Утопающие и спасатели
Твоё сердце ценой с сигарету
Или десять клубничных жвачек,Ты уродски сегодня одетый,Ты обычный припизднутый мальчик
Яне не спится. Нет, у девушки пропали проблемы со сном после завязки, но почему-то сейчас, сидя в номере, едва освещённом первыми солнечными лучами, спать абсолютно не хотелось. Куда интереснее было наблюдать за Леной. Леной, забавно морщившей нос, Леной, чьи ресницы подрагивали во сне, Леной, в конце концов, красота которой не спрятана под макияжем. Полоз приподнимает уголки губ, когда блондинка, что-то пробурчав себе под нос, хватается холодными пальцами за чужую ладонь и сжимает её.
Спать на одной кровати равно никакого удобства, но Фокина просит рыжую сделать это, потому что так ей спокойнее. Потому что так ей не снятся кошмары о грубых руках, стягивающих юбку, потому что она не видит похотливого лица своего отчима, преследующего её, казалось бы, даже в обыкновенных жестах других людей, потому что Яна, блять, действует лучше любого успокоительного.
Рыжей жутко приятно знать, что она имеет важность хоть для кого-то, но в два раза неприятнее знать, почему она так важна. Потому что у Лены наверняка нет никаких глубоких чувств и она использует подругу как пластырь или подорожник — ну, так удобнее.
Они обсуждали отношения с девушками. Яна запомнила каждый жест Фокиной и неловкую улыбку-искру, когда она говорила, что пару раз целовалась на вечеринках и лапала чужие тела, но чтобы прям серьёзно, с любовью, с привязанностью — не было такого. И именно поэтому Полоз умолчала, что у неё, в отличии от Лены, это было. Что любила она девушку, что целовала её под проливным дождём, что пекла её любимые медовые пряники, когда она лежала в больнице. Что эта девушка, чёрт возьми, научила Яну плести эти опиздохуительно-восхитительные фенечки, ради которых сама же Ленка готова душу отдать.
И Яна молчала, наверное, о самом важном в своей жизни.
Оно и к лучшему.
— Сколько сейчас время? — Полоз вздрагивает, когда голос Фокиной, хриплый и какой-то больно неразборчивый, выдергивает из круговорота мыслей. Яна ловит каждое ленивое движение подруги и понимает, что кто-то сейчас ещё находится в царстве Морфея и видит двадцать пятый по счёту сон.
— Шести ещё нет, — оповестили её, погладив спутанные светлые волосы. Рыжая не без улыбки отметила, как блондинка с расслабленно ерзает всем телом по постели и закрывает глаза с каким-то особым блаженством, будто не спала больше суток. — Лежи.
А дальше произошло то, чего Яна уж точно не ожидала: Лена утыкается лицом в подушку и, выдыхая, едва слышимо просит «ляг рядом». Полоз, если честно, не понимает ничего вообще, но всё-таки ложится, обнимая Фокину со спины и уместив тёплые ладони на животе. Волей-неволей носом рыжая уткнулась в затылок подруги и вдохнула так, что в горле запершило, а в груди сжалось от чего-то до боли знакомого. Лена пахла яблоками и апельсиновым гелем для душа, Яна же благоухала чем-то более резким, больше напоминающим мяту. Секрет рыжей был прост — она мыла голову мужским шампунем, а Лена, когда ей об этом поведали, только отмахнулась и сказала, что у каждого свои причуды и этот запах Яне очень подходит.
В тот день рыжая улыбалась, наверное, ещё шире тех людей, что состоят на учёте в психиатрических клиниках, а ещё своей лучезарностью могла затмить, пожалуй, даже солнце. Ребята давно не видели её такой, Платон даже не сдержался и пошутил что-то про траву, и только Фокина, отбросив все свои дела и назначение встречи с очередным папиком, смотрела на девушку и тоже улыбалась.
Это было всего месяца четыре назад — задолго до прихода Алисы, но Полоз кажется, что прошло года два минимум. Их компания значительно отдалилась друг от друга, потому что у каждого появились какие-то странные, хрен поймешь откуда возникшие проблемы с предками, с ментурой, со всей этой криминальной историей, в которую на полном ходу, сбивая тормоза, влетел Фил. У Яны и у самой были проблемы, но о них она тактично молчала, никого не желая нагружать.
