О чём люди думают?
Разорвать все их чувства напополам, Ты лишь видишь безумство в моих глазах
Тебе нужно проснуться, — это капкан Отчего в них так пусто, как никогда?
— У тебя поразительное умение попадать в неприятности, — Алиса касается ватой, смоченной в перекиси, небольшой ранки где-то в уголке платоновской губы и выдыхает, когда парень морщится. Свет от настольной лампы косо падает на двух подростков, но его достаточно, чтобы рыжая смогла разглядеть каждое увечье на теле своего одноклассника. — Почему ты ничего не написал?
— Потому что мне разъебали телефон, — Егор стискивает зубы от боли и выдыхает, когда прохладный ветер, проникнув в комнату благодаря открытому на проветривание окну, касается разгореченной кожи, вызывая толпы мурашек. Сидеть с голым торсом, конечно, идея хреновая, ведь так протянет и не заметишь, но Литковская изъяла у Платонова футболку и, застирав, отправила в таз с холодной водой, чтобы засохшая кровь «отходила». — У меня дома где-то старый завалялся. Тупит сильно, но рабочий. С ним похожу, а как денег набатрачу — куплю новый.
— Хуй там, — голос девчонки звонко отлетел от стен комнаты. — Когда денег набатрачишь — будешь отдавать этому своему Карычу, а иначе он вместе со своими шестерками из тебя всю душу выебет.
Егор поджал губы. И хрен бы с ним, с телефоном, но долг-то отдавать надо. Товар Платон просрал ещё на прошлой неделе, срок отдачи денег — тоже. Вот с него, по всей видимости, и спросили. Руки внезапно стали ледяными, бритоголового ещё чуть-чуть и бросит в панику от того, в каком же дерьме он оказался. Такое случалось впервые, чтобы ему удалось так проебаться, но Карыча это ничуть не волновало и за любой прокол спрашивал он со всех одинаково — хоть с проверенного человека, хоть с новичка.
— И давно ты на закладках пашешь?
— С пятнадцати, — нехотя буркнул Егор себе под нос. Распространяться о способах своего заработка парень не любил, но подсознательно чувствовал, что доверился правильному человеку и был прав. Алиса умела хранить секреты и услышав ответ от одноклассника, в ту же секунду поклялась унести эту тайну с собой в могилу. — И раньше всё гладко было.
— Тогда этот твой Карыч — мудила, каких днём с огнём не сыщешь, — пожимает плечами рыжая, прикладывая ватку к расцарапанному лбу Егора. Тот сжимает зубы и втягивает воздух, пытаясь хоть как-то унять боль. — Неужто нельзя проверенному человеку поблату дать?
— Тут всё не так работает, — Платон мотнул головой. — Бизнес, вся хуйня. Ты не поймёшь... — монолог бритоголового был прерван его же вскриком и сиплым «да убери ты эту хуйню, больно же!».
— А нечего со всякими мутными типами связываться! — строго цыкнула Алиса, сверкнув в полумраке карими глазами и парень замер от удивления, потому что впервые видел её такой.
Девчонка выглядела реально угрожающе. Нахмурившись, она поджала пухлые губы и потянулась к Егору, устанавливая зрительный контакт. Платонов, будто завороженный, взгляда отвести от неё не мог. Глаза, на солнце обычно точно выглядевшие карими без всяких «примесей», сейчас были чëрными, а на глубине зрачков застыли блики от света настольной лампы. Волосы тоже казались темнее обычного, пусть рыжести своей не потеряли. Черты лица же стали более вытянутыми и резкими. Платонову оставалось только удивляться, как освещение меняет внешность человека.
— Держись подальше от такой сомнительной работы, — фыркнув носом, Алиса отстранилась от парня и приподняла его голову за подбородок, ближе к свету. — Сколько ты должен отдать?
— Сорокет, — Егор прикрывает глаза, чтобы свет не слепил их. На ощупь бритоголовый находит чужое запястье и чуть сжимает его, как бы давая таким образом однокласснице сигнал о том, что ему больно. — Я вообще думаю... — зашипел от боли где-то в носу. Кажется, Лиса теперь обрабатывала там. — Думаю, что после такой херни я точно работы лишусь.
— Оно и к лучшему, — Алиса пожала плечами. — Устройся куда-нибудь в ближайшую забегаловку барменом или официантом.
— Это нихуя неприбыльно.
— Зато безопасно.
На этом разговор и закончился. Литковская, отодвинувшись от парня, убрала все предметы обработки ран на стол и, перехватив руку Егора, сжимающую запястье, переплела пальцы.
