким-то темнокожим парнем. — Она-то себе новую компанию нашла.

      У Миши всё встаёт комом в горле, а внутренности сейчас превратятся в отборный фарш. Белобрысого от увиденной картины подташнивает, щёки горят, пальцы леденеют и дышать становится практически невозможно. Он любит Алису так же сильно, как и ненавидит, и от этих непонятных чувств не может выдать никакой реакции, хотя ребята ждут именно от него. Особенно ждёт Егор.

Егор, у которого сил не хватит что-то сказать, потому что это душещипательный пиздец, Платонов, кажется, прохавать не сможет. И он стоит с отвратительным чувством в левой части груди, закуривает нервно и дергано отворачивается, когда Яна и Лена, незаметно переплетающие пальцы друг с другом, бросают на него полные жалости взгляды. Бритоголовый играет желваками и, передернув худыми плечами, выдает на выдохе:

       — Ну, пошёл я.

      Уходит в неизвестном для ребят направлении, а Полоз, ближе всех стоящая к Виленскому, пихает его в бок.

       — Нахуя?

       — Я ей написала, — все оборачиваются на голос Жени. — Посмотрим, что ответит.

      А Алиса, в это время уже рассиживающая за партой, нервно оглядывала своих новых одноклассников. Она не знала, что нашаманил Таир, но её и правда никто не трогал, более того — в её сторону даже не смотрели. Рыжая хотела поблагодарить Бикилу, но он, нацепив наушники, отрешенно пялился в никуда, а кареглазая не собиралась его дергать, да и сама не заметила, как задумалась и стала сравнивать своё внезапно сменившееся окружение с тем, что было. Здесь такое отношение было не только к ней — в классе сама по себе отсутствовала сплоченность и это напрягало кареглазую, пустило знакомые мурашки по спине. Это так напоминало её класс до центра, что становилось плохо. В надежде туда больше никогда не вернуться, Лиса сама загнала себя в капкан и беспомощно барахталась, но помощи не просила — нет никого, она тоже не привыкла.

      С одним только Таиром хотелось поддерживать какую-то связь. Он был другой: открытый и добрый, готовый протянуть руку помощи, но далеко не глупый. Своей добротой направо и налево мулат не разбрасывался, — Алиса заметила — с одноклассниками держал дистанцию и общался только по делу, а большую часть времени отдавал себя именно музыке, практически никогда не снимал наушники.

      У них было что-то общее — может, не особая общительность, а может любовь к мелодиям и рифмам, на эти мелодии наложенным. Да и не в этом суть была, просто Бикилу и Литковская поладили до ужаса быстро, что самим порой страшно становилось. Ну как, было страшно только Алисе, Таир спокоен как удав. Насколько поняла рыжая, это было его привычным состоянием. Поняла и позавидовала.

      Потому что она так не умела. Потому что была взрывной и агрессивной, потому что сначала делала, а потом думала, потому что с лёгкостью могла оттолкнуть даже самого близкого человека. И с каждым годом всё сильнее удивлялась, как её терпел Миша и что в ней — пустой, с незаурядной внешностью и глазами-льдинками обнаружил Егор. Эти два парня нашли что-то под гниющимися ранами — то ли звёзды, то ли океаны, а может всё это было сразу. В любом случае Лиса считала, что настолько прекрасных людей не заслуживает, ведь в один миг умудрилась обжечь обоих. По собственной глупости.

       — Эй, — отвлек её знакомый голос со стороны. — Дай карандаш.

      Скосив взор в сторону просившего, кареглазая узнала в нём Константина. На этот раз парень выглядел вполне обычно, а не враждебно. Алиса предпочла даже не думать, что сделал Бикилу в отношениях коллектива к скромной лискиной персоне, но все оскалы и ехидные ухмылки пропали куда-то разом. И даже Ульяна, казавшейся до недавних пор главной стервой всея центра, уже не излучала такую сучью энергетику. Рыжеволосая молча протянула парню карандаш, но вместо спасибо получила только «угу». В общем-то, другого девчонка и не ждала. Матом хоть не покрыл — и за это поблагодарить стоит.

      Пришедшая на телефон смс-ка заставляет вздрогнуть. Алиса вчитывается в сообщение Жени и в полной мере ощущает, как всё замирает внутри.

      Евгения Миронова: «Ты к нам вернёшься?».