Не хотела, чтобы Лена волновалась.
Яна вообще не хотела, чтобы Фокина переживала, а особенно из-за неё. Рыжая искренне считает, что чужих волнений не заслуживает, а волнений Лены — недосягаемой, недостижимой, нереальной и уж точно не от мира сего — тем более. Куда уж ей?
Яна закрывает голубые глаза и проваливается в раздумья, подушечкой большого пальца очерчивая линию ленкиной скулы — почему-то, как вдруг Полоз показалось, невообразимо-острой.
Рыжая глянула на часы. Полшестого. Ей бы ещё и самой поспать, но почему-то не хочется. Очень не хочется. Может, потому что Лену оставлять с её страхами не хочется, а может по другой причине.
Девушка не знает.
***
И пока Яна жертвовала своим сном, спасая подругу от чудовищ, на крыльце, стоя в одной только футболке, закрывающей колени, курила Алиса, смотря на подступающий рассвет. Утренний холодок полностью снял всю сонливость, но зато принёс табун мурашек. Литковская усмехнулась уголком губы.
Сзади послышалось шарканье чужих шагов и девушка, дергано повернувшись, не сдержала смешок. Перед ней стоял Платон. Заспанный, помятый, едва разлепивший глаза.
— Что, Ихтиандр, водичка по вкусу не пришлась? — девчонка развернулась всем телом к однокласснику, выгибая светлую бровь и скрещивая руки на груди.
Парень, ничего не ответив, вперился внимательным взглядом в девичьи ноги. Они были усыпаны огромным количеством синяков, где-то синих-синих, как сама вселенная, где-то серых, а где-то с желтоватой каймой, но Платонов сделал заключение — это не выглядело эстетично. Помимо синяков у Алисы ещё были содраны и колени, что в конец заставило бритоголового испытывать наплыв внезапного волнения. Он, несомненно, и раньше видел её раздетой пока что не до гола, а с комплектом нижнего белья на худом теле, но особого внимания ногам не придал, больше рассматривая спину. А сейчас, когда всё остальное было скрыто под футболкой, мальчишечье внимание как-то на автомате было направлено в сторону ног.
Мысли в егоровской голове путаются комом из гадюк, шипят, кусаются, выпрыскивают яд и царапают черепную коробку. Он себя ненавидит чуть больше, потому что помочь ей не может. Потому что не знает, чем помочь и нужна ли эта помощь вообще. Щуря карие глаза от падающих солнечных лучей, Платонов забирает у Алисы сигарету, которую она медленно скуривала и делает глубокую затяжку, после прикусывает фильтр.
Самый кончик табачного изделия отдаёт чем-то мятным, а Платонов готов взвыть и вывернуть себе внутренности наизнанку, стянуть шкуру, растоптать, дышать с натяжкой, глубоко и рвано, пока Литковская будет смотреть на него, как на придурка. Егор сам давно так на себя смотрит.
И кто бы что ни говорил, но Платон придерживался фразы «спасение утопающих — дело рук самих утопающих» только по отношению к себе. Родным и близким людям бритоголовый всегда рвался помочь и, что самое удивительное, Алиса непозволительно быстро втиснулась в этот круг. Втиснулась и уходить, похоже, не собиралась, а может даже и не догадывалась.
Егор посмотрел на неё затуманенным взглядом карих глаз и понял. Не догадывалась. Жила себе спокойно, курила дешёвые сигареты, сбивала костяшки и колени, собирала рыжие волосы в высокий хвост, ходила на занятия в центр и наверняка думала, как бы побыстрее из этого дурдома свалить, но не догадывалась.
Мало кто поверит, что стал близким за такой короткий срок. Литковская бы точно не поверила.
Кареглазый хотел сказать что-то ещё, но не успел по одной простой причине: внимание подростков к своей скромной персоне привлёк Ковалёв, смотрящий исподлобья так, будто казалось, что сейчас мужчина раздербанит их на мелкие кусочки. Только вот ни Егор, ни Алиса даже не дрогнули, уперлись своими глазищами в ответ и пялили реально выжидающе, будто это Антон перед ними объясняться должен.