Платонов вздрагивает, как кипятком ошпаренный. К прикосновениям других бритоголовый не привык, пусть зашуганным себя не называл бы никогда. Просто руки у девчонки тёплые-тëплые, а ещё до невозможности сухие. Захотелось шуткануть про какой-нибудь увлажняющий крем, но парень придержал язык за зубами, зная, что его выкинут из квартиры за подобные шутки, да ещё и смачного пинка отвесят. Осмелев, Егор подался чуть вперёд и накрыл переплетение рук ладонью, сжимая. Литковская же, насмешливо усмехаясь и приподнимая светлую бровь, в долгу не остаётся и проделывает то же движение.
— Я выиграла, — Алиса, улыбаясь самыми уголками губ, склоняет голову чуть в сторону, лукаво прищуривает глаза.
— Ниче подобного, — улыбнулся Егор, высвободив свои руки из «заточения».
Они помолчали ещё немного, потому что сказать было просто нечего. Девушка, скосив взгляд в сторону комком сложенных одеял, дёрнула самыми уголками губ в усмешке. Высмотреть Асмодея было немного проблематично, но всё-таки Литковская увидела, как тот, растянувшись, размеренно дышит во сне. Платонов посмотрел в ту же сторону.
— Освоился? — вполголоса интересуется парень, будто боится ребёнка разбудить. Слезая со стула, на котором сидеть уже было просто невмоготу, Егор интересуется абсолютно невпопад. — Ты есть не хочешь?
— Пойдём, — гулко послышалось в стенах комнаты.
***
«О чём люди думают, когда пьют чай на кухне в четыре утра?», — когда-то давно именно такую запись Платон нашёл на просторах интернета и тут же пролистнул мимо. Такая ситуация была вполне простой и обыденной, ведь, Егор уверен, каждый человек хоть раз пил чай на кухне в четыре утра и о чем-то думал. Может, об ипотеке, или о свадебном платье, которое предстоит выбрать, или о том, как прокормить двух детей, проживая в однушке, или о том, как отдать долг, или... В общем, этих самых «или» было невообразимое количество.
Один только Платонов старался ни о чём не думать. Потому что мысли были глупыми, идиотскими, разъедающими нутро. Вот подумаешь о чем-то эдаком — сдохнуть хочешь. Егор отхлебнул глоток чая из нелепой красной кружки в крупный горошек и приподнял уголок губы на какой-то свой манер, внимательно рассматривая сидящую напротив девушку.
А о чём думала она?
Алиса никогда не выглядела безмятежной. На её лице всегда была запечатлена крайняя степень задумчивости, а темно-карие глаза отливали сталью — настолько холодными были. И сейчас она точно о чем-то думала, её выдавали плотно сомкнутые губы и сжатые пальцы. Пошарила взглядом по скатерти, подняла его на Платона и поинтересовалась неожиданно даже для самой себя.
— Егор... — замолчала, задумавшись о чем-то своëм. Не выдержав пытливого молчания, опустила глаза. — А где отец?
Платонов вдруг резко нахмурился, дергано выпрямил спину и откинулся чуть назад. Лиса, прекрасно видевшая каждую эмоцию на его лице, уже десять раз пожалела о своём чрезмерном любопытстве. Парень же, взяв себя в руки, несколько раз глубоко вдохнул и только потом начал говорить.
— У меня не батя, — карие глаза потемнели, а тонкие пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек. — У меня отчим.
— И как? — рыжеволосая водит подушечками пальцев по краям кружки, с интересом склоняя голову.
— Хуйня из-под коня, — цыкает Платонов. — Выебывается и строит из себя отца, а я каждый раз сдерживаюсь, чтобы не плюнуть ему в ебало.
Алиса кивнула понимающе, пусть у неё ситуация была в корне другая, но то, что происходит у Егора — обстановка большинства российских семей. Некоторым людям только от мыслей таких становится плохо, другие же в этом дерьмище живут и вроде ничё, не жалуются.
— А мама... — парень опустил глаза и вдруг заговорил с очень ощутимой обидой в голосе. Девчонка сразу поняла — тот гештальт, который бритоголовый не в состоянии закрыть. — Сплавила меня бабушке в одиннадцать лет и укатила куда-то за три пизды личную жизнь налаживать, — взгляд поднял, усмехнулся натянуто и горько, да так остро это было, будто не усмешка — скальпель. — Не нагулялась ещё, бля. Меня ж совсем рано родила — в семнадцать.