      Алиса Литковская: «Не знаю».

      На этом вся переписка закончилась. Лиса, прискорбно выдохнув, прикрыла веки, которые будто бы засыпали песком. Вдобавок ко всему, в голове была каша и в целом неразбериха, но рыжая нашла в себе то, за что можно похвалить — стойкость. Любой другой бы уже сломался.

      Она не планировала.

***

— Мне жаль Егора, — Лена в принципе редко испытывала жалость к людям, но сейчас Платонов не вызывал больше ничего. — Надеюсь, долго убиваться он не будет.

      А Егор и правда выглядел плохо. Внезапно побледневший, он играл желваками и переплетал пальцы рук, сжимая их, закусывал губы, отводил взгляд, смотрел куда угодно, но не на учителя. А ещё был готов выть от абсолютно идиотского осознания, что к Алисе привязался. Он даже место рядом с собой занимать не разрешал, ведь, как придурок набитый, ждал, надеялся и верил, что она вернётся. Обязательно вернётся. Только вот сомнение под сердцем заплелось клубком гадюк и плотно засело, вынуждая покурить. И Платонов закурил прямо в классе, а Вероника Александровна только прискорбно покачала головой. Видеть его таким было странно и непривычно настолько, что челюсти сводило и в горле першило.

      Она хотела счастья для каждого из этих детей. Они не заслуживали того, чтобы видеть серость пошарпанных домов, чтобы бегать родителям-алкашам за бутылкой пива в ближайший ларёк, они не заслуживали просто каждый день ломать себя, сбивая в кровь костяшки и скуривая по две пачки сигарет. Не заслуживали, но жили так. И это давало свои плоды; взращивало в юных сердцах злобу и ненависть; обматывало паутиной непринятия и целовало всех куда-то во впадины у ключиц, закрывая чернильные глаза. Оно питалось этими детьми и их неокрепшими душами, а дети становились только злее и разочарованнее.

      Она могла уволиться, найти более престижную работу, выйти замуж, родить детей и быть по всем меркам счастливой.

      Но у Вероники Александровны было десять причин не увольняться. И их оказалось достаточно.

      Платон был одной из этих причин. Веронике до ужаса больно видеть, как надежда вперемешку с отчаянием скользит в черноте темно-карих глаз, а губы поджимаются. Восприятие этого парня у педагога сломалось и стерлось в мелкую крошку, пусть она и понимала, что Егор тоже живой. Ему свойственны грусть, радость, печаль и ещё куча чувств, отличающих человека от робота, но одно дело — понимать, а совсем-совсем другое — видеть своими глазами. И к последнему шатенка, если честно, была не готова.

      У бритоголового ничего не осталось. Сил ей писать не было, звонить — тоже, а видеть она его точно не захочет, ему вообще несказанно повезёт, если осмелевшись прийти, он уйдёт живым с территории группы «А», при этом не зажимая разбитый нос или губу. Егор вообще никогда в своей жизни ничего не имел. Ни гроша в кармане, ни огромной вселенной с миллиардами звёзд и планет под рёбрами. У него даже внутренний мир состоял из мрачности серых домов-панелек, разбитых бутылок из-под дешёвого алкоголя всех сортов, запаха крепкого табака и сделанных наспех самокруток. Чернота окутывала нутро и сжимала бьющееся сердце огромными когтями, ласково прижимаясь тонкими губами к щеке и пытаясь обогреть. Но внутри у Платона было холодно и сыро.

      И Серый Дом из книжек Мариам не совсем про него. У Егора свой Дом. Большущий, покрытый трещинами, с крышей, разрезающей мрачный небосвод, с заколоченными окнами и расписанными-расцарапанными стенами внутри. С отсутствием каких-либо украшений интерьера, потому что живут там только Тоска, Обида, Непонимание, Злоба и ворох подобных им чувств — таким украшения не нужны.

      Иногда Егор в это место приходил. Сидел на самом его пороге, смотрел точно вперёд на металлическое ограждение, гладил своих верных псин — Неуверенность и Апатию между ушей и ждал, когда они лягут у ног. Они правда ложились. Только животы не подставляли, а закрывали свои чёрные глаза, сжимаясь в комок от страха. Будто бы Платонов — их бесспорный хозяин — мог ударить. Но он не бил.