— Значит так, — Вадимович вздохнул, оглядев Лису внимательным взглядом. — Бегом за штанами и ко мне в номер. Тебя, Платон, это тоже касается. Только ты чапаешь сейчас.
Парень и девушка, конечно, нихуя не поняли, а от этого переглянулись. Мысленно приготовившись к разъебу, одна отправилась к их с Мироновой комнате искать штаны, а второй, пихнув руки в карманы, вальяжненькой походкой шефствовал за Антоном.
***
Ковалев охреневал. Мало того, что эти двое затерялись где-то вчера ночью и не отвечали на сообщения со звонками, так теперь, абсолютно без стеснения, развалилсь на его кровати и, положив руки под голову, выжидающе на него пялились.
— Вы где, блять, вчера пропадали? — мгновенно закипает мужчина, которого очень коробит факт чужой наглости. — Я не следопыт, чтоб вас разыскивать. Вы в курсе, что я вам писал?
Алиса ничего ответить не успела, потому что Платонов, как самый настоящий джентельмен, решил взять ситуацию в свои руки и устроить самое настоящее представление. Не хватает только клоунов и акробатов.
— А, Вадимыч, так ты писал, что ли? — бритоголовый приподнимается на локтях, разнося тем самым по комнате неприятный скрип пружин, потому что матрас был не новейший. Егор щурит один глаз, а Лиса сдерживает смешок, представляя, что щас будет. — Ну вот не начинай, лады? Мы ж тут, живые.
— Вы где были, я спрашиваю?
— Ну, на речке.
— Охрененно! — гаркает Антон, вжимаясь поясницей в подоконник и хмуря тёмные брови. — Вы не могли, еб вашу ж мать, на речку пойти как все нормальные люди — днём? Вы там чё искали? Русалок? Человека-амфибию? Клад? Закладки? — на последнем слове тренер впился в Платонова внимательным взглядом.
— Ну не шурши, — Платонов лениво отмахнулся, будто мужчина был надоедливой мошкой, летающей прямо перед лицом. Литковская заметила, как Ковалёв от подобного жеста нахмурился ещё сильнее. — Мы ж вот, ещё раз тебе говорю. Чё панику разводишь?
— А что я должен делать? — сквозь стиснутые зубы роняет Антон. — Ты вообще в курсе, что я за вас, придурков, отвечаю? Не дай бог случилось чё — второй срок припаяют!
Доля секунды. Лиса встречается взглядом с мужчиной и её прошибает разрядами тока, потому что на глубине чужих зрачков волнение вперемешку с гневом бушует, шторм образуя. Для рыжей это чувство незнакомое и ей кажется, что она сейчас в этом захлебнется. Захлебнется в осознании того, что человек за них волнуется. Чужой человек. Бывший футболист. Обыкновенный физкультурник. Волнуется за них. Чувство вины пронзает сердце тысячами иголок и Алиса делает всего один жест: пихает Егора в бок, но этого достаточно, чтобы тот замолчал и уставился на неё глазами в пять копеек.
— Ладно, — на выдохе произносит девушка. Такие слова даются тяжело, потому что искренне в своей жизни Алиса извинялась не более пяти раз. — Антон, ты извини, что так получилось, ладно? Мы не думали...
— Идите уже, — Антон мотает головой. — И остальным скажите, чтоб пожитки свои собирали. Сегодня уезжаем.
Стоило только двери закрыться за спинами ребят, как Платонов резко развернулся к Алисе и уставился в её сторону непонимающим взглядом, осоловелым и немного мутноватым.
— Ты чё?
— А чё я?
— Всё же было нормально.
— Не, Егор, — девушка помотала рыжей головой и пошла вперед по коридору прямиком к своему номеру. — Человек за нас волновался. За тебя в последнее время вообще много волновались?
Этот вопрос был бритвой под языком, лезвием в горле, кислотой, внезапно выплеснутой в лицо. Чувство вины, резкое и колкое, обдало парня с кончиков ушей до пальцев ног. Платонов голову опустил, будто нашкодивший первоклассник, стоящий в кабинете директора. И совсем ничего не сказал. Алиса только выдохнула и руку на плечо ему положила.
— Твоё молчание тоже ответ.
