53
Остаток мая был сплошной огненной полосой: матчи, перелёты, накопившаяся усталость, давящая на веки. Но каждое усилие, каждое потраченное нервное волокно того стоило. Всё было ради этого мгновения. «Барселона» стала чемпионом Ла Лиги. Снова.
Объектив ловил истории. Вот Гави, его юношеское лицо, искажённое гримасой счастья и сдерживаемых слёз, он вцепился в отца, прячась в его объятиях, как мальчишка, хотя только что разрывал на поле защиту соперника. Френки де Йонг, степенный, мудрый, с сияющими глазами несёт на своих «стальных» плечах сына, и тот, маленький, в такой же крошечной форме, размахивает флагом больше себя. Бальде и Ямаль — забрызганные шампанским, корчат рожи камерам, их улыбки настолько широки и беззаботны, что, кажется, они выиграли не Ла Лигу, а гонку на велосипедах в своём районе.
— Марисоль! Марисоль!
К ней, перескакивая через разбросанные по газону бутылки, подбежала Сара, её коллега. Щёки девушки пылали, волосы выбились из хвоста.
— Всё, стоп, работа окончена! — выкрикнула она, перекрывая гам. Её глаза блестели не только от профессионального азарта, но и от искреннего участия. — Передавай камеру. Сейчас. Твоя смена как контент-креатора закончилась ровно в момент финального свистка. Теперь твоя единственная должность — жена чемпиона. Иди к нему. Это твой день в той же мере, что и его.
Сара буквально вынула камеру из ослабевших пальцев Марисоль, легонько подтолкнув её в спину.
— Не заставляй его ждать. И не пытайся работать.
Марисоль не стала сопротивляться. Глубокий вдох — воздух, сладкий и колючий — и она побежала. Не как сотрудник, а как часть этого огромного, безумного, ликующего организма. Её кроссовки скользили по конфетти, которое хрустело, как первый снег.
На подиуме царил свой, торжественный хаос. Игроки, один за другим, поднимали над головой массивный серебряный Кубок Ла Лиги. Каждое вознесение трофея сопровождалось новым рёвом трибун, вспышками сотен камер.
Жоан стоял чуть в стороне, уже с золотой медалью на шее. Он не кричал, не размахивал руками. Голкипер смотрел на своих товарищей, и на его лице было выражение глубокого, почти невероятного удовлетворения. Увидев девушку, бегущую к нему сквозь золотой дождь из мишуры, его лицо преобразилось. Суровая сосредоточенность растаяла, уступив место такой открытой, такой беззащитной радости. Гарсия широко улыбнулся и поманил её к себе решительным жестом.
Когда она поднялась на подиум Жоан действовал без тени сомнения. Могучая правая рука обхватила ручку кубка, стоявшего на постаменте. Левая рука уверенно обвила её талию, прижала к себе так крепко, что Марисоль почувствовала каждую мышцу его торса сквозь тонкую ткань майки.
— За нас, — прошептал голкипер ей на ухо, и его голос был хриплым от криков. — За нашу семью.
И он поцеловал её. Это не был нежный, робкий поцелуй. Это был поцелуй победителя. Глубокий, властный, заявляющий о своих правах на весь мир. Вспышки камер слились в сплошное белое сияние, ослепительное, как их счастье.
***
Поле превратилось в гигантскую, шумную гостиную. Жёны, подруги игроков , малыши в мини-формах, отцы с седыми висками и влажными глазами — все смешались в одном сине-гранатовом водовороте. Где-то у центрального круга, слегка в стороне от самой гущи, стояла Ева. Её обычная маска безразличия была сорвана. Девушка смотрела на происходящее, и её тёмные, всегда насмешливые глаза были широко распахнуты от восторга , а лицо озаряла такая искренняя, восторженная улыбка, что казалось она, всё же отдала своё сердце этому клубу. А может быть, его забрал себе левый защитник, который в тот самый момент, сняв с себя огромный флаг Доминиканы, набросил его брюнетке на плечи, как королевскую мантию.
— Что ты делаешь, дурак? — зашипела Ева, но её пальцы инстинктивно впились в ткань, не давая ей соскользнуть.
— Укрываю от сквозняка. Или короную. Решай сама, — парировал Алекс, его наглая ухмылка не сходила с лица, но в глазах читалось редкое для него напряжение.
— Ты весь мокрый и пахнешь алкоголем.
— Это аромат победы, женщина. Вдохни глубже. Привыкай.
— Я привыкаю только к хорошему кофе и тишине.