Девчонка не знает, что тут можно сказать. Ничего нового она не услышала, потому что такие ситуации довольно распространены, но говорить об этом человеку — верх глупости, тут нужна поддержка, которую Литковская просто-напросто не знает, как оказать.
— А у тебя? — спрашивает Платонов, так и не дождавшись такой реакции. — У тебя что?
— Развелись, — абсолютно спокойно отзывается кареглазая, будто они говорят о погоде или, например, о новом сериале. — Отец новой семьёй обзавёлся, я к ним даже не езжу, хотя живём, вон, — Алиса повела головой вбок. — На такси доехать можно.
— Паршиво, — отзывается Егор и одним глотком выпивает чай.
— Не то слово, — девушка поднимается со своего места. — Пойду посмотрю, что там с твоей футболкой.
***
— Платон, чё с лицом? — Ковалёв, упирая руки в боки, щурится от слепящего глаза солнца, наблюдая, как Платонов, весь нахмуренный и уже одетый в синюю форму, вышагивает прямиком к остальным.
— Упал неудачно, — огрызается обычно такой улыбчивый Егор и только худыми плечами поводит, чувствуя, как по его спине скользит взгляд холодных карих глаз, а затем Алиса падает на одну из лавочек, но на бритоголового глазеть не перестаёт. Платонов же тем временем подходит к парням, сбившимся в кучу и, приобняв Никиту с Максом за шею, старается протянуть как можно безмятежнее. — Ну, чё вы тут? Гоняет? — кивок приходится в сторону стоящего позади тренера.
— Что у тебя с лицом? — вполголоса спрашивает Фил, подавшись вперёд. Ребята образуют тесный круг.
— История долгая. Потом, — цыкает Платон, поведя головой в сторону. Затем произносит громче обычного. — Где этот крендель?!
— Это который? — со смешком тянет Тихонов, но ответить не успевает, перебиваемый откуда-то с левого боку.
— Я здесь, мудень! — Миша появляется будто бы из ниоткуда и, положив футбольный мяч на землю, пасует его толпе парней, надеясь, что хоть кто-то примет. — Ну, чё вы встали? — взгляд зеленых глаз остановился на Егоре. Уголок бледной губы пополз вверх в издевательской усмешке.
— Это кто тебя так подкрасил?
— Тебе ли не похуй? — фыркает кареглазый и кивает. Парни тут же расползаются на позиции.
Лиса наблюдает за этим со стороны. На выпады ребят уже никто не реагирует — привыкли. Сердце же каждый раз сжимается только у рыжеволосой, которая знает вдоль и поперек Мишу, и которой мало-помалу открывается Платонов. Характеры у обоих были ого-го, так что если сцепятся — не отцепишь, пока кто-нибудь не убьёт другого. А терять таких людей, в общем-то, Алисе не хотелось. Особенно зная то, что одного из них пасут люди этого Карыча. Егор о нём говорил, но вскользь.
Алиса покосилась на Вадимовича. Мыслишка дикая, но единственная правильная по голове ударила ключом. Судя по всему — ключ был гаечный. Девчонка, особо не раздумывая, подскочила к нему.
— Можно тебя на секунду?
И Антон, отошедший буквально «на секунду», сам не понял, как стоял в собственном кабинете перед Литковской, которая нервозно ломала пальцы и отводила виноватый взгляд карих глаз. Только мужчина хотел подтолкнуть её к разговору, как рыжая заговорила первой.
— Короче, Вадимыч... — Лиса набрала в грудь побольше воздуха, выдохнула, завела руки за спину и стала переминаться с ноги на ногу, как это обычно делают заключённые. — Дело тут такое... Помощь нужна, — Ковалёв вскинул густые брови в удивлении. — Твоя. Материальная.
Сказать, что футболист удивился — ничего не сказать. Лиса была последним человеком, который что-то попросит, как думалось Антону и что-то в глубине души подсказывало ему, что он был прав. Собрав все мысли в кучу, мужчина уперся поясницей в стол и, хмыкнув, поинтересовался.
— Кому из этих одарённых?
— А с чего ты взял, что кому-то из них? — Алиса попыталась как можно правдоподобнее изобразить удивление, но ироничное хмыканье со стороны тренера заставило её в очередной раз опустить взгляд и уставиться на свои кеды.
— Потому что ты бы просить не стала, — выдыхает Ковалёв. — Гордая. А вот попросить за кого-то — вполне. Так кому?
Литковская выдыхает так, будто собирается поведать какую-то страшную тайну и Антон уже наскоком думает, что деньги им нужны для чего-то криминального. Этих ребят даже чёрт не разберет — ногу сломит. Они всё могут. Нервотрепка с Филом это ярко показала.