      Платон вообще был здесь хозяином каждого закоулка, каждой птицы на голых деревьях, каждого дуновения холодного ветра и каждого хмурого взора откуда-то из-за угла. Потому что он сам всё это выдумал. Потому что из этого состояла его Душа и он бы ни на какую другую (даже ту, где будет ярко светить солнце, а стены Дома будут разукрашены во все цвета радуги) не променял.

— Мне тоже жаль, — шёпотом ответила Яна Лене и поудобнее обхватила её руку.

      Им обеим было страшно видеть подобное, потому девушки и жались друг к другу худыми боками, потому и сжимали пальцы до тянущейся в них боли, потому и зажимали на прощание друг друга в объятиях сильнее, чем кого-то из их компании. Ещё им это просто нравилось. Полоз — особенно.

      У Яны хватило духа признать свои чувства к Фокиной уже давно. Наверное, на втором году их общения, но сказать ей об этом рыжая так и не решилась. Не нужны были светловолосой отношения.

      Лена была птицей свободной. И, несомненно, красивой. Настолько красивой, что задохнуться можно было от чувств к ней, сладкой патокой растекающихся по всей гортани. Она смотрела на остальных не больше пяти секунд, но счёт на Яне всегда возрастал. Сначала семь, потом девять, потом двенадцать — и это было так приятно осознавать.

      И сидела блондинка сейчас рядом с ней. И смотрела на неё. И гладила подушечкой большого пальца костяшки, а ещё хитро, совсем по-лисьи улыбалась, а Полоз это совсем не понравилось. Видно было по Ленке сразу, когда она что-то замышляет и сейчас был тот самый взгляд.

       — А пошли сегодня ко мне?

      Яна не нашла сил отказать.

***

Солнечный луч мягко опускается на девичью скулу и Алиса затягивается сильнее, прищурив глаза свои довольно, будто кот, выжравший целое ведро сметаны. Когда от сигареты остаётся только фильтр, девчонка выбрасывает табачное изделие и, пихнув руки в карманы растянутых штанов, упирается худыми лопатками в стену здания. Весь мир торопится и шумит, а она стоит на границе собственных мыслей и совсем не знает, куда можно податься.

      Литковская запуталась и уже очень давно не представляет, что делать, но курит с таким пафосным видом, будто не происходит ровным счетом нихуя. Будто всё тихо, размеренно и безмятежно, как несколько месяцев назад, когда Алиса спокойно до поздней ночи могла курить с Мишей и Димой во дворах, выпивая третью банку пива и совсем не думая, что совсем скоро придётся ходить в какой-то центр, выполнять гору домашки и привыкать к новым людям с их привычками — где-то ебанутыми, где-то более менее адекватными.

      Люди эти оказались совсем не простыми, а очень даже извилистыми, как лесные тропы после проливных дождей — не пройдешь, только в грязи утонешь.

       — Прикурить не будет? — мальчишеский голос набатом отдаётся в голове и Лиса неспешно поворачивается, да так, что несколько первых позвонков хрустят.

      Перед ней предстаёт Константин Крылов собственной персоной. Задумчивый, с руками, запиханными в карманы штанов цвета хаки и взором, затянутым поволокой, мутным, непонятным, для человека, который видит его впервые — пугающим. Но Алисе ничуть не страшно, потому что мальчик-змей не брызжет пеной у рта и не скалит клыки, как дворовая псина. Рыжая отдаёт ему пачку сигарет без всяких раздумий и стоит им соприкоснуться кончиками пальцев — её руку обжигает, вынуждая одернуть.

      От Кости тянуло чем-то старинным, загробным холодом и, кажется, немного-немало, мертвичиной. Таких людей в целом перенести смогут немногие, но кареглазая справлялась на «ура», потому что когда серость чужих глаз обласкала Литковскую с ног до головы, погладила по предплечьям и ткнулась носом куда-то в ямку у ключицы, девчонка не издала ни звука, более того — даже не шелохнулась, позволяя брюнету обглядеть себя полностью.

      Продолжай, раз уж начал.

      И Костя расценил подобную реакцию, как одобрение. На глубине расширенных зрачков блеснуло что-то, будто остриё кинжала и тут же пропало, оставляя за собой мертвецкое спокойствие, с корнями въевшееся в его глаза.

      Он смотрит так, что даже остекленелый взгляд фарфоровой куклы — сказка.

