27.
День матча начался с холодного, янтарного утра. Пока команда проводила легкую тренировку в зале отеля, Марисоль с Сарой выбрались на пару часов в город. Прага, укутанная в морозную дымку, была прекрасна и безразлична к их личным бурям. Они снимали виды с Карлова моста, угрюмую готику Старого города, суету рождественских ярмарок, уже убранных, но оставивших после себя запах глинтвейна и корицы. Сара болтала о ракурсах, контенте на матче, технических деталях — и это было благословением.
Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту,команда приехала на стадион «Фортуна Арена». Пустые трибуны, замерзшее, идеально ровное поле, тишина, нарушаемая лишь эхом шагов технического персонала. Марисоль снимала это предматчевое затишье: пустую раздевалку гостей, где уже аккуратно разложили сине-гранатовые футболки с фамилиями игроков. Её пальцы на мгновение замерли над майкой с надписью «Joan Garcia 13», но девушка быстро перевела объектив на общий план. Работа. Только работа.
***
Матч стал испытанием на прочность для всех. «Барселона» владела мячом, но «Славия» дышала ей в спину, холодными , резкими контратаками. И дважды в первом тайме только железная реакция Жоана спасала каталонцев от пропущенного гола. Марисоль, сидя на скамейке запасных и кутаясь в плед поверх пуховика, не могла оторвать взгляда от его фигуры. Он был в своей привычной футболке с коротким рукавом, а на термометре показывало минус семь. Его кожа на руках и шее от холода и адреналина казалась почти фарфоровой, мертвенно-бледной. В голове пронеслась мысль, резкая и непрошеная: «Заболеет же, идиот». Марисоль тут же сжала челюсти, пытаясь прогнать заботу прочь. Какое ей дело до его здоровья? Но каждый рывок голкипера, каждый бросок отзывался внутри странной, тянущей болью.
«Барселона» выиграла 4:2, и это была победа, омраченная травмой Педри. Общая атмосфера в команде была смешанной — радость от результата, но тревога за товарища.
***
Возвращение в отель было отмечено усталым молчанием. Победа, но с горьким привкусом. Марисоль, выдохшаяся эмоционально и физически, открыла дверь своего номера — и замерла на пороге.
На краю её кровати сидел Жоан.
Он был в простых серых спортивных штанах и белой футболке, волосы влажные от душа, лицо — бледное от усталости и напряжения, которое не покинуло его даже после финального свистка.
— Как ты... Как ты попал сюда? — выдохнула она, не входя в комнату, рука инстинктивно сжала дверную ручку.
— Договорился с администратором на ресепшен, — его голос был хриплым, низким. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к узору на ковре. — Сказал, что это вопрос жизни и смерти. В каком-то смысле так оно и есть.
— Уходи, — прошептала она, но в её голосе не было прежней ледяной силы. Была лишь бесконечная усталость.
— Нет. Не уйду, пока ты не выслушаешь.
Он поднял на неё глаза. И в них была такая бездонная боль, такое искреннее отчаяние, что у Марисоль против воли ёкнуло сердце. Жоан встал, сделал шаг вперёд.
— Не подходи, — она отступила.
— Марисоль, я не изменял тебе. Никогда. Встреча с Анной... это было один раз. Чтобы подписать окончательные документы о продаже нашей старой квартиры. Закрыть это раз и навсегда. С нами был её адвокат. Весь разговор длился сорок минут, мы сидели в кафе при фирме , где она работает. У меня есть подтверждение — чеки, сообщения от риэлтора, даже запись с камеры наблюдения на парковке, где видно, как мы втроём заходим и выходим. Я могу показать тебе всё.
Он говорил быстро, словно боялся, что она вот-вот исчезнет.
— Я был идиотом. Я думал, что смогу быстро и тихо избавиться от последнего призрака прошлого, не тревожа тебя. Не хотел, чтобы это хоть как-то омрачало те дни, что мы проводили вместе. Я хотел... хотел разделить жизнь с тобой. И вместо этого всё разрушил.
