55.
Середина октября в Барселоне — это нежное дыхание осени, золотистый свет и бархатная прохлада по вечерам. Для Марисоль это было время тяжести и сладкого ожидания. Дата ПДР уже прошла, и каждый день тянулся , словно вечность.
20 октября Восстановившийся после небольшой травмы, Жоан вернулся в стартовый состав на важный матч Лиги чемпионов. Уходя, он сто раз обнял девушку, прильнул к животу, что-то нашептывая на непонятном языке.
— Он ждёт папу с победой, — улыбнулась Марисоль, гладя его щетину.
— Скажи ему, чтобы подождал ещё пару дней, — парировал голкипер, но в его глазах была тревога. — Звони при любом намёке. При любом.
— Успокойся. Всё будет хорошо . Лови мячи и ни о чем не думай.
Девушка проводила его, чувствуя странную, глубокую усталость. К вечеру начались схватки. Сначала смутные, как эхо далёкого грома. Потом ближе, яснее. Она дышала, как учили врачи, положила заранее собранную сумку к двери и включила телевизор. На экране сиял «Камп Ноу», матч начинался. Марисоль видела его вдалеке, в яркой , оранжевой форме, сосредоточенного, серьезного. И её боль стала ритмичным спутником игры.
***
Игра была сложной, нервной. Соперник давил, и Жоан уже совершил два сейва, достойных заголовков. В перерыве, в раздевалке, царило напряжённое молчание. Флик что-то чертил на тактической доске. Гарсия, выпив воды, машинально потянулся к телефону, который лежал в шкафчике на беззвучном. Он редко делал это , но сегодня какое-то внутреннее щемление было сильнее правил.
Экран светился. 14 пропущенных вызовов от «Моя Любовь». И одно сообщение, отправленное полчаса назад:
«Доминик проснулся. Едем в больницу. Не спеши. Лови свои мячи. Мы справимся. Я люблю тебя».
Мир для Жоана Гарсии разорвался на атомы. Звуки раздевалки — крики, скрежет шипов, плеск воды — ушли в вакуумную тишину. Перед глазами поплыли зелёные пятна. Сейчас. В самый неподходящий момент. Она одна. Нет, не одна — с их сыном, который рвался в этот мир, а он, его отец, стоит здесь, в душном помещении, и готовится ловить кожаный мяч.
Выбора не было. Да его и не существовало. Он встал. Его движения были резкими, механическими. Он подошёл к Ханси Флику, который заканчивал пояснения защитникам. И тактично попросил его поговорить наедине.
— Тренер. Мне нужно уйти. Сейчас, — голос голкипера был низким, металлическим, но в нём дрожала сталь, которую нельзя было игнорировать.
Немец посмотрел серьезно, нахмурившись. Он видел перед собой не игрока, а человека на грани.
— Жоан, что-то случилось? Травма?
— Роды. У Марисоль. Начались роды, — каждое слово давалось с усилием.
На секунду между ними повисла абсолютная тишина. Флик, отец взрослых детей и дед , мгновенно оценил ситуацию. Его строгое лицо смягчилось. Он положил руку на плечо голкипера.
— Беги. Сейчас же. О деталях подумаем потом.
— Но замена... — начал было Гарсия, туманно соображая о правилах и сенсации, которую вызовет его исчезновение после перерыва.
— Это моя забота, а не твоя, — твёрдо прервал тренер. — У тебя одна работа сейчас — быть там. Иди.
Жоан даже не пошёл к своему шкафчику. Он рванул из раздевалки, срывая на ходу бутсы. Пробежал по туннелю мимо ошарашенных сотрудников, наспех принял душ и выскочил к служебному выходу, где стояла его машина. Гарсия мчался по ночной Барселоне, нарушая все правила, его сердце бешено колотилось. Мысли путались: «Она одна, она боится, она в боли, я должен быть там, держать её руку, она не должна быть одна».
***
В родильном отделении частной клиники царила напряжённая, стерильная тишина. Марисоль уже была в предродовой, её схватки стали волнами цунами, сметающими всё на своём пути. Рядом была акушерка, добрая и спокойная женщина, но это была не его рука. Не его голос.
Когда дверь с силой распахнулась и ворвался Жоан, с дикими глазами, в спортивном костюме, поверх которого был надет одноразовый медицинский халат, она почувствовала, как что-то внутри сломалось и тут же собралось заново, только крепче. Он подбежал, даже не поздоровавшись с медперсоналом, схватил её руку и прижал к своим губам.
— Прости. Прости, что заставил ждать.
— Ты... твой матч? — с трудом выдавила девушка.
— Забудь. Главное сейчас быть здесь, с тобой.
Роды обещали быть тяжелыми — врачи предупреждали об этом заранее. Мальчик, крупный и крепкий, как и предсказывала бабушка голкипера, упорно не хотел идти по плану. Часы тянулись, схватки становились все мучительнее, но раскрытия не было.
