42.
Месяц пролетел, как один стремительный, насыщенный день. Он смешался с ежедневными тренировками Жоана, его уверенными выходами на поле, победой над «Мальоркой» в чемпионате, чередой коротких рабочих выездов Марисоль на «Ciutat Esportiva» и долгими тихими вечерами в её съемной квартире.
Марисоль была на втором месяце. Со стороны в её фигуре почти ничего не изменилось. Она всё так же могла надеть облегающее платье для светского мероприятия и ни один посторонний взгляд не заподозрил бы маленькой тайны, растущей внутри. Лишь к вечеру, после долгого дня, низ живота едва заметно округлялся, становясь чуть более ощутимым под её ладонью, словно напоминая о своём существовании перед сном.
И вот настал тот самый день.
Они сидели в ультразвуковом кабинете современной частной клиники Барселоны. Прохладный гель, тёмная комната, мерцающий экран. Сердце Марисоль колотилось так громко, что ей казалось, его эхо слышно на мониторе. Жоан сидел рядом, крепко держа её руку в своей. Его ладонь была чуть влажной, а взгляд — прикованным к экрану с такой сосредоточенностью, с какой он изучал траекторию летящего в угол мяча.
Врач, спокойная женщина с добрыми глазами, водила датчиком, и на экране возникали таинственные тени, линии, пульсирующая точка.
— Вот видите? — её голос был мягким, — Вот сердцебиение. Сильное, ритмичное. Все показатели в полном порядке. Малыш растёт прекрасно.
У Марисоль перехватило дыхание , увидев это маленькое, быстро мигающее пятнышко — доказательство жизни. Из её глаз потекли слёзы, но это были слёзы безмолвного, всепоглощающего счастья. Жоан стиснул её руку ещё сильнее, и его большой палец начал совершать успокаивающие движения по её коже, хотя в его собственных глазах тоже стояла влага.
Затем врач повернула экран чуть иначе, её лицо озарила улыбка.
— А теперь, если хотите... я могу предположить пол.
После всех измерений и поздравлений женщина распечатала несколько снимков и вложила их в небольшой белый конверт вместе с официальным заключением.
Они вышли из клиники, держась за руки и неся в себе целую вселенную новых эмоций. Конверт жёг карман куртки Жоана.
Самостоятельно отнести его кондитерам было никак — лишком велик риск, что кто-то увидит их, сфотографирует...
— Я не хочу, чтобы эта новость стала публичной через утечку от какого-нибудь сотрудника. Сказала Марисоль
И тогда у неё родился план. Девушка достала телефон и написала Еве: «Срочно нужна твоя помощь как самого скрытного курьера. Есть один сверхсекретный конверт, который нужно доставить в кондитерскую «Dulce Secretos» на Passeig de Gràcia».
Ответ пришел мгновенно: «Шпионские страсти? Обо всем позабочусь. Буду через час».
Подруга, как и обещала, забрала конверт, не задавая лишних вопросов, лишь многозначительно подняв бровь. «Dulce Secretos» была известна тем, что делала «торты-сюрпризы» для таких особых случаев, окрашивая крем внутри в соответствующий цвет.
***
Вечером, когда Жоан вернулся с тренировки, на кухонном острове уже ждал небольшой, изящный бенто-торт в белой коробке с бантом. Рядом стояла Ева, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, но её глаза предательски сияли, а уголки губ дёргались.
— Миссия выполнена, — торжественно объявила она. — И да... я не сдержалась. Заглянула. Простите. Но мой рот на замке. Навсегда. — Она обняла Марисоль и быстро ретировалась, оставив их наедине с интригующей тайной.
Марисоль установила свой телефон на подставку, направив камеру на себя и Жоана, сидящих за кухонным островом перед тортом. Она включила запись.
— Привет, малыш! — её голос прозвучал немного дрожаще, но радостно. — Сегодня очень особенный день. Мы наконец-то узнаем, кто ты. И мы хотим, чтобы этот момент остался с нами навсегда.
Жоан обнял девушку за плечи, прижавшись щекой к её виску. Голкипер был необычайно серьёзен, но в его глазах горели огни.
— Для нас ты уже всё, — прошептал он не в камеру, а ей в ухо. — Независимо от цвета.
Они взяли по десертной ложке. Взглянули друг на друга и одновременно, синхронно, воткнули ложки в нежный бисквит и крем сбоку, чтобы открыть «окошко» внутрь.
Сначала показался белый крем. Потом, глубже... насыщенный, небесно-голубой цвет.
Время остановилось.
— Сын... — выдохнул Жоан, и его голос сорвался. — У нас будет сын.
Затем его сдержанность рухнула. Он вскочил, подхватил Марисоль со стула на руки, закружил её на кухне, целуя губы, щёки, лоб, шею, смеясь и прижимая так крепко, будто хотел вобрать её в себя.
— Я знал! Чувствовал всем нутром! Я был в этом уверен! Сын! Наш сын!
Девушка смеялась сквозь слёзы, обвивая его шею руками, позволяя этому вихрю счастья нести её. Потом голкипер осторожно поставил её на пол, но не отпустил, а прижал её ладони к своим губам.
— Все-таки... Доминик, — прошептала Марисоль, глядя в его сияющие глаза.
— Доминик Гарсия Фальеро, — торжественно произнёс Жоан, как будто представляя сына всему миру. — Будущий вратарь «Барселоны». Или архитектор. Или музыкант. Кем захочет. Главное — наш.
Они вернулись к торту, к работающей камере, и Жоан, всё ещё не веря, снова зачерпнул голубой крем.
— Привет, Доминик, — сказал он прямо в объектив, и его лицо, обычно такое сосредоточенное на поле, светилось чистой, безудержной радостью. — Это твой папа. Готовься. У нас с тобой большие планы.