       — Ты не в курсе? — и не было больше той гаденькой ухмылки, только приподнятый в усмешке уголок губы. Костя закуривает, сжимает бледными пальцами сигарету, выпускает дым, смотря куда-то сквозь свою случайную собеседницу.

       — Смотря о чем ты, — теперь настала очередь Алисы глазеть.

Девушка окинула Крылова изучающим взглядом. Он был высок, худощав и явно не отличался мускулатурой. Волосы были коротко подстрижены сзади и по бокам, а чёлка падала на лоб кучеряшкой. Пальцы — длинные, как у пианиста, ладони узкие, так глянешь — совсем будто девичьи. Подобные мысли нагнали на лицо Литковской усмешку.

      Интересный ты, Константин Крылов.

       — О том, что с «Б» мы друг друга не переносим, — ничего не скрывая, поведал парень, выкинув скуренную сигарету. — Никогда не могли нормально общаться.

       — Это потому что они вели себя, как суки? Или потому что вы скалитесь, как шакалы? — прямо задала вопрос Алиса, прищурив карие глаза. Где-то под грудью заныло неприятно, стоило только напомнить о группе «Б». Рыжая соскучилась.

       — Ты обвиняешь моих ребят в том, что они начали всë это? — Константин нахмурил тёмные брови и между ними залегла морщина. Парень говорил не как тот, кто подтрунивает над новичками. Парень говорил, как лидер коллектива, знающий каждого из своих вдоль и поперёк. Но злоба в один момент исчезла с лица. Костя убрал несколько несуществующих пылинок со своего плеча и, махнув рукой, загадочно продолжил, заставляя спину девушки покрыться мурашками. — В общем, знаешь, есть очень хорошее выражение. С волками жить — по-волчьи выть. Верно говорю, Алиса? — на последнем слове Крылов иронично выгнул бровь.

      К чему парень сказал последнее предложение, кареглазая так и не поняла, но неожиданно прониклась к нему толикой уважения. Крылов был тем, кто способен повести толпу за собой и не налажать. Костя держался уверенно в любой ситуации, это было подмечено Лисой во время уроков и перемен, а ещё при наблюдении за тем, как он общается с педагогами. Брюнет мог где-то очаровательно улыбнуться, где-то предложить свою помощь, а где-то, не стесняясь, мог сделать комплимент насчёт новой стрижки. Учителям, конечно, подобное поведение нравилось и они сами тянулись к такому ученику, не замечая, что обеспечивают ему путёвку из этого места.

      Алиса не видела в такой тактике ничего плохого, но сама так не умела, поэтому старалась быть просто тише воды, ниже травы и молча выполнять какие-то поручения. Рыжая взяла на себя тактику, которой раньше особо никогда не придерживалась: тише едешь — дальше будешь.

       — Я ни в чём не обвиняю кого-то из вас, — нашла рыжеволосая слова, чтобы не спровоцировать конфликт. — Чистый интерес.

       — Вот как, — протянул Костя, склонив голову. — Я скажу одно, Алиса. Никто из наших тебя не тронет.

***

Небо затянуто свинцовыми тучами и Платон, наблюдая, как они стремительно приближаются, глубоко вдыхает. В воздухе пахнет дождём и сыростью, прохладный ветер проникает под футболку, вызывая табун мурашек и нагоняя тоску. Возвращаться внутрь не хотелось, идти куда-то — тоже, поэтому парень так и стоял, вдыхая полной грудью. Мысли, будучи яркими пятнами, расплывались в сознании и не давали сконцентрироваться, всё превращалось в однообразную кашу и только горечь выкуренных сигарет отрезвляла, приводила в чувство.

       — Всё ещё страдаешь по ней? — голос Максима раздаётся где-то позади, но бритоголовый не находит сил повернуться.

       — Ни по кому я не страдаю, — и Егор хочет ломано рассмеяться, потому что врёт сам себе.

      Обида обваривала кожу и кости, клеймила, оставляла ожоги, появлялась в самый неожиданный момент, каждый раз напоминая Платонову, как глупо сложилась ситуация. Он не находил ничего лучше, как закрывать глаза, в исступлении кусать нижнюю губу и вдыхать как можно чаще, балансируя на грани между желанием всё объяснить и желанием пустить на самотек. Сжимал между собой ладони, тер шею, затылок, запрокидывал голову назад и всматривался куда-то в никуда, не зная, чего хочет сильнее: сжать Литковскую в костоломательных объятиях и раздробить между ними возникшее непонимание, или просто высказаться обо всем наболевшем.

