33.
Тот вечер закончился в сладкой, сонной неге. Вопрос, застывший на губах Жоана, так и остался невысказанным, растворившись в её поцелуях. Ночью голкипер лежал без сна, прислушиваясь к её ровному дыханию. Его ум, привыкший предугадывать действия соперника, теперь строил другие, пугающие и головокружительные вероятности. «Слабость. Тошнота. Обострённое обоняние». Он складывал факты, как пазл, и картина становилась всё более ясной. И всё более прекрасной.
Утром, за завтраком, Гарсия больше не мог молчать.
— Мари, — начал он осторожно, — Ты точно себя хорошо чувствуешь? Вот совсем? Ничего... необычного?
Она подняла на него удивлённые глаза, смахнула прядь волос.
— Необычного? Да нет. Усталость... как у всех. А что?
Голкипер искал слова, не желая пугать её своей дикой догадкой.
— Просто вчера ты говорила про запахи. И раньше, на тренировке... тебя мутило. Может, стоит к врачу сходить?
Она рассмеялась, легко, беззаботно.
— Жоан, всё хорошо, правда. Наверное, просто сказывается многое— и наша разлука, и проигранные матчи. Нервы шалят. Не придумывай.
Он посмотрел в её ясные, уверенные глаза и отступил.
«Она права», — подумал голкипер, заставляя себя успокоиться. Я слишком хочу того, чего, возможно, и нет. Если бы она была беременна, она бы чувствовала. Она бы знала.
На «Ciutat Esportiva» царила лёгкая, победная атмосфера. Солнце снова было безжалостно ярким. Марисоль, в лёгкой ветровке и джинсах, работала с Алексом, снимая восстановительные упражнения игроков. Жоан, выполняя задания от тренера вратарей, то и дело бросал на неё взгляды. Девушка казалась сосредоточенной, даже весёлой, это окончательно убедило его , что фантазии взяли верх над реальностью.
И именно в тот момент, когда он отвернулся, чтобы поймать очередной мяч, с Марисоль случилось это.
Сначала появилась просто тупая, тянущая боль внизу живота, как накануне первых дней цикла. Она сделала шаг, чтобы сменить ракурс, и боль резко заострилась, вонзившись в неё горячей, спазмирующей иглой. Девушка ахнула, согнувшись пополам. Камера выскользнула из ослабевших пальцев и мягко упала на газон.
— Марисоль? — услышала она встревоженный голос Алекса где-то издалека.
— Всё... всё нормально, — прошипела девушка сквозь стиснутые зубы. — Просто... резко. Сейчас пройдёт.
Но не проходило. Боль накатывала волнами, всё более частыми и жестокими. Мир сузился до одного ужасающего, животного ощущения в теле.
Дорога до уборной казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался новой судорогой. Войдя в прохладную, выложенную плиткой комнату, она почти вползла в кабинку. Следующая волна боли была такой силы, что у неё потемнело в глазах. Тело разрывало изнутри. Паника, острая и слепая, сдавила горло. Девушка не могла даже позвать на помощь. Просто сидела, прижавшись лбом к холодной двери, стиснув зубы, чтобы не закричать.
— Марисоль? Ты там? — внезапно раздался снаружи лёгкий, беспокойный голос. Это была Сара. — Алекс сказал, тебе плохо. Ты как?
Дверь кабинки была не заперта. Марисоль, собрав последние силы, толкнула её.
— Сара... — прохрипела она. — Помоги... Больно... ужасно...
Что было дальше, девушка помнила обрывками. Шумные шаги, голоса — уже не её коллеги, а мужские, обеспокоенные. Мир плыл, боль становилась фоновым гулом, в ушах звенело.
Марисоль очнулась от тихого, низкого голоса. Голоса, который прорезал туман даже сквозь сон. Он говорил по-каталански, но некоторые слова долетали до неё: «...первые недели... критический период... недостаток фолиевой кислоты, стресс... угроза... но сейчас стабилизировали...».
Она медленно открыла глаза. Белый потолок. Широкое окно. Капельница, прикреплённая к её руке. И он. Жоан. Голкипер стоял спиной к ней, разговаривая с врачом в белом халате. Его плечи были напряжены, голова наклонена в характерной позе предельного внимания.
Девушка слабо пошевелилась. Гарсия обернулся мгновенно, будто почувствовал её взгляд. Его лицо, за минуту до этого собранное и строгое, исказилось гримасой такого облегчения, такой бездонной нежности.
— Мари... — он одним шагом оказался рядом, опустился на колени возле койки, взял её свободную руку и прижал к своим губам. Его пальцы дрожали.
— Что... что случилось? — голос звучал хрипло и чужим.
Голкипер посмотрел на врача. Тот, человек лет пятидесяти с добрыми, усталыми глазами, кивнул.
— Сеньорита Фальеро, вы в больнице. У вас было сильное кровотечение и болевой шок. Вам повезло, что вас доставили быстро, — его тон был спокойным, профессиональным. — Мы провели обследование. Вы беременны. Срок — примерно две недели. Это самый ранний и уязвимый период. Из-за сильного стресса и, вероятно, дефицита некоторых витаминов, возникла серьёзная угроза прерывания беременности. Сейчас мы купировали опасное состояние, но вам потребуется полный покой, специальная терапия и, конечно, абсолютное отсутствие волнений.
Марисоль слушала, не веря ушам. Слова отскакивали, как горох от стенки, кроме одного, которое вонзилось в самое сердце. «Беременна. Две недели.»
— Две... недели? — повторила она бессмысленно. Потом мозг заработал, произвёл чудовищный расчёт. «Прага. Отель. Их первая ночь. Отчаяние и страсть.»
— Прага... — выдохнула она, и слёзы, наконец, хлынули ручьём.
Девушка рыдала, отчаянно, от боли, от страха, от нелепости и подавляющей неготовности. Она не чувствовала ничего, кроме ледяного ужаса и всепоглощающего «я не справлюсь».
Жоан не сказал ни слова. Он просто притянул её к себе, осторожно, чтобы не задеть капельницу. Его ладонь легла на живот девушки , поверх больничного халата.
— Тише, Мари , тише, — шептал он, целуя её волосы, слёзы на щеках. — Всё хорошо. Ты не одна. Мы вместе. Мы справимся. Я с тобой.
— Но как... что мы будем делать? — всхлипывала она.
— Мы будем любить этого малыша, — сказал он твёрдо, и в его голосе не было и тени сомнений. — И мы будем беречь тебя. Ты самая сильная девушка , которую я знаю. Ты выдержала столько. Выдержишь и это. Мы выдержим.
Врач, тактично покосившись на них, вышел из палаты. Жоан придвинулся ещё ближе, его губы коснулись её живота сквозь тонкую ткань.
— Ты слышишь? — прошептал он, обращаясь уже не к ней. — Держись там крепче. У тебя самая лучшая мама на свете. И папа... папа будет защищать вас обоих. Всегда.
Марисоль замолкла, слушая его шёпот. Слёзы стали тише. Паника отступала, уступая место оглушительной, невероятной реальности и странному, щемящему теплу, которое шло от его руки и его слов. Она положила свою ладонь поверх его.
— Две недели, — снова сказала она, но теперь уже без ужаса, а с горьким изумлением. — Мы даже не знали...
— А теперь знаем, — Жоан поднял на неё глаза, и в них сияла целая вселенная — страх, ответственность, бесконечная любовь и та самая, нерушимая уверенность голкипера, который знает, что не пропустит главный мяч. — И мы сделаем всё, чтобы через восемь с половиной месяцев встретить его. Нашего малыша. В нашем новом доме.