17.
Воздух накануне финала был другим. Не электрическим от предвкушения, а густым, тягучим, словно его можно было резать ножом. Каждая минута, проведенная на тренировочной базе, была отточена до совершенства: тактические схемы, стандарты, пенальти. Жоан растворился в этом режиме. Марисоль видела его только мельком: сосредоточенного на приеме низких мячей, внимающего словам тренера вратарей, затем исчезающего в тренажерном зале для дополнительной работы. Он был похож на пружину, которую медленно, но верно сжимали до предела.
Под вечер, на ужине в отеле, она поймала его взгляд за соседним столом. Усталость в его глазах сменилась холодной, кристальной готовностью. Когда основная часть команды разошлась, он налил себе воды и сел рядом с ней.
— Завтра, — сказал он просто, глядя на дольку лимона в стакане. — Все решится завтра...
Мы победим, — сказала Марисоль так же просто, как если бы сообщала прогноз погоды. В ее голосе не было ни фанатичной веры, ни пустого подбадривания. Была железная убежденность. — Я это чувствую в каждой клеточке. Команда готова. Ты готов. И этот трофей... он будет нашим, твоим, первым с «Барсой». И ты его поднимешь. Я знаю.
***
День матча тянулся мучительно долго. Пока команда уехала на последнюю, символическую тренировку и разбор, Марисоль металлась по номеру, пытаясь занять себя всем подряд: перебирала отснятый материал, отвечала на рутинные письма, трижды перепроверяла заряд аккумуляторов на камерах. Но мысли упрямо возвращались к «Барселоне» и результату матча.
Когда команда погрузилась в автобус, чтобы отправиться на стадион «Король Абдалла Спортс Сити», в ее груди зажглось не просто волнение сотрудника. Это было личное, жгучее предвкушение. Ей хотелось победы для клуба, ставшего ей домом. Но еще отчаяннее, глубже она хотела победы- для него. Для человека, который занял в ее сердце место, о котором она даже не подозревала. Для человека, которого она любила, сама того до конца не признавая.
***
Матч стал огненной спиралью, втягивающей в себя все эмоции. Три гола за безумные пять минут в конце первого тайма, когда казалось, что земля уходит из-под ног. Ликование после гола Рафиньи, леденящая душу ярость пропущенного ответного мяча — и снова восторг. Марисоль работала на автомате, ловя кадры: ярость Флика, отчаяние де Йонга после красной, ледяную сосредоточенность Жоана, парировавшего удар за ударом в концовке, когда «Барса» сжималась в десятером, отчаянно защищая хрупкое преимущество.
И вот — финальный свисток.
Звук, разорвавший вселенную на «до» и «после».
Хаос. Сладкий, прекрасный хаос. Марисоль, только что выложившая победную сторис, бросила телефон и рванула на поле, сливаясь с потоком счастливых людей в сине-гранатовом. Объятия с Ханси, чье обычно строгое лицо сияло. Похлопывания по плечам, смех, крики. Она видела, как команда на руках подкидывала Араухо, чьи глаза, наконец, снова горели чистым, ничем не омраченным счастьем.
Свет на стадионе погас, погрузив ликование в таинственный полумрак, пока на поле собирали подиум. Потом — церемония: серебряные медали «Реалу», которые те принимали с каменными лицами. И наконец — их черед.
Сине-гранатовая река поднималась на сцену. Медаль за медалью. Улыбки, вспышки фотокамер. И вот трофей — сияющий, тяжелый, настоящий — взлетел в руки Рональда Араухо, а затем ввысь, под ливень конфетти. Общая фотография игроков. И тут к команде подошел президент - Жоан Лапорта, жестом призывая всех сотрудников, всех, кто был сегодня частью этой победы, присоединиться к триумфаторам.
Толпа хлынула на сцену. Марисоль, захваченная потоком, пыталась найти место где-то с краю, не желая лезть в центр славы, которая по праву
принадлежала игрокам. И в этот миг чья-то сильная, знакомая рука обхватила ее запястье и решительно потащила сквозь толпу в самую середину.
Жоан.
Он не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен вперед, на море камер, но хватка была безошибочной и не позволяющей возразить. Он поставил ее рядом с собой, крепко держа за руку. Вокруг щелкали затворы, ревели трибуны, игроки перекрикивались, но слова тонули в общем гуле.
И тогда Жоан обернулся к ней.
В его глазах больше не было ни сосредоточенности, ни осторожности. Там бушевал чистый, неудержимый триумф. И что-то еще. Что-то, от чего у нее перехватило дыхание.
Он притянул ее к себе резким, властным движением. И прежде чем она успела что-то понять, его губы нашли её. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было заявление. Победный акт. Он целовал ее жадно, глубоко, словно хотел вдохнуть в себя самую ее суть, разделить с ней этот пиковый миг абсолютного счастья. И она ответила. Забыв про камеры, про коллег, про весь мир. Марисоль встала на цыпочки, чтобы быть ближе, растворившись в этом поцелуе, в этом шуме, в этом безумии. Время остановилось. Существовали только вкус его губ, стук его сердца, бьющегося в унисон с ее, и ослепительные вспышки вокруг, запечатлевавшие их на века.
Когда они наконец оторвались друг от друга, мир с шумом ворвался обратно. Одобрительные крики игроков, свист трибун, оглушительный гул. Жоан уперся лбом в ее лоб, его дыхание было горячим и прерывистым.
Официальная часть закончилась, игроки с кубком ринулись к болельщикам, но они еще секунду стояли в эпицентре рушащегося вокруг хаоса, в своем собственном, только что рожденном мире.
Марисоль подошла к нему ближе, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино. Сердце колотилось где-то в горле, губы горели.
— И... что это значит? — прошептала она, едва слышно.
Он отступил на шаг, чтобы видеть лицо девушки. Конфетти застревало в её светлых волосах, сияя, как иней. Его собственные глаза были темными, бездонными и абсолютно серьезными.
— Это значит, — его голос, низкий и хриплый, прорезал шум праздника, падая, как чеканная монета, — что с этого дня ты моя. А я — твой. Я больше не могу прятать это. Ни от команды, ни от мира. И главное — ни от тебя. Я устал от полутонов, Марисоль.
И прежде чем она успела выдохнуть, он снова притянул ее к себе, и на этот раз его поцелуй был не взрывом, а обещанием. Медленным, глубоким, безраздельным. Поцелуем человека, который нашел свою тихую гавань посреди оваций и теперь не намерен ее отпускать.