28.
Утро наступило слишком быстро. Первые лучи зимнего солнца пробивались сквозь жалюзи пражского отеля, заливая комнату полосами холодного света. Жоан спал крепко, глубоко, его дыхание было ровным, рука тяжело и властно покоилась на её талии. Марисоль лежала неподвижно, прислушивалась к этому ритму, чувствуя тепло его кожи и леденящую пустоту у себя внутри.
Что они натворили?
Ночь была пламенем, который сжёг все мосты недоверия, но теперь, в суровом свете дня, перед ней лежало пепелище, и она не знала, что строить на его месте. Была ли это искренняя любовь, прорвавшаяся сквозь боль? Или просто взрыв страсти, долго сдерживаемого желания и отчаяния — гремучая смесь, не оставляющая места для здравого смысла?
В ванной, щёлкнув замком, девушка облокотилась о раковину и посмотрела на своё отражение. Глаза были немного припухшими, на шее виднелось лёгкое покраснение. Следы его любви.
Детская, давно знакомая позиция — избегание — накрыла её с головой. Как теперь смотреть ему в глаза? Что говорить? «Доброе утро, спасибо за вчерашнее, давай попробуем всё сначала»? Слова застревали комом в горле. Слишком много боли было между вчерашним вечером и сегодняшним утром. Ночь стерла границы, но не исцелила раны. Она лишь на время залила их наркозом страсти.
Сборы прошли в нервной, лихорадочной тишине. Она одевалась, пока голкипер ещё спал, на цыпочках выскользнула из номера, так и не оставив ни записки, ни сообщения. Её сердце бешено колотилось, будто она совершала преступление. А может, так оно и было? Преступление против только что зародившейся, хрупкой надежды.
В автобусе персонала она заняла место в самом дальнем углу, превратившись в неприступную крепость из капюшона и наушников. Девушка чувствовала, как взгляд голкипера ищет её, скользит по салону.
В самолёте Марисоль заняла место рядом с Сарой и с первой же минуты сделала вид, что погрузилась в глубокий, беспробудный сон. Наушники, повязка на глаза, скрещенные на груди руки. Спать не хотелось категорически. Внутри бушевал ураган из противоречий: стыд за своё бегство, остаточное сладкое томление от воспоминаний о его прикосновениях, страх следующей встречи и горечь от всей этой нелепой ситуации.
По прилёте в Барселону Марисоль не поехала с командой на «Ciutat Esportiva». Вместо этого она поймала первое же такси и, дав адрес, глухо сказала: «Поехали, пожалуйста, побыстрее».
***
Открыв дверь студии, девушка замерла на пороге. Ева сдержала слово. Голая белизна комнаты ушла в прошлое. Теперь на полу лежал пушистый ковёр. У окна висели воздушные, бархатные шторы, мягко рассеивающие свет. А главным акцентом была кровать - красивая с высоким изголовьем, обтянутым тканью букле благородного белого цвета. На тумбочке стояла лампа и небольшой кактус в горшке. Это был дом. Её дом.
— Ну что, как тебе? — из кухонной ниши вышла брюнетка, вытирая руки полотенцем. Улыбка слетела с её лица, когда она увидела выражение лица подруги. — Мари? Что случилось? Как прошла поездка?
Марисоль не выдержала. Чемодан упал на пол с глухим стуком, и она, рыдая, опустилась на тот самый пушистый ковёр. Всё выплеснулось наружу — и ночь с Жоаном, и утреннее бегство, и каша из чувств в её душе.
— Я не знаю, что делаю! — всхлипывала она, уткнувшись лицом в колени. — Я поверила ему там, в Праге... в его глазах была такая искренность , Ева. И эта боль... я не могла её вынести. А потом... потом просто не смогла остановиться. А теперь мне стыдно. Я чувствую себя слабой. Глупой. Он снова вломился в мою жизнь, просто появившись в номере, и я... я сдалась.
Ева слушала, не перебивая, её лицо было серьёзным. Когда Марисоль умолкла, исчерпав слова и слёзы, подруга тихо спросила:
— И что ты чувствуешь к нему сейчас?Прямо сейчас, когда говоришь об этом?
— Не знаю! — почти крикнула Марисоль. — Всё сразу! И люблю, и ненавижу за ту боль, и боюсь его, и хочу, чтобы он обнял... Это сумасшествие!
Ева вздохнула, встала и принесла ей стакан воды.
— Ладно. Прежде чем ты окончательно решишь, что сошла с ума, посмотри на это.
Она взяла свой телефон, несколько раз ткнула в экран и протянула Марисоль. На экране были открыт Direct с Жоаном Гарсией.
Сообщения шли друг за другом, показывая хронологию его отчаяния.
«Ева, это Жоан. Пожалуйста, дай знать, что с Марисоль, она в порядке?»
«Прошу, она должна меня выслушать. Это чудовищное недоразумение. Скажи, что я ищу её».
«Я могу всё доказать. Я был идиотом, но не изменником. Ева, умоляю».
«Она нигде не отвечает. Я с ума схожу. Если ты с ней на связи... просто передай, что я люблю ее. Только ее. И что я буду ждать. Сколько потребуется».
Марисоль молча листала вверх, перечитывая снова и снова. В этих сообщениях не было ни капли бравады или оправданий. Только нарастающая паника, смирение и та самая боль, которую она увидела вчера в его глазах.
— Он писал... так много раз, — прошептала она.
— Да, — кивнула Ева. — И знаешь, что самое интересное? Это не похоже на действия человека, который что-то скрывает. Это похоже на действия человека, который находится в отчаянии.
Марисоль закрыла глаза, прижимая телефон к груди. Эти сообщения были недостающим пазлом. Они подтверждали его историю. Показывали те самые «сумасшедшие поиски», о которых он говорил, делали её утреннее бегство ещё более трусливым и несправедливым.
— Я снова всё испортила, — выдохнула она. — Я сбежала. Опять.
— Ты не испортила, — твёрдо сказала Ева, садясь рядом на ковёр и обнимая её за плечи. — Ты напугана. И имеешь на это полное право.
— Что же мне теперь делать?
— А ты сама чего хочешь? — спросила подруга , глядя на неё прямо. — Забудь про него на минуту. Забудь про долг, вину или страсть. Чего хочет Марисоль? Спокойствия? Тогда закрой дверь и дай себе время. Или... она хочет рискнуть ещё раз?
Марисоль посмотрела на уютную комнату, созданную заботой подруги. Это было безопасно. Это было её. А потом она взглянула на телефон, где застыли на экране его отчаянные слова. И вспомнила его тепло. Его шёпот в темноте. Его слёзы.
— Я не знаю, — честно призналась она. — Но я больше не хочу бегать.
— Вот и хорошо, — Ева мягко потрепала Марисоль по волосам. — Значит, теперь твоя очередь устанавливать правила. А я закажу нам японскую кухню, и ты попробуешь мой новый хумус. Обещаю, он лечит душевные раны не хуже всяких там голкиперов.