18.
Возвращение было сном, разорванным на яркие, переполненные кадры. Сладкий вкус победы на губах смешивался с другим, новым вкусом — вкусом его решительности, его безоглядной жажды. Мир вокруг словно сжался до размеров его ладони на ее талии, до шепота в ухо в темноте автобуса, до вспышек счастливых улыбок Сары и других коллег, которые все видели и... понимающе кивали.
«Campeon». Это слово сияло на каждом втором человеке, сливалось в сплошную сине-гранатовую реку в терминале аэропорта. Марисоль работала на автопилоте: камера ловила счастливое лицо Рафиньи, прижимающего к себе кубок, уставшего, но такого счастливого Пау, Жоана — спокойного, улыбчивого, но с тем самым новым, властным блеском в глазах, который он теперь не скрывал. Он затягивал ее в безлюдные углы аэропорта , и его поцелуи были краткими, жадными и красноречивыми. Каждый из них словно говорил: «Это реально. Это мое. Это наше».
Но работа брала свое. Нужно было снять, как Рональд осторожно ставит трофей на кресло в самолете, как молодой Дро из Ла Масии, именинник, задувает свечу на мини-кексе под одобрительный гул команды. Ее пальцы механически нажимали кнопки, а ум был там, где его сильная рука касалась ее спины, направляя сквозь толпу.
Когда она наконец рухнула на свое место в хвосте экипажа , закрыв глаза от блаженной усталости, покой длился ровно три минуты. Чья-то теплая, знакомая ладонь обхватила ее запястье.
— Пойдем.
Жоан не спрашивал. Он мягко, но неумолимо тянул ее за собой. Сара, сидевшая рядом с ее прежним местом, подмигнула, будто говорила «Добро пожаловать в новую реальность»
Марисоль, покраснев, позволила голкиперу вести себя по узкому, приглушенно освещенному коридору в нос самолета, в бизнес-класс, где царила более спокойная, но не менее счастливая усталость. Игроки дремали в креслах или тихо переговаривались.
— Пау любезно уступил место рядом со мной, — тихо прошептал Жоан, усаживая ее у иллюминатора и занимая место рядом. Сам Кубарси, улыбаясь, перебрался вперед, к молодым игрокам из Ла Масии . Жоан придвинулся ближе, отгородив ее от мира своей широкой спиной. — Работа закончилась, — его губы коснулись ее виска. — Теперь только ты. И я.
Он снова поцеловал ее. На этот раз не жадно, не властно, а медленно, исследуя, словно заново открывая каждую деталь. Поцелуй был сладким от шампанского и усталости, бесконечно нежным и в то же время полным безмолвных вопросов. Марисоль ответила, положив руку ему на щеку, чувствуя под пальцами легкую щетину. Она забыла про камеру в сумке, про отснятый материал, про весь мир за бортом. За окном в черной бездне мерцали редкие огни.
— Я все испортил? — тихо спросил он, и в его голосе впервые за весь день прозвучала тень сомнения. — Своим... заявлением. Для тебя. Для твоей работы.
Марисоль посмотрела на Жоана. В тусклом свете салона его лицо казалось вырезанным из темного мрамора, только глаза были живыми, теплыми и уязвимыми.
— Ты ничего не испортил, — честно сказала она. — Ты все перевернул, да. Но я... я даже не знаю, как теперь дышать по-старому.
Он улыбнулся, и это была самая простая, самая искренняя улыбка, которую она когда-либо видела. Жоан взял ее руку, сплетя пальцы в крепкий, надежный замок, и положил их себе на колено. Больше они не говорили. Марисоль прижалась к нему, слушая ровный звук двигателей и стук его сердца под тонкой тканью футболки «campeon». Ее последней мыслью перед тем, как сон накрыл Марисоль с головой, было осознание, что этот титул — не единственное, что они завоевали сегодня. Было что-то более хрупкое, более личное и бесконечно более ценное. Что-то, что только начиналось здесь, в темноте на высоте, уносящей их от триумфа — к неизвестному, пугающему и невероятно прекрасному будущему.
***
Самолет приземлился в Барселоне на рассвете, когда небо на востоке только начинало светлеть. Автобусы доставили всех в Сиутат Эспортива. В воздухе витала умиротворенная, зыбкая тишина. Игроки прощались друг с другом, расходясь по машинам.