***
— Теперь у нас есть Асмодей*, — Тихонов с гордостью представил ребятам, столпившимся у дивана в гостиной, нового члена их маленького коллектива. На диване, озираясь по сторонам, стоял рыжий котёнок и смотрел на скопище людей немного запуганно, то и дело мотаясь взглядом голубых глаз от одного двуногого существа к другому.
— Какой, нахер, Асмодей? — усмехнулся Никита и погладил животное по спине. Котёнок же, кажется, понимая, что бить и пинать его никто не будет, к чужой руке прильнул, но всё ещё вздрагивал при каждом движении со стороны народа. — Это ж вылитый Кузя.
— Сам ты как Кузя, — фыркает Макс. — Это тебе не облезлый дворовый кошак, это прынц, — усмехается парень, делая особый акцент на букве «ы».
— Вы где кота сперли, придурки? — издаёт смешок Платон и, забирая животину, ставит на пол, прямо к миске с молоком, которую приперла с кухни Женя. То ли будущий Асмодей, то ли будущий Кузя недоверчиво обнюхал то, что было налито в емкости и, фыркнув розовым носом, принялся поглощать молоко. — Краса-авец.
— Чё это сразу сперли? — хмыкнул Виленский. — Он ошивался около забора, мы с Максом курили, ну и решили подобрать.
Алиса усмехнулась и покачала головой, наблюдая за всем, что происходит. Сейчас около котёнка ошивалась Лена, норовящая почесать за ухом и каждый раз посмеиваясь над комичным видом животного, чья морда и грудь были заляпаны молоком. Литковская вдруг внезапно задумалась и своим вопросом огорошила всех.
— Как мы Вадимыча уломаем это чудо забрать?
— Да вообще хуйня вопрос, — Миша отмахнулся. — Дело в другом. У кого мы его пристроим?
И тут-то все реально задумались. Яна, Лена и Никита сказали, что в таком пиздеце, как у них, содержать животное просто-напросто опасно, Фил сказал, что у младшего брата аллергия на шерсть, Гену вообще никто не трогал — по нему видно, что максимум у них в доме — аквариум с рыбкой, остальные же прогнали, что предки просто не разрешат. Платонов вообще сказал, что бабушка не пожалеет и утопит, несмотря на то, что котёнок уже давно не новорождённый. Вся надежда легла на хрупкие алискины плечи. Девчонка задумалась. Взять кого-то, когда мать возвращается из Терехово через два-три дня затея реально херовая, но котёнок, на данный момент клубком сверхнувшийся на ленкиных коленях, слишком сильно в душу запал.
— Я возьму, — выдыхает Литковская. — Ну что, Асмодей, — она аккуратно берёт кота на руки. — Знакомиться будем?
Макс же, оценивший выбор девчонки в плане имени, награждает насупившегося Никиту победоносным взглядом, дескать, «схавал?», на что Виленский только отворачивается, хмуря светлые брови. Лиса же, тем временем поручив Жене отнести своего питомца к ним в номер, незаметно выскальзывает на улицу, пока остальные копошатся.
Сегодня значительно холоднее, чем вчера, поэтому девушка внутри черепной коробки ругает себя за непредусмотрительность и трёт плечи руками, предприняв жалкую попытку согреться.
А ещё думает о том, что уезжать отсюда в шумный город и окунаться с головой в эту суету ну ни разу не хочется. Хочется ещё здесь побыть. Более того — хочется тут остаться. Курить, встречать рассветы, дурачиться, купаться в реке и есть на завтрак яичницу, приготовленную Яной.
Рыжая только улыбается, когда слышит где-то из недр дома удивленное ковалевское «это что за тигр?» и довольный смешок, а ещё вопрос, всё ли они собрали.
Асмодей едет с ними. Отлично.
***
И все-таки в сети городской паутины ребята вернулись. Сейчас у них был чертовски скучный урок, но мысли Литковской были далеко не о материале учительской лекции. Думала она о Дее, которого пришлось сбагрить доброму соседу дяде Коле. Стоило только ребятам вернуться в город, как Алиса тут же рванула за покупкой средств от блох, глистов и различными витаминами. Затем, вернувшись со всем этим добром в квартиру, она выловила Асмодея, прокапала ему всё нужное, накормила и отдала Николаю, а сама побежала на занятия. Кстати, чуть не опоздала на первый урок.