— Платону, — Лиса говорит на выдохе и глаза свои закрывает.
— Тю-ю, — Ковалёв удивленно вскидывает брови. — А ему-то чего?
— Он товар просрал, — рыжая закусывает губы и несмело раскрывает глаза, да так медленно это делает, будто это ей надо долг отдать. Видя, как Антон тут же меняется в лице: меж густыми бровями залегла морщина, глазища потемнели так, что цветом своим едва стали отличимые от зрачка, рыжая вжимает голову в худые плечи, а слыша вполне логичное «сколько должен?» чуть ли не воет от паники. — Сорок тысяч.
— Я подумаю, чем можно помочь, — Ковалёв поворачивается к ней спиной и задумчиво смотрит в окно. — Иди.
***
«Солнце моё
Молча лечи
Волчий недуг
В ножны мечи
Сотни причин
Разом потерять рассудок
Так будь не в этих суммах
Порчу сведут лучи», — эта песня доходила до алискиных ушей через наушники и девушка, обнимая собственные колени, задумчиво смотрит в окно прямиком на задний двор центра. Зацепившись взглядом за лист, оторвавшийся от дерева, рыжая наблюдала за ним до тех пор, пока он не упал на землю и не затерялся в общей массе таких же листьев.
Внезапно один наушник кто-то вытащил. Девушка, жуть как нелюбившая подобное, уже повернула голову и собралась настучать такой смелой личности по голове, но замерла, увидев всего-то Платона. Парень смотрел точно в глаза, выглядел удивленным, растерянным и много ли, мало ли, но недовольным.
— Это ты ему сказала?
— Ц, — шикнула Лиса, подавшись к парню вперёд и снижая голос до шёпота. — Ты ещё разорись, чтоб последний олух услышал. И вообще, с чего это ты вдруг решил, что это я?
— Потому что... — Егор подался вперед, вжимаясь низом живота в подоконник. Заговорил на тон тише. — Потому что об этом знала только ты. А тут Вадимыч с нихуя подходит и отстегивает мне двадцатку.
— Догадливый, — усмехается рыжая, всё ещё стараясь показать, мол, «я не при делах», но с бритоголовым, очевидно, такой цирк не работает. Видя недовольное лицо парня, Алиса цыкает и, отрубив телефон, убирает его в карман, чтобы музыка не сбивала с мысли. — Я чёт щас вообще не догоняю. Ты че надутый такой, а? Я, вродь как, на человеческое «спасибо» надеялась, а получила ебало, будто ты лимон сожрал.
— Ты не обязана, — чеканит Егор. — Ты мне вообще нихуя не обязана.
— А я делаю это из желания, — хмыкает девушка. — Я помочь тебе хочу, — рыжая обхватывает ладонь парня и сжимает, будто так и надо. Будто знакомы они уже лет десять, из них — шесть лет дружбы, а в будущем свадьба.
Платон позволил себе запредельно много. Например переплести пальцы, погладить подушечками костяшки, наклонить голову и коснуться сухими губами тыльной стороны чужой ладони. Развернуть руку одноклассницы, дотронуться до запястья, провести осторожно по каждой линии вен и ломано, но с хитрецой улыбнуться, услышав, как из глубин хлипкой девичьей груди сорвался выдох. Егор взгляда не поднимал — был увлечён изучением чужой руки, а Алиса с замиранием сердца наблюдала.
— Знаешь... — Платонов задумчиво хмыкает, погладив подушечкой пальца запястье, невообразимо тонкое, как и вся Литковская. — Я читал одну лабуду интересную. Кровь, которая по венам идёт, гемоглобин содержит, а в нем есть четыре атома железа. Железо образуется только в ядре потухших звёзд и... — парень замолчал, от неловкости почесав затылок. — Ну... Получается, типа, ты из звёзд состоишь, и всё такое.
Алиса теряется. Её, собственно, со звёздами за все шестнадцать лет жизни никто не сравнивал, поэтому она не знает, как ответить. Хочется поблагодарить, но все слова благодарности застывают комом в горле, да таким огромным, что его не сглотнуть. Егор, по правде говоря, этого и не требует. Ну, или не успевает потребовать, потому что недалеко от ребят появляется Грачёв и тут же хмурит брови, а Литковской от такого взгляда хочется провалиться под землю.
— Астрономы, у нас скоро математика начнется.
