43.
Осознание того, что внутри не просто «малыш», а Доминик, наполнило их жизнь новым, целенаправленным смыслом. Если раньше подготовка носила несколько абстрактный характер, то теперь всё стало конкретным и осязаемым.
Марисоль с головой погрузилась в мир покупок. В той самой детской с белыми стенами, словно по волшебству, начали появляться предметы, превращающие комнату из символа в жилое пространство. Сначала привезли и собрали небольшую деревянную кроватку с высокими бортиками, покрытую безопасным лаком цвета слоновой кости. Затем в угол у окна поставили глубокое кресло-качалку, обтянутое мягкой серой тканью, — место для бессонных ночей, кормлений и тихих убаюкиваний. Рядом появился просторный комод, ящики которого медленно, но верно начали заполняться крошечными вещами: мягкими боди и ползунками, носочками размером с ладонь, пеленками из органического хлопка.
Но главным акцентом, который сделал всё реальным, стали слова на стене. Художник-каллиграф, которого нашла Марисоль, аккуратно нанес нежно-голубой, почти серебристой краской изящную надпись: «Доминик». Имя парило на белом фоне, как легкое облако, делая комнату именной, предназначенной уже для конкретного человека.
К середине марта они, наконец, смогли въехать в свою новую квартиру. Ремонт не был завершен на все сто процентов — где-то не доделан плинтус, в ванной ждали установки последние полочки, — но эти мелочи ремонтная бригада доделывала в их отсутствие. В остальном пространство было идеальным воплощением совместных мечтаний.
Просторная гостиная, совмещённая с кухней с островом, дышала светом и воздухом. В отделке сочетались фактуры: тёплое дерево пола, холодная текстура натурального камня, мягкий текстиль на диване. Спальня с огромной кроватью, личный санузел и отдельный — будущий детский, гардеробная, в которой уже мирно соседствовали его спортивные костюмы и её платья. По всему периметру комнат была смонтирована ночная подсветка — тёплый, приглушённый свет, который не резал глаза.
***
Конец марта принёс долгожданную передышку. Началась международная пауза, и, как и ходили слухи, Жоан Гарсия в сборную Испании не поехал. Луис де ла Фуэнте, видимо, давно уже все решил. И голкипер почувствовал облегчение. У него появилось время. Время на то, что было важнее любой игры.
Он видел, как Марисоль, несмотря на счастье, в последние недели страдала от утренней тошноты, быстрой утомляемости и эмоциональных перепадов. Им обоим, понял он, срочно нужна была смена обстановки. Отдых на двоих, пока их ещё двое, а не трое в привычном понимании.
Идея родилась сама собой, когда он разглядывал старые фотографии её матери, Линды, на фоне ярких пейзажей. Пуэрто-Рико. Её корни, её второе, невидимое крыло. Он забронировал тур: несколько дней в колоритном, историческом Сан-Хуане, а затем перелёт на райский остров Кулебра с его бирюзовыми водами и белоснежными пляжами.
Но эта поездка была не просто отдыхом. Она имела одну-единственную, главную цель. Привести в порядок то, что и так было очевидно для них, но требовало официального, красивого скрепления.
Вечером, перед тем как сообщить ей о сюрпризе, он зашёл в спальню и достал из прикроватной тумбы маленькую коробочку из тёмно-синего бархата. Открыв её, он задержал дыхание. Внутри, на чёрной подушке, лежало кольцо. Огромный, около шести карат, бриллиант овальной, вытянутой формы, обрамлённый тонким ободком из платины. Оно было изящным, но не вычурным, сильным в своей простоте, как сама Марисоль. Голкипер заказал его ещё три месяца назад, после того как узнал о беременности, понимая, что хочет связать с этой девушкой жизнь не только общим ребёнком, но и официально, навсегда. Гарсия сидел, разглядывая игру света в гранях, и сердце его билось ровно и уверенно. Она — та самая. Ради неё он готов на всё.
Жоан нашёл её в детской. Марисоль сидела на полу у стены, обхватив колени руками. Она смотрела на голубые буквы, и в её глазах читалась глубокая, почти философская задумчивость, смешанная с тенью тревоги.
Жоан тихо подошёл и сел рядом на пол, прислонившись спиной к комоду.
— Всё в порядке? — мягко спросил он.
Девушка повернула к нему лицо, проигнорировав вопрос о своём состоянии.
— Как думаешь, мы будем хорошими родителями? — выдохнула она, и её голос звучал уязвимо.
Жоан не ответил сразу. Он взял её руку в свою, поглаживая её пальцы.
— Ты будешь лучшей мамой на свете, — сказал голкипер с такой непоколебимой уверенностью, что это прозвучало как аксиома. — Ты терпелива, умна, сильна и безумно любишь. Он уже самый счастливый ребёнок на свете, просто потому что ты — его мама.
Он наклонился и нежно поцеловал её губы, пытаясь передать через этот поцелуй всю свою веру в неё. Потом его губы опустились ниже, к тому месту, где под свободной домашней футболкой уже начал едва-едва, но проступать мягкий, чудесный изгиб. Он положил на него ладонь, а затем поцеловал — почтительный, нежный поцелуй будущему сыну.
— Ещё кое-что, — сказал Гарсия, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Мы летим в Пуэрто-Рико.
Марисоль оторвалась от своих мыслей, её глаза расширились от удивления.
— Что? Когда?
— Через три дня. Сан-Хуан, потом Кулебра. Нам обоим стоит отдохнуть, — добавил он, видя, как в её глазах замелькали вопросы о работе. — солнце, острова, никаких камер и обязательств. Только ты, я и океан.
В её глазах тревога стала медленно растворяться, уступая место зарождающемуся блеску предвкушения. Пуэрто-Рико... земля её матери. Место, о котором она много слышала, но никогда не видела.
— Жоан... это...
— Это необходимо, — перебил он , целуя её в ладонь. — Поедем?
Марисоль кивнула, и на её губах расцвела первая за сегодня беззаботная улыбка. Он обнял девушку , глядя поверх её головы на имя «Доминик» на стене. Он везёт свою будущую жену и мать своего сына на её историческую родину. И там, под шум карибского моря и в тени старых крепостей, он задаст самый важный вопрос в своей жизни.