И сейчас размышляла о том, что ещё нужны ошейник, игрушки, запас корма, да самое банальное — лоток. Тряхнув рыжими волосами, Алиса скосила взгляд в сторону своего соседа по парте и прищурилась. Платон выглядел задумчивым ещё с момента возвращения из леса, но виду не подавал.
До девушки сразу дошло, что Егор что-то скрывает, но что — не спрашивала. Решила тактично не вмешиваться, потому что мутки Платона её никаким образом не трогали. Пусть делает то, что хочет. Взрослый мальчик, в конце концов.
Припизднутый, конечно, но взрослый.
Еле как заставив себя конспектировать, Алиса писала быстро и не особо вдумчиво. Как она завтра будет сдавать пересказ по биологии — непонятно, но это волнует меньше всего. Дождавшись звонка, Литковская вырулила из класса в числе первых и бодренько отправилась прямиком на улицу, но по пути была перехвачена.
Миша появился внезапно. Вырулил из-за угла так резко, что Алиса едва успела остановиться, дабы не врезаться в его грудь. Подняв на парня взгляд, в котором не было ничего, кроме искреннего непонимания, девушка не успела что-либо сказать, Грачёв заговорил первым.
— Я у Германа отпросился. К Диме. Ты со мной?
Ответ был очевиден и уже через сорок минут Миша и Алиса сидели у постели своего друга. Фроленко, мягко говоря, выглядел как овощ, да и загипсованная рука радости уж точно не несла. Грачёв нарушил молчание первым.
— Ну... Ты тут как вообще?
— Нормально, — Дима поерзал на постели и приподнялся, усевшись. Задумчиво оглядел ребят. — Вы-то как из центра слиняли?
— Отпросились, — рыжая пожала плечами.
Они бы и дальше сидели в тишине, да только сообщение, пришедшее Литковской, заставило её подскочить с насиженного места и отойти в сторону. Миша приподнялся, но взгляд подруги снова пригвоздил его к стулу.
— Прикиньте чё, — нервно усмехается Лиса, кусая губу до боли. — Мать извиняется за всю херню, что мне на днях понаписывала.
Что Анастасия Игоревна писала собственной дочери — никто так и не спросил. Девушка была благодарна им за это и, быстро написав короткое «всё нормально», Алиса отключает телефон, закусывая губу.
— Дим, покурить есть?
Курево нашлось. Литковская, затянувшись, выпускает дым и усаживается на пол под внимательные и взволнованные взгляды друзей. Сглатывает нервно, крепче пальцами сигарету сжимая, упирается затылком в стену и рассматривает узоры на чужом потолке.
— Где отец?
— У Марины своей сейчас живет, — Фроленко-младший выдохнул, сжимая в кулак здоровую руку. Нахмурил тёмные брови. — Удивляюсь, как он двух баб вокруг носа обводит.
— Продуманный, — хрипло отзывается Грачёв.
Между друзьями наступила тишина. И каждый чётко ощущал, что за этот короткий промежуток времени они стали друг другу практически чужими. Алиса и Миша полностью окунулись в атмосферу центра, а Дима, ощущавший себя запредельно одиноким, ещё сильнее зарылся в книги.
Он читал много и читал так, чтоб выворачивало. Чтоб сводило под сводом белых рёбер, чтоб трясло, как в припадке, чтоб заставляло рыдать и выть. Дима читал и в этом находил смысл.
— Это что? — внимание Алисы привлекла толстенная книга. Взяв её в руки, Литковская подушками пальцев коснулась букв. — Мариам Петросян. Дом, в котором... — вспомнила, о чем говорил Егор и выдохнула. Призрачная надежда сойтись в каких-то интересах загорелась в душе, распалилась, осветила нутро. — Я возьму почитать?
Фроленко в удивлении вскинул тонкие брови и заторможенно кивнул. Лиса открыла первую страницу и усмехнулась. Начало было многообещающим, описание отличалось своей нетепичностью и какой-то неровностью языка, если можно было сказать. Атмосфера затягивала и рыжая стала внимательно вчитываться.