Егор на чужой голос не оборачивается. Отходит от подоконника, наблюдает, как рыжая с него спрыгивает и сжимает зубы практически до скрежета. Чёрт бы этого Грачева побрал — такой момент испортить. Мысли-лезвия, наточенно-острые, мешаются в подкорке мозга и под их гнётом Платон не замечает, как идет до кабинета математики рядом с Алисой в полном молчании. Миши уже и след простыл, а это могло значить одно — светловолосый припустил вперёд. Пихая руки в карманы, бритоголовый косится на рыжую.
Литковская пиздец напряжённая. Чего стоят только сжатые до невозможности кулаки и стеклянный взгляд, как у какой-нибудь куклы. Егор не мог назвать себя психологом или ещё каким-нибудь таким мозгоправом, но почему-то чувствовал, что Алиса — девочка-ветер, девочка-пожар, девочка-не-стой-у-меня-на-пути, Мишу боялась. А друзья друг друга бояться не должны. Бояться можно вообще кого угодно: собак, темноты, воды, высоты, клоунов, воздушных шариков, но когда человек боится того, кто по сути должен быть близким — это чёт вообще пиздецово попахивает.
— Ты нормально? — не понимая, к кому толком обращается, роняет Платонов, разрушая между ними убийственное молчание.
Алиса открывает рот и собирается сказать, что нихуя она не в порядке всё немного хуже, чем хотелось бы, но передумывает тут же и уже хочет стукнуть себя по лбу за наивность. Кому есть дело до чужих проблем?
Но Егору было дело. Хотя бы просто потому, что она ему помогла.
— Я нормально, — парень такому ответу не удивился.
Литковская всегда «нормально». У Литковской всегда всё заебись. Разве может быть иначе?
Именно с этой мыслью Платонов зашёл в кабинет математики, с этой мыслью уселся за парту, и с ней же стал решать, в очередной раз косясь на Лису, севшую рядом. Девушка что-то увлеченно прорешивала, а бритоголовый, который в точных науках дуб дубовый — только и делал, что списывал, а кареглазая услужливо подпихивала ему тетрадь.
И пока наши герои погрузились в мир собственных переживаний, на задней парте, крепко сжимая ленкину руку, сидела Яна и бездумно вперилась взглядом в записанный пример. Пример был из программы седьмого класса, но Полоз мало что помнила и только морщила нос.
— Я даже не помню, как звучит теорема Пифагора, — бурчит рыжая, а Лена награждает её понимающей улыбкой, потому что у неё такая же ситуация. — Чё эта гумза хочет вообще?
— У Пифагора есть теорема? — Макс, сидевший спереди, удивленно вскинул брови. Но как бы не пытался говорить парень тише, его всегда палили. И этот случай исключением не стал.
— Юноша, — их математичка — женщина возраста шестьдесят плюс в строгом чёрном платье с кружевным белым воротником, смерила побледневшего Максима внимательным взглядом тёмных поросячьих глазок. — Расскажите нам, как звучит теорема Пифагора, о которой вы так усиленно вслух рассуждаете, я жду. И да, — преподаватель осмотрела каждого ученика. — Пока наш отвечающий поднимается с места, я напоминаю, что теорема Пифагора — это восьмой класс, — взор останавливается на Яне. — Будьте добры не путать.
У Яны по спине бегут мурашки, а Максим, с места поднявшийся, смотрит точно на учителя и чувствует, как потеют от волнения ладони. Гурвиц Роза Альбертовна помимо пронзительных глаз чёрного цвета и отменного слуха имела ещё нос с сильной горбинкой, тонкие губы, седые волосы, собранные в низкую тугую гульку, морщинистые руки и длинные пальцы, на одном из которых красовался перстень с янтарем внутри. Настоящий янтарь или подделка — никто не знал, да и никому не было интересно. А ещё помимо всего этого преподаватель математики обладала очень скверным характером и более менее относилась только к Филиппу и Алисе.
Макс молчит. Роза Альбертовна тоже. Атмосфера накаляется и Литковская, не выдерживая, поднимает руку, решая спасать положение.
— Алиса, я знаю, что ты знаешь.
Рыжая тут же опускает руку и сочувствующим взглядом смотрит на Тихонова, который, кажется, отъедет прямо сейчас. И платоновское «ты пыталась» ничуть не успокаивает. Не успевает пройти и минуты, как вверх взметается вторая рука и женщина, выдыхая, прикрывает глаза.
— Как всегда, отвечают одни и те же. Хорошо, Белов, я слушаю вас.
Фил встает и, абсолютно невозмутимый, начинает говорить.
— В прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, — юноша садится на место под изумленный взгляд Максима и одобрительный кивок Розы Альбертовны. Алиса тоже мажет по Филиппу удовлетворительным взором, но тут же переключает своё внимание на Гурвиц, которая прошевствовала к доске.