Марисоль, поймав себя на том, что автоматически ищет в телефоне приложение такси, вдруг почувствовала пустоту. Резкую, физическую. Она уже собралась нажать кнопку вызова, когда его рука легла ей на плечо.
— Я отвезу тебя, — сказал Жоан. Не предложил. Констатировал факт. И в его глазах читалась та же нежелательная пустота.
Они ехали молча. Его внедорожник мягко катился по пустынным утренним улицам района Сан-Антонио. Голкипер вышел из машины первым, достал ее чемодан из багажника и поставил его на тротуар. Первые лучи солнца пробивались через крыши, подсвечивая его усталое, невероятно родное лицо. Они обнялись, и это объятие было долгим, безмолвным, полным всего, что они пережили за эти дни — страх, триумф и невероятная близость.
Марисоль уткнулась лицом в его грудь, вдыхая знакомый, теперь уже такой дорогой её сердцу запах. И вдруг она поняла, что не может. Не может сейчас отпустить эту твердую опору, это сердце, бившееся в унисон с ее на трибунах. Мысль о том, чтобы войти в пустую, тихую квартиру одной, казалась невыносимой.
— Жоан... — ее голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в его футболку.
— Да? — он мягко отстранился, чтобы взглянуть ей в лицо.
— Я... я не хочу, чтобы ты уезжал, — выдохнула она, сама удивляясь своей прямоте. — Там, наверху, пусто. А здесь... здесь ты. И этот день. И все это. Я боюсь, что если ты уедешь, я проснусь и пойму, что это был сон.
Он долго смотрел на нее, его темные глаза изучали каждую черточку ее лица, освещенного утренним солнцем.
— Ты уверена? — спросил он тихо. — После такого тяжелого дня. Ты точно не хочешь побыть в тишине?
— Я хочу тишины с тобой, — ответила Марисоль просто. — Без камер. Без трибун. Просто... быть.
Уголки его губ дрогнули в слабой, бесконечно уставшей и счастливой улыбке. Он взял чемодан одной рукой, а другой обнял ее за плечи, притянув к себе.
Они поднялись на лифте, заполняя маленькое пространство молчаливым, но комфортным присутствием друг друга. Её квартира была небольшой, явно рассчитанной на одного человека, но настолько уютной , что в ней не ощущалась пустота после недельного отсутствия. Без лишних слов, они по очереди приняли душ, смывая с себя липкий налет перелета, усталости и адреналина. Надев его футболку «campeon», которая висела на Жоане еще несколько часов назад, Марисоль снова почувствовала странное, еще не совсем знакомое ей спокойствие.
Они рухнули на кровать не как влюбленные в порыве страсти, а как двое невероятно уставших, наконец-то нашедших пристанище путников. Жоан обнял ее, прижав к себе , его дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным. А рука лежала у нее на талии, тяжелая и надежная.
— Спи, — прошептал он ей в волосы, и это было последнее, что она услышала перед тем, как сознание поглотила теплая, черная, исцеляющая пустота. Не было снов. Был только глубокий, восстановительный покой и абсолютная уверенность в том, что в этом новом, только что родившемся мире она — не одна.
***
Марисоль проснулась от ощущения тепла и тяжести. Тяжести, которая была не грузом, а надежным якорем. Она медленно открыла глаза. Его рука по-прежнему лежала на ее талии, ладонь разжалась во сне и теперь просто покоилась на ее бедре. На этот раз не было ни паники, ни желания вырваться. Было только одно — абсолютное, оглушительное спокойствие. Она была здесь. И он тоже. И все это было реально.
Жоан почувствовал движение и слегка вздрогнул, прежде чем его рука непроизвольно сжалась, прижимая ее ближе.
— Доброе утро, — прошептал он
Только вот в Барселоне было уже далеко не утро. Свет, проникавший сквозь щели занавесок, был ярким, полуденным. Марисоль потянулась к телефону на тумбочке. 13:30. Они проспали полдня.
Вчерашний день казался сюрреалистичным сном. Но доказательства были неоспоримы. Крепкие руки, обвивающие ее талию, и спокойное сердцебиение у нее за спиной , а еще сверкающая золотая медаль, лежавшая на прикроватной тумбе рядом с его телефоном. Тяжелая, холодная на ощупь, с рельефным гербом турнира. Доказательство триумфа.