Дом стоит на окраине города. В месте, называемом Расческами. Длинные многоэтажки здесь выстроены зубчатыми рядами с промежутками квадратно-бетонных дворов — предполагаемыми местами игр молодых «расчесочников». Зубья белы, многоглазы и похожи один на другой. Там, где они еще не выросли, — обнесенные заборами пустыри. Труха снесенных домов, гнездилища крыс и бродячих собак гораздо более интересны молодым «расчесочникам», чем их собственные дворы — интервалы между зубьями.
На нейтральной территории между двумя мирами — зубцов и пустырей — стоит Дом. Его называют Серым. Он стар и по возрасту ближе к пустырям — захоронениям его ровесников. Он одинок — другие дома сторонятся его — и не похож на зубец, потому что не тянется вверх. В нем три этажа, фасад смотрит на трассу, у него тоже есть двор — длинный прямоугольник, обнесенный сеткой. Когда-то он был белым. Теперь он серый спереди и желтый с внутренней, дворовой стороны. Он щетинится антеннами и проводами, осыпается мелом и плачет трещинами. К нему жмутся гаражи и пристройки, мусорные баки и собачьи будки. Все это со двора. Фасад гол и мрачен, каким ему и полагается быть.
Серый Дом не любят. Никто не скажет об этом вслух, но жители Расчесок предпочли бы не иметь его рядом. Они предпочли бы, чтобы его не было вообще.
— Серый Дом... — задумчиво произнесла Алиса, всё ещё мыслями затянутая в содержание книги. — Да и вообще... Что-то наше напоминает, не находите?
— Дом — ебаная эмоциональная мясорубка, — Фроленко пожал плечами. — Я рыдал, как мразина, Алис, честное слово.
И до Алисы вдруг дошло, почему Егор это чтиво так полюбил. Потому что одна только интермедия описывала их жизнь. Его жизнь. Осознание проехалось по сердцу ржавым ножом, девушка замерла, проваливаясь в круговерть мыслей. Было больно. Выло, царапало, рвало жилы и грызло кости что-то там, внутри. Что-то, что Алиса отчаянно сдерживала все эти годы, боясь показать.
— Эй, клуб книжных червей, — разряжает атмосферу Миша глупо и бесцеремонно. — А нам, людям непросвещённым, что делать?
— Просвещаться, — усмехается Дима, а затем смотрит на подругу. — Алис?..
— У тебя есть ещё две книги? — получив утвердительный кивок, девушка продолжает. — Я возьму все.
***
— Начала я читать этот твой Дом... — усмехнулась Литковская, наблюдая, как закат расцеловывал крыши домов. Перевела взгляд на Егора, хмыкнула тихо. Парень тащил в руках пакет с лотком, наполнитель для лотка и корм. Помимо всего этого, Платонов Алисе ещё и куртку свою отдал, чтоб не замерзла. — И... Спасибо.
— Херня, — бритоголовый улыбнулся самыми уголками губ, прищурился и на подругу внимательно глянул. — И как тебе «этот мой Дом»?
— Забрала у кореша все книги, — рыжая пожимает плечами. — Буду читать. Д
альше они дошли до дома кареглазой в полной тишине. Платонов поднял всё купленное к алискиной квартире, насыпал наполнитель в лоток, поиграл с Асмодеем, которого Алиса забрала у соседа и, распрощавшись, ушёл вполне себе довольный.
***
Следующий день был до ужаса тёплым. Повсюду играли блики и прыгали солнечные зайчики, небо было без единого облачка — сплошная лазурь, радующая глаз какого-нибудь эстета. Только среди воспитанников центра, видимо, эстетов не нашлось, потому что никто на эту красоту внимания не обратил. Ребята, собравшись в своём излюбленном месте, сейчас выглядели на редкость взволнованными и взбаломошенными. Никита, расхаживающий взад-вперед, Лена и Яна, нервно листающие ленты соцсетей, Макс, скуривающий пятую сигарету — они легко описывали всю картину.
— Фил, ты его страницы шерстил? — получив утвердительный кивок от Белова и короткое «ничего», Виленский грязно выругался. — Блять, как под землю провалился. Жень? — повернулся рыжий к толстушке.
— Я даже его аккаунт в твиттере нашла, на который он не заходил тридцать лет и три года, — Миронова жмёт плечами. — Тихо.