Он снова сделал шаг, и на этот раз она не отступила.
— Я не изменял тебе, Марисоль. Никогда. Ты — чудо, которое изменило мою жизнь. Ты — тот свет, после которого всё остальное кажется тусклым. Ты сокровище. Самое настоящее, хрупкое и бесконечно дорогое. Я никогда не встречал никого, кто был бы так добр, так умен, так беззаветно предан тому, кого любит. И я люблю тебя. Только тебя. Всё, что у меня есть — моё сердце, моё будущее, ключи от той пустой квартиры, которая ничего не стоит без тебя, — всё это твоё.
Стержень внутри, тот самый, что держал её на плаву, сломался. Не от слабости. От усталости бороться с правдой, которая так отчаянно смотрела на неё с лица голкипера.
— Почему ты не позвонил? Почему не написал тогда , в то же утро, как только это всё появилось в сети? Почему заставил меня гореть в этом аду целые сутки?
— Потому что я был в ужасе! — вскрикнул он, и его голос впервые задрожал. — Потому что я не знал, с чего начать. Я метался, как сумасшедший, пытался найти тебя, чтобы сказать это лично, глядя в глаза... А когда не нашёл... я просто сломался. Это моя вина. Глупость. Недальновидность.
Взгляд девушки упал на Гарсию, зацепился за детали. Уставшие, покрасневшие глаза. Лёгкая дрожь в руках, которую он пытался скрыть. И она вспомнила его на поле, бледного как смерть в одной футболке на морозе.
— Ты... как ты себя чувствуешь? — выдохнула она, и этот вопрос, такой неожиданный и заботливый в разгар диалога о предательстве, повис в воздухе.
Жоан замер, поражённый. Его глаза расширились. После всего, что он натворил, после пережитой ей боли, она... беспокоилась о нём.
— Марисоль... — голос Жоана сорвался.
И он не сдержался. Руки сами потянулись к ней, обвили её талию, притянули к себе. Он не целовал её, а лишь прижался лбом к её лбу, дыша тёплым, неровным дыханием, словно ища разрешения.
— Прости... — прошептал он. — Прости меня... Дай мне всё исправить...
На этот раз поцелуй был вопросом, полным надежды и страха. Её губы оставались неподвижными, но затем все же дрогнули и ответили — сначала неуверенно, потом с нарастающей жаждой. Это был вкус слёз, отчаяния и той самой, неподдельной правды, которую она ощущала в каждом его слове. Жоан, почувствовав её ответ, подхватил Марисоль на руки. Она обвила его шею, позволив унести себя вглубь номера.
Голкипер усадил девушку на край стола, не отрывая губ от её шеи, осыпая кожу горячими, прерывистыми поцелуями.
— Я так боялся потерять тебя, — шептал он в промежутках между прикосновениями. — Я так люблю тебя...Руки скользнули под её свитер, касаясь дрожащей от холода и волнения кожи.
— Ты уверена? — прошептал Гарсия, заглядывая ей в глаза, его пальцы замерли на молнии её джинс. А во взгляде читалось обожание и трепет.
Она ответила не словами, — сама потянула его футболку вверх, снимая через голову. Её доверие было полной капитуляцией. И величайшим даром - для него.
Жоан был бережен, чувствуя её первоначальную скованность, тихое замирание от новых ощущений. Целовал каждую слезинку, скатившуюся по её виску. Его терпение и нежность растопили последние льдинки страха в душе Марисоль. И когда боль уступила место новым, огненным чувствам, она полностью отдалась ему — этому человеку, который разбил её мир и сейчас с такой благоговейной осторожностью собирал его обратно, по осколкам.
Позже, слушая ровный стук его сердца, Марисоль провела ладонью по прохладной коже голкипера.
— Всё-таки простудишься, — прошептала она в темноте.
Он лишь крепче обнял девушку, губы коснулись её макушки.