— Сегодня мы поговорим с вами о такой теме, как критические функции: максимумы и минимумы, — преподаватель взяла в руки мел и принялась писать на доске название темы. — Скажу сразу, что точки, в которых значение производной функции равно нулю, называются стационарными, а точки, в которых производная равна нулю, либо её вовсе не существует, называются критическими. Итак...
Дальше Лиса слушать перестала. Девушка, пялясь в одну точку, клацала ручкой и не останавливалась даже тогда, когда ловила на себе гневные взгляды Розы Альбертовны. Пусть вообще спасибо скажет, потому что Алиса с Филом единственные, кто предмет реально понимает и знает, что и как делать. Если бы не они — хрен поймёт, где сейчас бы была группа «Б». Возможно, до сих пор висели на программе шестого-седьмого класса.
Метаясь внимательным взглядом по лицам своих одноклассников, Литковская остановилась на Мише. Грачёв тут же поднял голову и тем самым установил зрительный контакт, а рыжая моментально пожалела о том, что вообще посмела на него глянуть. В болотно-зеленых глазах злоба, первобытная и удушающая, плескалась и силилась выйти из берегов, как самые настоящие волны, сверкала, будто отточенные клинки. У Алисы всё встало комом в горле и она, не зная как реагировать, первой разорвала это напряжение и стала смотреть на доску, отчётливо слыша, как звук ударов сердца набатом отдаётся в ушах. Раньше такого не было.
Раньше Алиса Мишу вообще не боялась.
— Что у нас после? — Егор говорит вполголоса и только благодаря ему девушка на мгновение забывается. — Психология?
— Ага, — коротко отвечает рыжая, надеясь, что хотя бы у Эдика можно будет расслабиться.
***
— Эдуард Валентинович, а мы по вам уже соскучились! — Макс, улыбаясь во все тридцать два, врывается в актовый зал. Позади идут все остальные, которые выглядят не так уж и радушно по сравнению с одноклассником.
— Ты за себя говори, — Никита кривенько усмехается и шевствует прямо по креслам куда-то в конец ряда. На одном ряду с ним местятся Максим, Фил и Миша, чуть ниже — Шутский, а прямо над Геной расположилось трио из Жени, Яны и Лены, уже выудивших свои телефоны.
Егор и Алиса же семенят прямо на последний ряд под внимательный, жгучий взгляд Грачева. Садятся с друг другом по соседству и Платонов, усмехнувшись, устраивает свою руку на чужом подлокотнике. Усмехается уголком губы, когда Литковская, издав смешок, спихивает её.
— Офонарел? — потянувшись к однокласснику, вполголоса интересуется Лиса. — На своём кресле места мало?
— А если и мало? — Егор выгибает бровь, сопровождая сия действие смешком. А
лиса ответить не успевает, потому что Эдуард, привычно-улыбчивый, начинает свою шарманку, которая, по сути, никого не волнует. Он говорил что-то о типах личности, о сравнениях человека с другими людьми, о принятии себя. Литковской ни коем разом не интересно.
— Я провожу? — шепотом спрашивает бритоголовый и, словив кивок, приподнимает уголки губ. — Ты, кстати, тетрадь достань. Щас ахинею его писать будем.
Это был первый урок психологии, на котором ребятам предстояло писать. Литковская, словившая внезапный прилив интереса к словам Эдуарда, записывала всё от первого до последнего слова, а Егор, помимо того, что успевал записывать, так ещё и рисовал на полях как своей тетради, так и алискиной. Рыжая только косилась на его рисунки и улыбалась едва заметно. У Платонова даже самый обыкновенный куб красивым получался — про остальное кареглазая молчит. Восхищаться его талантами можно будет вечно, но Валентинович не ждёт и поэтому рыжеволосая снова принимается за писанину, от усердия высовывая кончик языка. Теперь настала очередь Платона наблюдать, чем он успешно занялся, без голоса усмехнувшись.
Сколько бы ни строила Алиса из себя крутую, независимую, сильную, самодостаточную и ещё кучу таких прилагательных, бритоголовый давно понял, что она — ребёнок, забитый и забытый, но это как минимум. Девчонка была острой на язык и многогранной в своём характере, поэтому Егора тянуло к ней с душевной, так сказать, стороны — хотелось узнать, что Лиса чувствует и думает, и что в целом из себя представляет.