А ситуация обстояла следующим образом: Платон внезапно пропал и это поняли сразу. Обычно бритоголовый первым заваливался в центр и дожидался остальных, или же предупреждал кого-то из ребят, но сейчас от него было ни слуху, ни духу. Тихонов даже наведался к его бабушке, но пенсионерка равнодушно сказала, что домой вечером Егор не вернулся. Судя по выражению лица старушки, это был уже не первый раз и женщина абсолютно не волновалась о том, где пропадает её внук-распиздяй.
Только вот ребята не его бабушка и сразу почуяли неладное, как самые настоящие сторожевые псы.
— Хуйня дело, — выдыхает раскрасневшийся Никита. Что, в край распереживался? — Кто с ним последний был?
— Ну, я, — подала голос рыжая, затягиваясь сигаретным дымом. — Он мне для кошака ништяков всяких помог притащить, — увидев злой взгляд серо-голубых глаз Виленского и возмущенное «хули ты молчала, блять?!», девчонка вспыхнула, будто спичка, брошенная в лужу бензина. — А хули ты борзеешь... — договорить ей не дали.
— Я вообще не понимаю, схуяли вы так о нём печетесь? — Миша, в отличии от всей компании, был спокоен и находился в стороне. Уперся плечом в стену здания, окинул каждого внимательным взглядом, задержался на Лисе и только потом продолжил. — Он вам кто? Сын, брат, сват? Или мелкое семилетнее дитё, за которым вы должны смотреть?
Выпали все. Челюсть же не отвисла только у Алисы. Потому что она знает, как Грачёв относится к Платону. Знает, что он его терпеть не может. Знает, что мечтает убить самым изощренным способом. Всё знает, но сейчас чувствует, как угольки от недавней злобы, которую вызвал Никита, снова дымятся в груди.
Человек, блять, пропал, а ты, сука, из себя похуиста корчишь.
Гордый. Затаивший обиду за пазухой.
Смотреть в глаза этому человеку Алиса больше не могла. Пусть удавится своей гордостью.
— Ладно, — выдохнул Макс. — Пойдемте на урок.
На уроке было сконцентрироваться очень сложно, потому что все мысли были о Егоре. Волнение прогрызло путь от мозга до сердца и сейчас орган [вечно больной, кровоточащий] не давал спокойно дышать, разнося по хитросплетениям вен не только кровь, но и жгучий страх за чужую жизнь. У Алисы руки тряслись, наверное так, как они трясутся у человека, который болеет болезнью Паркинсона, но только у Литковской был глубоко не он.
А Миша рядом сидел и спокойно конспектировал то, что ему говорят. Его спокойствие рыжую только бесило. Хотелось схватить блондина за шкирку, выволочь на улицу и заорать в лицо, что он бездушная скотина, которую совсем не трогает возможность чужой смерти, сказать, что он трус, неудачник, псих, бранить долго и горячо. Бранить так, чтобы в грудине отдавалось жаром и болью. Бранить так, чтобы до него дошло.
Кареглазая молчит.
— Ты не волнуйся, — поддерживал Миша явно для вида. — Он из разного дерьмища выходил.
— Спасибо, — сквозь стиснутые зубы цыкнула девчонка. — Успокоил пиздец.
Парень промолчал.
***
— Мороженое... — Яна задумалась, слизывая с губ его остатки. Девчонка прищурилась по-лисьи совсем и поправила пальцами фенечки на руке. Общупала каждую. Потому что сделаны они были в разные периоды времени и часто напоминали о тех, кто был дорог. — Не очень, кстати.
Лена сидит рядом с ней на лавочке, давит улыбку и, обхватив чужую руку с ворохом фенечек, оглаживает тонкими пальцами каждую. Блондинка втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, едва ли успев заткнуться и не ляпнуть, что Полоз красивая.
А у Яны в жизни яркого (если это не ëбаный трипп) только эти блядские фенечки, да глаза Фокиной с этими идеально-выведенными стрелками. В Лене идеально всё, а не только стрелки и Яна, в отличии от своей подруги, прекрасно понимает, почему Филипп бегал и прыгал чуть ли не на задних лапах.
Будь Яна пацаном — она бы тоже. Если не уже.