      Где-то в районе груди жгло и сворачивало кровь, а злоба клубилась внутри черепной коробки и болезненными импульсами отдавалась на самые кончики пальцев. Егор выдохнул.

— Последний раз я видел тебя таким после расставания с Алиной.

       — Не начинай, — огрызнулся Платонов сильнее, чем ему хотелось.

      Это был один из самых болезненных моментов в жизни бритоголового. Платон особо не привязывался и надолго в отношениях не задерживался, считая, что всё это — несуразный бред. Но парень никогда бы не подумал, что сам окажется настолько глуп, привязавшись к самой обыкновенной девчонке. Егор просыпался с мерзким чувством где-то в сердце и животе, и засыпал с ним же, тяжело дышащий и вообще ни капельки не понимающий, что можно сделать. Потому что руководил им теперь не здравый смысл, а блядские мерзотные «бабочки», которые при виде зелёных девичьих глаз подлетали к горлу и царапали его.

      Егору хотелось и плакать, и смеяться, но по факту было нихуя не смешно.

      А потом она исчезла. Не пропала бесследно, не стала жертвой какого-нибудь маньяка, просто собрала вещи и умотала вместе со своим папашей-карьеристом в Тверь, к новой и счастливой жизни. А Платон так и остался разодранный на мелкие ошметки, вывернутый наизнанку, со сломанным сводом рёбер и отвратным комом где-то в горле, с привкусом жженого мяса на языке и диким желанием проблеваться.

      Он подпустил её запредельно близко. Познакомил со всеми обитателями своего Дома, выделил ей самую уютную комнату в ветхой избушке своей души с видом на небо, полное белых мерцающих огоньков-желаний-мечт-надежд, позволял гладить своих верных псов и кормить их с рук, да и сам был рад касаниям и быстрым поцелуям куда-то в уголки губ — дальше они не заходили.

      Она была противоположностью Алисы. Из благополучной семьи, учащаяся в гимназии, с короткими волосами каштанового цвета, подстриженными под каре, с любовью к юбкам-солнце и капроновым колготкам. И единственная их схожесть — ни одна, ни вторая терпеть не могут макияж.

      И они общались с Егором. Он даже к литературе приобщился, чтобы темы какие-то общие были. Много для себя узнал, много подчеркнул, чуть больше понял в психологии, но до конца разбираться не стал, его это не тянуло и не влекло никак. Платонов изучал что-то, чтобы с Алиной можно было поговорить, чтобы разобраться в половине умных слов, произносимых ей, чтобы хоть ответить, а не молча кивать, как дебил.

      Зря. Пиздец зря. Потому что она ушла, оставив после себя разруху, а в обычной жизни эти знания Егору ни разу не пригодились.

      С Алины Киреевой прошло два года. Егор нашел силы, чтобы двигаться дальше.

      Ребята поддерживали его на протяжении всего пиздеца. А Никита, прискорбно выдыхая, хлопал по плечу и устало проговаривал: «ну, а на чё ты надеялся? Что она здесь останется, в нашей дыре?». Платонов болезненно ухмылялся, потому что слышать слово «дыра» по отношению к Москве было непривычно.

      Одни хотели обосноваться здесь навсегда. Другие желали, собрав чемоданы как можно быстрее, съебать, помахав платочком и больше никогда не возвращаться.

      А Алина сначала перестала отвечать на сообщения, потом — на звонки, затем сменила номер, выкинула Платона из всех соцсетей и закрыла профили.

      Всë.

      Вот такой, вашу ж мать, happy end.

       — Ты поговори с ней, — советует Тихонов, уже десять раз жалея, что напомнил Егору о Киреевой, потому что парень совсем сник. — Она должна понять.

      Егор тихо хмыкает, пока в проломах души что-то противное завывает раненым зверем. Должна. Да нихуя она не должна!

      Платонов ещё сильнее сжимает челюсти, чтобы не рявкнуть что-то обидное.

       — Поговорю. Потом.

***

   — Ну, как ты? — Егор едва находит в себе силы, чтобы взглянуть на девчонку.