Когда стало ясно, что организм не справляется, пришло время решительных мер. В палату вошел анестезиолог — важный мужчина с уверенными движениями — и попросил голкипера выйти. Процедура оказалась куда серьезнее, чем Марисоль могла себе представить. Эпидуральная анестезия была не просто уколом, чтобы немного притупить боль.
Катетер в спине, холодок лекарства, и вот она уже перестала чувствовать схватки, а вместе с ними — и собственные ноги. С этого момента девушка больше не вставала. Они снова ждали.
Прошло два часа. Ничего.
— Такой уж у меня организм, — выдохнула она, глядя на Жоана. Тот лишь сжал её руку, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри у него всё рушилось от бессилия.
Врачи советовали поспать, набраться сил, но сон не шёл. Ещё два часа. Осмотр. Динамика была, но слишком медленная.
— Подождём до двадцати двух ноль-ноль, — объявила доктор. — Это дедлайн.
К тому моменту они провели в родблоке почти пятнадцать часов. Девушка устала — не столько физически, сколько морально. Где-то глубоко в подсознании она уже знала, чем всё закончится. Даже начала шутить:
— Кажется, у нас план-максимум — попробовать всё, что может случиться в родах.
Ровно в 22:00 вернулась врач. Осмотр был краток, как приговор:
— Марисоль, раскрытие не идёт. Предлагаю ехать на операцию.
И — странное дело — в глубине души она почувствовала облегчение. Тридцать минут, и всё закончится. Тридцать минут, и они увидят сына. Возражений не было. Вокруг засуетились медсёстры, появились новые лица, Жоану выдали забавный синий костюм с дурацкой шапочкой, а Марисоль переложили на каталку.
Пока её везли по длинному коридору в операционную, радость от скорой встречи сменилась ледяным страхом. По телу пошла сильная дрожь. То ли от мысли, что сейчас её будут резать, то ли от новой дозы анестезии, которую вкатили перед операцией.
— Я справлюсь, — прошептала она себе под нос. — Я не первая и не последняя.
Гарсию к операционному столу не подпустили. Ему указали на стул в углу, и он послушно сел, чувствуя себя совершенно бесполезным. Трясло его так же сильно, как и её. Он смотрел, как врачи колдуют над женой, и не мог вымолвить ни слова. Всё, что оставалось — ждать.
Прошло всего пять минут. Пять минут, которые показались вечностью.
И вдруг тишину операционной прорезал крик. Тоненький, неуверенный, но такой родной.
— Доминик, — выдохнула Марисоль, и по её щекам потекли слёзы. Она смогла выдохнуть. Он здесь. Он с ними. Всё, чего они так долго ждали, наконец случилось.
Но радость смешалась со страхом и волнением: она всё ещё лежала на столе, а врачи продолжали своё дело.
Сына забрали в соседнюю комнату — взвешивать, осматривать. Жоан, получив кивок от медсестры, рванул туда, оставив жену под присмотром хирургов. Из соседнего помещения доносился требовательный рёв новорождённого.
Время тянулось бесконечно. Каждую минуту, каждую секунду она ждала, когда же всё закончится. И вот наконец Доминика принесли показать ей.
— Глаза... — прошептала она, вглядываясь в крошечное личико. — Какие у него глаза?
Медсестра улыбнулась:
— Карие. Красивые, как у папы.
На ночь Марисоль перевезли в реанимацию. Жоана пустили всего на час, и ненадолго привезли сына. Всё это время они просто смотрели на него — молча, не веря своему счастью. Она отходила от анестезии, но смогла протянуть руку и осторожно погладить Доминика по щечке.
— Вот оно, счастье, — прошептал Гарсия, глядя на жену и сына.
Ей было грустно, что не случилось того самого «золотого часа», что она не сразу смогла взять малыша на руки, что пропустила первую реакцию Жоана. Но всё это меркло перед главным: всё закончилось хорошо. Несмотря на сложный путь, несмотря на страх и боль, она чувствовала себя в безопасности под чутким контролем врачей. Команда профессионалов окружила её такой заботой, что даже в самые страшные минуты она знала: они в надёжных руках.
А где-то за стенами роддома бесновался мир: главный вратарь «Барселоны» таинственно исчез в перерыве важнейшего матча. Соцсети взорвались домыслами, журналисты сходили с ума. Но здесь, в тихой палате реанимации, не существовало ничего, кроме этой триединой гравитации любви.
— Доминик Гарсия, — едва слышно произнесла Марисоль, пробуя имя на вкус.
Жоан кивнул, не в силах говорить. Он смотрел на сына, и в его мире больше не было ни футбола, ни стадионов, ни трофеев. Был только этот крошечный человечек и девушка , подарившая ему жизнь.
Победа. Самая полная, самая важная, самая вечная.