Неуместное молчание Фокину добило и она решила его прекратить, иначе точно сляжет на месте, но в голову не лезло ничего, кроме одного вопроса, так волнующего души трудных ребят с камнями и свалкой в том месте, где находится сердце.
— Как думаешь, где Егор?
— Не знаю, — собеседница пожимает худыми плечами. — Но реально волнуюсь. Раньше он так резко не пропадал.
Лена не могла не согласиться. Такого действительно раньше не было и Платон сам иногда напоминал мамку. Сильно заботливую, ну, такие ещё часто бывают психичками неуравновешенными. Вот и он таким был, если кто-то из ребят не предупреждал об отсутствии. Лена всегда сдерживала смех, когда бритоголовый был в таком состоянии, а Макс, не скрываясь, шутил что-то про батин армейский ремень и огромный отпечаток бляшки на заднице, а ещё про пизделовку ссаными тряпками.
— Надеюсь, с ним всё хорошо, — волнение сдавило где-то в груди и Лена набрала побольше воздуха. Выдохнула только тогда, когда руку её обхватили тонкими пальцами. Очень холодными пальцами.
— Ты как мертвец.
— Ой, — усмехается рыжая. — А ты будто Жар-птица.
Фокина издаёт довольно громкий смешок и наблюдает, как Полоз отвязывает от своей руки красно-оранжевую фенечку и, абсолютно не задумываясь, цепляет на запястье подруги.
— Носи. Тебе пойдет.
А Лена только пялится на это и не знает, что тут сказать можно, потому что все чувства комом в горле встали, да так, что не выплюнешь — застрянет. За последнее время это был самый дешевый, но самый важный подарок. Важнее, чем новые шмотки или серьги. Важнее, чем новый телефон и дорогие рестораны. Важнее, чем подъезжать к воротам школы на дорогих машинах.
Лена выдыхает, всеми фибрами ощущая жрущее чувство вины, потому что взамен не может отдать ничего, кроме очередного нытья о том, как хреново жить с отчимом-около-педофилом и матерью-идиоткой.
— Спасибо, Ян.
***
Алисе не спалось. Настойчивый стук в дверь и пропали намёки даже на лёгкую сонливость. Глаза девушки, привыкшие к темноте, быстро сориентировались в пределах комнаты и Литковская, увидев, что Асмодей преспокойно спит на её вещах, заволновалась ещё сильнее.
Рыжая точно не ждала гостей в такое время. Тогда кто бы это мог быть? Миша точно предупредит, матушка же вернётся из Терехово только послезавтра. Значит, это кто-то из соседей набухался и перепутал квартиры?
Этот вариант был единственным разумным, но подумать над ним и перебрать всех соседей Алисе не дал повторившийся стук. Быстро напялив штаны, девчонка спрыгнула с кровати и покинула пределы собственной комнаты.
Коридор встретил Литковскую сплошной темнотой и шарканьем линолеума. Изрядно перетрухав, рыжая уже хотела развернуться и добежать до своей скромной обители, а дальше просидеть там до утра, накрывшись одеялом с головой, но какие-то остатки гордости не позволили кареглазой это сделать.
Несколько раз повернув ключи и открыв дверь в квартиру дрожащей рукой, Алиса взвизгнула, отскочив. На пороге стоял Егор. Его лицо выглядело, мягко говоря, пиздецово. На скуле был огромный синяк, размеры которого в полной мере оценить нельзя из-за плохого освещения, но девушка сделала вывод, что он огромный, нос разбит, а лоб — сплошные воспаленные царапины. Футболка была густо перепачкана кровью. Видимо, именно ей парень зажимал кровоточащий нос, а штаны выглядели так, будто Платонов решил покататься на траве — они были в этом соке, который хрен отстираешь и тоже заляпаны кровью, но только в меньшей степени, чем предмет верхней одежды.
Егор решил, что это единственное место, куда он может прийти в чертовых два сорок пять ночи. Единственное место, где не будут задавать вопросов, лишних и глупых, а спокойно залатают раны, где примут, где обогреют, где дадут спокойно вздохнуть.
Место, где утопающему не надо кричать, что он утопающий, чтобы его спасли.
Платон еле как переступает порог квартиры и говорит всего одну фразу, но ее достаточно, чтобы обрисовать ситуацию.
— Я всрал товар.