      Она стояла перед ним прямо напротив и, кажется, тоже не решалась поднять взгляд — рассматривала собственные кроссовки, нервно закусывая нижнюю губу. Платонов, поедаемый целым торнадо из самых различных чувств, даже не подумал бы задать какой-то до ужаса банальный вопрос, например, как у неё дела или что с группой. Ничего нового он точно не услышит, а заученное «нормально» уже порядком надоело.

Егор не мог понять, что делает не так и почему девушке страшно открыться, а она боялась говорить по-другому и только скуривала больше обычного, повторяя, будто бы мантру, всем знакомое «у меня все хорошо». Но на самом деле уже ничего не хорошо и отчаяние тычется под кожу тонкими иглами. Платон умел слушать, но Лиса не умела говорить и они стояли, растерянные, между пропастью шириной в вечность, глотали горчащую слюну и выдыхали тихо, сотрясая воздух.

      Бритоголовый действовал вызубренными способами. Можно и нужно сделать вид, что проблемы нет.

       — У меня сегодня на ужине будут мать и отчим. Ты придёшь?

       — Приду, — без раздумий, на удивление быстро и легко соглашается рыжая.

      И когда они стояли на пороге квартиры Платоновых, Литковская пыталась унять сердце, стук которого отдавался в ушах. Пальцы леденели, дыхание сбивалось, а в коленях появилась практически незнакомая ранее дрожь. Страх сковывал движения и Алиса едва нашла в себе силы, чтобы снять куртку и кроссовки, в то время как Егор, уже избавившись от верхней одежды, стоял и дожидался её.

      Еле как справившись с тремором рук, рыжая повесила на вешалку куртку и, сняв с себя обувь, глянула на Егора через плечо с такой мольбой в карих глазах, будто её заставляли делать что-то ужасное. Парень усмехнулся и покачал головой. На ощупь найдя чужую руку в темноте коридора, Платон переплёл пальцы совсем не осторожно и нежно, а резко и порывисто, тут же сжал их — делал, как умел. И Литковской оказалось достаточно.

       — Ты, должно быть, Алиса? — симпатичная темноволосая женщина появилась будто бы из ниоткуда и, улыбаясь во все тридцать два, решила представиться. — Я Ира, мама Егора, — после этих слов Ирина подалась вперёд к сыну и обняла его. Егор никак не отреагировал, а Алиса заметила, что такое объятие было как «на автомате», словно одному роботу дали команду обнять другого робота. От такой мысли где-то под рёбрами свело и неприятно заныло. — Что ж, — Ира отстранилась. — Мойте руки и проходите на кухню, стол уже накрыли.

      После этих слов женщина скрылась в дебрях кухни, где, помимо лязга тарелок и вилок, кто-то настойчиво переговаривался. Платон сморщил нос в выражении недовольства, стоило ему только расслышать мужской голос.

       — Твой отчим? — вполголоса интересуется Алиса.

       — Ага, — нехотя отозвался Платон. — Пошли, покажу тебе, где ванная.

      Егор то ли специально делал всё медленно, то ли ещё что, но на кухню они зашли через минут двадцать. Лиса, ощущая себя не в своей тарелке, скорее зашуганно, чем вежливо поздоровалась и принялась рассматривать интерьер, лишь бы не быть втянутой в какой-либо разговор.

      Кухня была самой обыкновенной. Тесноватой для такого большого количества людей, пропитанной атмосферой того времени. На одной стене обои были новые, нежно-фиолетовые в крупный цветочек, на другой были старые, заляпанные жирными пятнами непонятного происхождения, да и плюс ко всему — салатовые. А над пошарпанной и старой газовой плитой, местами «облысевшей» от белой краски, была плитка, вся в коричневых подтеках и разводах. Сама плита от чистоты тоже не блестела. Крутанувшись вокруг своей оси, Литковская заметила край газеты «Комсомольская правда», выглядывающий откуда-то из горшков с цветами, стоящими на подоконнике. Рыжую передернуло. Это же насколько здесь всё старое?

      Свет от лампы был насыщенный жёлтый, что придавало совсем пугающую атмосферу. Еле как протиснувшись между Егором и его бабушкой, услужливо подвинувшейся, Алиса осмотрела всё, что было на столе. Различные салаты из овощей, селёдка под шубой, винегрет, компот вишневый и абрикосовый, вареная картошка, какие-то булочки… Кареглазая едва заметно усмехнулась, потому что создавалось ощущение, что бабушка Платона собралась кормить не несколько человек, а целую роту солдат.

