49.
Дверь их квартиры закрылась с тихим щелчком, отрезав последние отголоски прошедшего дня. В прихожей царила тишина, нарушаемая только их дыханием и далёким шумом ночного города. И в этой внезапной, интимной тишине всё напряжение, вся сдерживаемая страсть и нежность вырвались наружу.
Не дав Марисоль даже снять туфли, Жоан прижал её к стене, его руки впились в её талию, а губы нашли её в жадном, глубоком поцелуе. Это был не просто поцелуй — это был акт утверждения, облегчения, безграничной радости. «Моя жена», — стучало в его висках.
Когда они наконец отстранились, чтобы перевести дыхание, Гарсия опустился перед ней на одно колено. Его большие, умелые руки, привыкшие ловить мячи, с невероятной нежностью обхватили её лодыжку. Он снял сначала одну белую туфельку с бантом, затем другую. Этот простой, почти ритуальный жест заставил Марисоль вздохнуть и запустить пальцы в его волосы.
Встав, голкипер обнял её снова, прижимая к себе всем телом. Его губы прижались к её виску, когда он прошептал: «Ты невероятна в этом платье... Но я всю дорогу домой мечтал его с тебя снять».
Его пальцы нашли шнуровку на спине. Гарсия медленно, ловко развязал его.
Атласный корсет ослаб, позволив девушке глубже вздохнуть. Жоан раздвинул ткань и приник губами к обнажённой коже её спины, к позвоночнику, проводя по нему горячими, влажными поцелуями.
Ткань платья мягко сползла на пол бесшумным облаком. Под ним — только тонкое белое кружевное бельё.
Он отступил на шаг, чтобы взглянуть на девушку, залитую мягким светом торшера. И дыхание перехватило.
— Боже мой... — вырвалось у него. Взгляд скользил по её изгибам с благоговением и жарким восхищением. — Ты... ты стала ещё прекраснее.
Не в силах больше ждать, Гарсия бережно, но решительно взял жену на руки, как самое драгоценное сокровище. Марисоль обвила его шею, прижимаясь щекой к груди, слыша, как бешено бьётся его сердце.
В спальне он положил девушку на простыни, покрывая её тело своими ласками и поцелуями. Каждое прикосновение было пропитано не только страстью, но и безмерной нежностью, осторожностью. Он снова и снова возвращался губами к её животу, шепча что-то на каталонском — обещания, клятвы, слова любви для того, кто ещё даже не родился.
Он помнил обо всём. О её положении, о её усталости, о её эмоциях. Его любовь в эту ночь была медленной, глубокой, всепоглощающей и невероятно бережной. Это была не брачная ночь безумной страсти, а брачная ночь двух душ, окончательно и бесповоротно соединившихся в одно целое — тело, разум, сердце и будущее.
Когда наступило утро, первый луч солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, упал на сплетённые на подушке руки. На пальцах обоих мягко сияли платиновые ободки. Марисоль проснулась первой от ощущения тепла и безопасности. Она лежала, прижавшись спиной к груди Жоана, его рука покоилась на её животе, защищая даже во сне.
Девушка осторожно перевернулась, чтобы смотреть на него. Он спал с безмятежным выражением лица, которое она редко видела — морщинка концентрации между бровей наконец разгладилась. Марисоль поцеловала его в щёку, и Гарсия, не открывая глаз, улыбнулся и притянул её ближе.
— Доброе утро, жена, — прошептал он, хриплым от сна голосом.
— Доброе утро, муж, — ответила девушка , и это слово снова наполнило её теплом.
Мирное утро было нарушено тихим жужжанием их телефонов, лежащих на тумбочке. Они переглянулись. Жоан потянулся за своим.
Экран был завален уведомлениями. Вчерашние гости не стали скрывать своё счастье за подписью «только для близких». В сторис Гави и Аны промелькнули фото с танцующей парой и подписью «Голкипер задаёт тон». Педри выложил сдержанное, но тёплое фото общего стола: «Счастлив за эту семью. Поздравляю Жоан и Марисоль». Даже Пау Кубарси, обычно скупой на публичные проявления, разместил фото, где они с Жоаном обнимаются, и коротко подписал: «Счаслив за тебя, брат».