— Врёшь, — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха. — Ты уже привыкла ко мне. Иначе бы давно скинула этот флаг и ушла.
***
Волшебство этой победы продолжилось через пару дней на приватном ужине, который клуб устроил для игроков и их ближайшего круга. Зал был украшен в клубных цветах, на отдельном столе сияли все трофеи сезона. В этот вечер Марисоль не была контент-креатором. Она была женой голкипера, человека, чья душа теперь навсегда была окрашена в цвета блауграны. На девушке было нежное длинное платье голубого цвета, которое струилось по фигуре и лишь намекало на маленький, но уже уверенный изгиб живота.
Фотографы клуба ловили моменты: игроки со своими спутницами, держащие кубки. И позже, выбирая кадры для официальной страницы, они с профессиональной чуткостью подобрали те, где живот Марисоль был неочевиден — скрыт ракурсом, складками платья или, на одной из самых удачных фотографий, просто закрыт блестящим боком кубка Ла Лиги.
За ужином она больше всего общалась с Аной Пелайо, своей уже близкой подругой. Та сидела напротив с горящими, любопытными глазами.
— Ну , как ты себя чувствуешь? Правда, что токсикоз уже прошёл? — расспрашивала девушка , отодвигая десерт.
— Да, слава богу. Теперь только дикий аппетит и сонливость, — смеялась Марисоль. — А иногда он уже толкается. Сначала я думала, что мне показалось, но нет...
Ана положила руку на сердце.
— Боже, это же невероятно! А вы уже думали о имени? Или это сюрприз?
— Доминик , мы выбрали имя еще до того , как узнали пол малыша — улыбнулась Марисоль. — А ты? Тебе нравятся дети?
— Обожаю, — тут же ответила Анита, и её взгляд на секунду нашёл Гави, который что-то громко доказывал за соседним столом. — Но пока... пока рано.
Заметно раньше всех, сославшись на неотложные дела, с ужина ушёл Алекс Бальде. Он попрощался с товарищами, бросил быстрый, но выразительный взгляд на Марисоль и исчез в дверях, оставив за собой лёгкий флер интриги.
***
Но настоящий праздник принадлежал не только избранным. Он грохотал на улицах, пел тысячами голосов и пах морем, шампанским и свободой. Традиционный чемпионский парад «Барсы» на открытом автобусе — это был день, когда клуб становился кровью и плотью города.
Марисоль оказалась в эпицентре этого безумия, но теперь уже с профессиональным фотоаппаратом в руках.
Это был феерический хаос. Игроки, разгорячённые, счастливые, стояли на крыше под ласковым барселонским солнцем. Роберт Левандовский дирижировал толпой, как оркестром. Педри и Ямаль, как два озорных подростка, затеяли футбол с огромным пляжным мячом, который фанаты передали им снизу. Игроки пытались подпевать фанатским гимнам, обливались шампанским, обнимались, снимали это бесконечное море сине-гранатовых флагов.
Жоан был среди них. Он держал кубок, целовал медаль, кричал что-то вместе со всеми. Но его взгляд то и дело находил в проёме лестницы Марисоль. Гарсия спускался на пару минут, чтобы принести ей бутылку воды: «Всё в порядке? Не устала?» — и, получив кивок и поцелуй в щёку, снова взмывал наверх, в водоворот праздника.
Когда автобус, медленно плывущий по проспекту Пасеч-де-Сан-Жоан, начал приближаться к конечной точке у Триумфальной арки, сумерки уже сгустились в тёплую бархатную ночь. Огни города зажглись, смешавшись со вспышками фотокамер. Гарсия спустился с крыши, его волосы были влажными от шампанского, а глаза блестели от счастья и усталости.
Он нашёл Марисоль в полумраке нижней части автобуса. Девушка аккуратно убирала оборудование в рюкзак. Гул толпы снаружи был приглушённым, словно доносился из другого измерения.
— Всё, хватит на сегодня, — тихо сказал голкипер, подходя сзади и обнимая её. Руки Жоана легли на её живот, тёплые и знакомые. — Спасибо тебе за всё. За то, что была здесь. За этот сезон. За него...
Он поцеловал её в шею, потом мягко развернул к себе и нашёл губы. Это был усталый, нежный, бесконечно глубокий поцелуй, в котором был весь их путь — от первой встречи до этой вершины.
— Я сейчас самый счастливый мужчина на свете, — прошептал он, не отрывая губ от её кожи. — У меня есть всё. Мой клуб. Мой город. Моя семья.