      У неё дома такого застолья никогда не было.

       — А вы, молодёжь, чего не едите? — спохватилась бабушка, увидев, что тарелки ребят пусты. — Наложить салатика, картошечки, а?

— Подожди их едой запихивать, мам, — перебил пенсионерку мужчина, разместившийся аккурат напротив Лисы. — Ну, рассказывай, Алиса. Чем занимаешься?

       — Учусь… — проглотив комок в горле, ответила рыжая, от нервозности сжимая тонкими пальцами вилку. Девчонка немного успокоилась, почувствовав на своём колене тёплую егоровскую руку. Алиса покосилась на парня, но тот остался невозмутим, а ей оставалось только поражаться, как ловко у него получается скрывать эмоции.

      Делать вид, будто между ними вообще не было той ссоры, от которой всё внутри сжимается. Литковская так не умеет.

       — Это отлично, — кивнул Виктор. — А хорошо учишься?

      Не успела Алиса что-либо ответить, как в разговор влезла бабушка Платонова.

       — Что ты, Витя, что ты! — вытерла губы салфеткой, только потом продолжила. — Конечно хорошо! Разве понимала бы двоечница математику? — рыжая не знает, как на подобное реагировать. — Она вон, и Егору нашему помогала.

       — Хоть что-то, — цыкнул мужчина и тут же изменился в лице. Из добродушного семьянина, каким он был на первый взгляд, Виктор превратился во что-то суровое и страшное. Он смотрел на Егора так, как не смотрят люди даже на последнего отброса, а младший под таким взором сжимал челюсти и играл желваками, старался держаться с достоинством. — Занялся впервые за все семнадцать лет чем-то полезным, а то он ни задачу решить, ни гвоздь в стену вбить. Это разве мужик?

       — Витя! — донеслось со стороны Ирины.

      Атмосфера вмиг стала нагнетающей, а Егор закипал-закипал-закипал, набирая в худую грудь побольше воздуха. Злоба зародилась где-то в животе и растеклась по венам лавой, сжала мальчишечье сердце, впилась зубами куда-то в основание шеи и заставила сжать пальцы, обрекая Алису на терпение боли в колене, на котором по прежнему лежала рука Платонова. Литковская совсем не знала, что можно сделать, чтобы оказать поддержку, поэтому просто накрыла тыльную сторону егоровской руки и провела пальцами по побелевшим костяшкам.

      Пиздец набирал обороты.

       — Разве я неправ? — Виктор покраснел от злобы так сильно, будто его натëрли свеклой. — Он же ничего не может! Да что из такого вырастет?! Учиться мы не хотим, работать мы не хотим, только чтоб передачки носили!..

      Платонов подскакивает и ретируется из кухни. Хлопает входная дверь. Между сидящими за столом — гробовая тишина.

       — Извините, — сдавленно тянет рыжая и спешит покинуть помещение прямиком за бритоголовым.

      Она находит его в подъезде. Трясущимся то ли от злобы, то ли от холода, с наспех накинутой на плечи курткой и потерянным взглядом, каким он одаривает, стоит Лисе только встать рядом. Парень напоминает забитого щенка, у которого нет сил ни на рык, ни на скулеж. Такого, знаете, с отчаянием смотрящего на каждого прохожего, но тут же убегающего, когда к нему тянут руки или кусок хлеба. Егор пытается подкурить сигарету, она падает из трясущихся рук под звонкое «блять» и Алиса приходит на помощь, поджигает новую и протягивает её к чужому рту, Платонову остаётся только губами обхватить. Он это и делает, тут же затягивается.

      Никотин успокаивает расшалившиеся нервы и Егор, пихая руки в карманы, выдыхает настолько расслабленно, насколько это возможно.

       — И давно у вас так?

       — Всю жизнь, — хрипло отзывается парень и стряхивает пепел.

      Они молчат, потому что не знают, что сказать. Егор в полной тишине докуривает, Литковская наблюдает за ним всё это время и когда окурок летит на пол, Алиса находит силы сказать.

       — Ну… Пока, наверное?

       — Я тебя провожу, — и Егор, осторожно хватая за сгиб локтя, вытягивает на улицу.