И тут память нахлынула вихрем, яркими, оглушительными вспышками: рев трибун, вспышки камер, ливень конфетти... и их поцелуй в эпицентре ликования, на глазах у всего мира. Ее пальцы дрогнули, прежде чем она открыла социальные сети.
То, что раньше казалось «взрывом» после удачных постов, сейчас было детскими хлопушками. Уведомления шли нескончаемым потоком. Десятки тысяч новых подписчиков, сотни тысяч лайков, репостов и отметок. Главной темой, конечно, были они. Кадры с трибуны, снятые фанатами: как он тянет ее через толпу, как их лица сливаются в поцелуе под ослепительными вспышками фотографов. Они были везде: в официальных спортивных пабликах, таблоидах, в фан-сообществах.
Она машинально пролистала комментарии под самыми популярными постами.
«Серьезно? Профессионал почти мирового уровня и какая-то сммщица? Разве это не против правил клуба? Очень непрофессионально со стороны Гарсии. Думал, он умнее».
«Всегда знала, что у Жоана роман с кем-то из штаба. Видела, как они переглядывались еще в ноябре.»
«Тише, завистники! Она часть клуба, она делает для «Барсы» больше, чем вы все вместе, просто сидя на диване! Они прекрасны вместе, и этот поцелуй был самым эпичным моментом финала!»
«Флик на заднем плане просто застыл, лол. Думаю, для него это была самая неожиданная тактика сезона.»
«Респект, Жоан. Держись за нее.»
Марисоль молча, с бьющимся сердцем, протянула телефон Гарсии, который уже приподнялся на локте, наблюдая за ее выражением лица.
— Ну что, — тихо спросила она, — «официальное заявление» состоялось без нашего ведома. Что нам теперь делать?
Жоан принял телефон, его взгляд скользнул по экрану. На лице голкипера не было ни паники, ни досады. Была лишь легкая, почти невидимая улыбка в уголках губ и спокойная решимость в глазах. Он вернул ей телефон и потянулся за своим.
— То, что и планировал, — сказал голкипер просто. — С того момента, как я поцеловал тебя, для меня не было другого пути.
Его пальцы быстро задвигались по экрану. Через несколько минут он показал ей свой Instagram. Жоан выложил карусель фотографий: он в прыжке, парирующий сложнейший удар в финале, общая фотография команды с кубком, море сине-гранатовых футболок и радостных лиц , тот самый кадр, облетевший мир, голкипер, в сияющей медали, властно притягивает к себе девушку, а ее руки вцепляются в его футболку , и четвертое, последнее — селфи, сделанное в самолете. Жоан уставший, но невероятно счастливый и спящая на его плече Марисоль , укутанная в его же худи.
Подпись была лаконичной и не допускающей разночтений: «La victoria sabe mucho mejor cuando se comparte. Gracias por estar ahí, en cada momento.» «Победа намного слаще, когда ты делишься ею. Спасибо, что была рядом, в каждый момент.»
Он нажал «Опубликовать», отложил телефон и повернулся к ней. Его взгляд был прямым и ясным.
— Теперь скрывать нечего. Я не собираюсь играть в прятки. Ты моя. И весь мир видел это вчера. Теперь у них есть официальное подтверждение. — Он коснулся ее щеки.
— Есть возражения?
Марисоль посмотрела на него, потом на его телефон, где количество лайков под новым постом уже вероятно росло в геометрической прогрессии. В ее груди бушевала странная смесь паники, смущения и... огромного, всепоглощающего облегчения. Больше не надо притворяться.
— Ни одного, — наконец выдохнула она, чувствуя, как углы ее губ сами собой тянутся вверх. — Но ты понимаешь, что теперь мы навсегда в объективах? Что наш следующий поход в супермаркет попадет в таблоиды?
Жоан усмехнулся,
— Пусть снимают. Главное, что они увидят. Это то ,что я с тобой. И что я никуда не собираюсь. — Он притянул ее к себе, и его следующий поцелуй был уже не взрывным и не исследовательским. Он был домашним. Уверенным. Как печать на только что подписанном договоре. Договоре о мире, тишине и их новой, шумной, но уже общей реальности.