Литковская, как и любой другой человек, хранила в себе тысячу и одну тайну, одни из которых она когда-нибудь откроет (Егор уверен, что ему), другие же унесёт с собой в могилу. Осуждать за здравую скрытность было бы глупо — Платонов сам особо ничем не делился, а встретив такого же человека, прекрасно его понял.
Алиса о размышлениях парня даже не догадывалась, смотрела точно на психолога. Мужчина, встретившись с ней взглядами, улыбнулся ещё шире и рыжая, не сдержавшись, приподняла уголки губ в ответ. Наступил странный наплыв осознания, что Эдуарду, которого не слушали на протяжении пяти, а может и больше лет, приятно, что хоть кто-то обратил внимание. Значит, всё то, о чем он так трепетно и с душой говорит — не зря.
Рыжая знает, каково это, когда не слышат, поэтому принимает сторону слушателя — пусть хоть кому-то в этом помещении будет хорошо. Даже если этот «кто-то» — психолог.
Но вопрос от преподавателя, как удар под дых — резкий и быстрый, заставляет Алису всем телом дрогнуть.
— Как вы считаете, ребята, о чём люди думают?
Тишина наступила в один миг. Каждый из подростков задумался и, переварив что-то в своей черепной коробке, начал подкидывать варианты.
— Долги?
— Работа?
— Ипотека?
— Бухло?
— О себе, — все синхронно повернули головы в сторону молчавшего всё это время Миши. Парень выровнялся, цыкнул языком и продолжил, глядя точно на Литковскую. — Люди думают только о себе. Им насрать на остальных. На их чувства, эмоции, предупреждения. На всё.
Белобрысый смотрел в самую суть и от этого взгляда, пронизывающего и холодного, по хребту у Алисы поползли мурашки. Не в силах отвести взор карих глаз, девушка, будто загипнотизированная, продолжала это долгое, вязкое как смола заглядывание в самые потаенные уголки души. Прекратить это рыжая смогла только тогда, когда заговорил Эдуард.
— Хорошо, — лицо мужчины вдруг приобрело серьёзное, задумчивое выражение. — Что заставило тебя прийти к такому выводу?
— Опыт, — бесхитростно поведал Миша, пожав плечами. — Горький опыт.
Что-то сказать мужчина не успел: звонок прозвенел так некстати.
— Мы продолжим на следующем уроке, — Валентинович поспешил к выходу из актового зала. — Всем спасибо за занятие.
Литковская собиралась медленно и неспешно. Складывала тетради в рюкзак мучительно долго и заметила, что они с Егором остались совсем одни, когда парень, обеспокоенный, положил руку ей на плечо и заставил развернуться.
— Ты этого придурка не слушай, окей? Ты вообще никаким боком...
— А я и не слушаю, — грубее, чем хотелось бы, перебила Лиса, невольно устанавливая зрительный контакт.
У Егора внутри что-то странное стелилось, заполняло зрачки, заставляло их странно поблескивать, как при лихорадке. На Алису так никто никогда не смотрел и она, растерянная, едва ли поняла, что парень был спокоен, будто удав. Это было нормальное, человеческое спокойствие. Не спокойствие-вынуждение, не спокойсвие-смирение, а спокойствие-тепло, если это слово вообще сюда подходило. Набрав в худую грудь побольше воздуха, Егор подался к однокласснице и не сомневаясь ровным счётом ни секунды, поцеловал.
У Платона губы горчили от выкуренных сигарет, а ещё вкус крови ощущался отчётливо-сильно — раны ещё не затянулись. Литковская, приподнявшись на носках, обвила руками торс парня и податливо прильнула к бритоголовому, когда тот, углубляя поцелуй, притянул её к себе, да так резко, что Алиса несильно, но ощутимо врезалась в его тело.
Этот их второй поцелуй был не вынужденным, как при игре в бутылочку, а желанным и что ни на есть настоящим. Ещё более насыщенным, чем в фильмах или сериалах, более ярким и живым. Поцелуй с привкусом табака и мятной жвачки Orbit, поцелуй, из робкого всё быстрее перерастающий в длительный и жгучий, с аккуратным прикусыванием губ, с хмыканьем и сжатыми на талии пальцами.
— Нет, ну вы идë... — и только голос Никиты, заглянувшего сюда в поисках двух потерянных душ, заставил молодых людей оторваться друг от друга. Рыжий издал смешок и прищурился на какой-то свой издевательский, но добрый манер. — Блять, ну вы бы хоть предупреждали, выходцы из «пятьдесят оттенков серого».
— Да пошёл ты, — усмехаясь, в один голос протянули Литковская и Платонов.
***
— Ëбнутая! — выплевывает Грачёв прямо подруге в лицо и впечатывает в стену туалета, заставляя девушку больно удариться лопатками и затылком. Грачёв хмурит брови, сжимает пальцами ткань футболки и приподнимает девушку за грудки. — Ты понимаешь, с кем сосалась, блять?
Алиса хмурится в ответ и предпринимает попытку выбраться, но оказывается прижата к стене ещё и коленом, а под напором мальчишеских пальцев слышится треск несчастной футболки и рыжая замирает, не собираясь сегодня лишаться своих вещей. Лопатки ноют, а боль, неприятная и припекающая, заставляет поморщиться. Ясно одно — рыжеволосая содрала кожу, но это всё — чёртов пустяк. Алиса боли даже толком не ощущает, полностью провалившаяся в злобу и гнев.
— Отпусти меня, мудила, — шипит девчонка, хватая Мишу за запястье руки, которой он вжимал её в стену и царапая его ногтями. — Кто ты такой, чтобы меня удерживать?!
Но Грачёву, видимо, все до фонаря. Абсолютно не церемонясь, блондин с лёгкостью хватает тонкие запястья обеих девичьих рук в ладонь и сжимает, тем самым не давая даже малейшей возможности на то, чтобы выбраться.
— Ты совсем не понимаешь, что творишь, да? — Миша злобно сверкает зелёными глазами и, прижимаясь к рыжей, кажется, хочет сравнять её со стенкой, а дышит так, будто пробежал кросс в пять километров. — До твоей кочерыжки вообще доходит, че это за человек?! Ты... Ты... — и он сбивается, тяжело дыша. — Дура ты!
— Сам ты придурок! — рыкнула девушка и, дернувшись, попыталась высвободить руки, на что получила только более сильное давление на свои многострадальные запястья. Они даже хрустнули, как бы предупреждая, что так делать не надо, но Алиса, сцепив зубы, стерпела это. — Ты ведешь себя, как ебучий параноик!
Злоба, бурлящая в груди, охватила всё нутро. Не разрывая гляделок, Литковская чувствовала, как всё тело колотит и горит, будто над костром повешенное. Такое состояние у девушки было впервые, да и желание прибить Мишу чем-нибудь тяжёлым — тоже. Слышать подобные слова про Егора было ужасно и Алиса просто-напросто не выдерживала, более того — уже не знала, куда выплеснуть собственную агрессию.
Егор хуевый. Удумал же, блять. Да он в последнее время сделал больше, чем кто-либо и Лиса хотела это сказать, но понимала, что вызовет приступ ярости у Грачева, а потому смолчала.
— Это я параноик?! — Миша вдруг резко отпустил рыжую и девушка, воспользовавшись этим, отскочила от стены. — Да лучше быть параноиком, чем доверчивой клушей!
Литковская совсем теряется. Не отдавая отчёта своим действиям, она, подлетая к парню, отвешивает ему хлесткую пощечину, да такую, что у Миши щека в одно мгновение начинает гореть, а в ушах гудит. Не думая дожидаться чужой реакции, Алиса разворачивается и вылетает из туалета под удивленный взгляд зеленых глаз своего одноклассника и красноречивое «сучка».
***
Возможно это было по-настоящему необдуманным решением, но через двадцать минут после инцидента с Мишей Алиса стояла на пороге директорского кабинета. Герман Алексеевич не ожидал увидеть у себя подобных гостей, поэтому, не думая, рыжую запустил. И сейчас выжидающе смотрел на неё, ожидая услышать, почему Алиса по своей воле посетила то место, которое все ученики обходят двадцать пятой дорогой.
А Литковская молчала. Все слова, будто бы назло, выветрились из головы и сейчас там было сплошное перекати-поле, а сердце готово выпрыгнуть из груди от волнения, да пуститься в пляс по полу. Несколько раз вдыхая, кареглазая всё-таки находит, что сказать.
— Я подумала над вашими словами... — Лиса подняла полный решимости взгляд на мужчину. — И хочу перейти в группу «А».
Герман Алексеевич удивленно вскинул брови. Ещё совсем недавно рыжая находилась в рамках сомнения, а сейчас, никак не объясняясь, заявляет о своём решении. Однако, мужчина противиться, расспрашивать и отговаривать не стал — сам же предложил. Задумчиво хмыкнув, директор кивнул, почесав подбородок.
— Хорошо, Алиса, я тебя услышал. Завтра ты придешь сюда уже в статусе ученицы группы «А».
— Спасибо, — девушка кивает, сжираемая неразберихой изнутри. Но пути назад уже не будет. — Я могу идти?
— Конечно. Вам пора домой.