19.
Утром Марисоль потянулась, нащупывая рядом теплое место, но оно было пустым. Открыв глаза, она увидела аккуратно застеленную с его стороны кровать и прислушалась. Из кухни доносились тихие звуки.
Она накинула его худи, все еще пахнущее одеколоном и чем-то неуловимо домашним, и вышла из спальни.
Жоан стоял у открытой дверцы холодильника, изучая его пустые недра с выражением глубокой концентрации на лице.
— Доброе утро, — тихо сказала она, подходя ближе.
Он обернулся, и его лицо озарила такая естественная, спокойная улыбка, что у Марисоль перехватило дыхание. Это было так далеко от публичного образа неприступного голкипера. Это был просто Жоан. Ее Жоан.
— Я тут провел инвентаризацию. Твой холодильник — место печали и голодных призраков, — заявил он, закрывая дверцу. — У тебя есть соль, перец, три банки тунца и что-то зеленое в контейнере, на что даже смотреть страшно.
Она рассмеялась, чувствуя легкую краску на щеках.
— Я же была в отъезде! А перед отъездом не успела...
— Не оправдывайся, — перебил он, уже доставая телефон. — Мы это исправим.
Через пятнадцать минут он стоял на пороге, принимая у курьера несколько увесистых пакетов с продуктами. Марисоль, наблюдая, как он с серьезным видом футбольного стратега раскладывает по полкам йогурты, свежие овощи, фрукты, мясо и рыбу, чувствовала странное смущение и невероятную нежность. Никто, кроме ее родителей, никогда не заботился о том, чтобы у нее была еда дома.
— Это на неделю, минимум, — удовлетворенно констатировал Жоан, заполнив холодильник до отказа. — А теперь — завтрак.
Он принялся за дело быстро и ловко, без лишней суеты. Разбил яйца в миску, взболтал их вилкой, нарезал помидоры и шпинат. Марисоль прислонилась к косяку кухонной двери, наблюдая, как двигаются мышцы его спины под тканью футболки, как сосредоточенно он помешивает омлет на сковороде.
Не удержавшись, она подошла и обняла его сзади, положив подбородок ему на плечо. Он слегка вздрогнул от неожиданности, потом расслабился, положив свою свободную руку поверх ее сцепленных на его животе.
— Завтрак футболиста, — прошептала она, глядя на золотистый омлет.
Жоан усмехнулся, слегка встряхнув сковородой.
— Знаешь, я обычно не завтракаю так рано утром. Нахожу время перекусить позже. Сказала Марисоль
— Да-да, а потом падаешь в обмороки в самолетах, из которых тебя выводят только с помощью капельниц, — парировал голкипер, вспомнив леденящий страх , когда он увидел Марисоль еле стоящую на ногах.
— Нет, это точно было потому, что я подхватила какой-то вирус, — добавила она , пытаясь перевести тему.
Потом начались сборы. Жоан методично уложил свои вещи в спортивную сумку. Марисоль собиралась дольше, пытаясь совместить комфорт для долгого дня на базе с легким, почти подсознательным желанием выглядеть хорошо. Для него? Для камер? Для себя? Она не могла ответить.
Они вышли вместе. Когда его внедорожник свернул на проспект, ведущий к Ciutat Esportiva, стало ясно, что обычного утра не будет. У ворот тренировочной базы собралась толпа в несколько раз больше обычной. Сине-гранатовые шарфы, флаги, плакаты с именами игроков. Праздник продолжался.
Машины других футболистов медленно проезжали сквозь человеческий коридор, игроки махали фанатам через стекла. Когда машина Жоана приблизилась, толпа загудела громче.
— Жоан! Чемпион! Наша стена! — доносилось то тут, то там.
А потом Марисоль различила и другие крики, от которых у нее защемило сердце.
— Марисоль! Жоан! Вы прекрасная пара!
— Жоан, твоя девушка просто супер!
— Так держать! Вы вместе — сила!
Она невольно прижалась к спинке кресла, чувствуя, как горят уши. Жоан же, управляя машиной одной рукой, другой накрыл ее ладонь, лежавшую на коленях, и крепко сжал. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к дороге, но уголки его губ были приподняты. Не в улыбке, а в выражении тихого, твердого удовлетворения.
Тренировка прошла в удивительно спокойной, приподнятой атмосфере. Адреналин финала еще не до конца утих, но тело требовало работы. Тренерский штаб давал относительно легкие задания, больше на технику и поддержание тонуса, чем на изнурительные нагрузки. Основное внимание уделяли тактическим разборам предстоящего матча в Кубке Короля.
Марисоль работала, снимая материал для соцсетей: как команда отрабатывает стандарты, как смеются игроки, как Жоан, ловко парирует удары Феррана и Рафиньи. Их взгляды иногда встречались через поле. Кратко. Тепло. Без лишней демонстративности, но в них не было тени скрытности.
В один из коротких перерывов, когда игроки разошлись попить воды, к ней подбежал Пау. Его лицо сияло хитрой, мальчишеской улыбкой.
— Ну что, героиня, — начал он, опуская голос так, будто делился страшной тайной. — Признавайся, как долго это длилось?
— Что? — Марисоль сделала вид, что не понимает, чувствуя, как снова предательски краснеет.
— Ой, да брось! — Пау фыркнул. — Я же все видел. Вернее, чувствовал. Наш голкипер — тихий, спокойный, а как на тебя посмотрит — будто молнии из глаз. Я ему еще в ноябре говорил: «Жоан, или ты действуешь, или я за тебя заговорю». Он, конечно, отмалчивался. Но я-то не слепой. Рад за вас. Искренне.
Его слова были такими простыми и искренними, что в глазах Марисоль неожиданно выступили слезы. Она толкнула его в плечо, стараясь сохранить легкий тон.
— Да иди уже, сплетник. Тренер зовет, отрабатывать удары. А то в финале промахнулся, я видела!
Пау засмеялся, подняв руки в шутливой защите.
— Ух, какая строгая! Ладно, ладно, иду. А вы — держитесь там. И не слушайте никого.
Он бросился обратно на поле, оставив Марисоль с теплым комком в груди и странным ощущением, что она стала частью чего-то большего. Не просто сотрудником. Частью этой семьи, пусть и со своей, особой ролью.
***
Вечер принес новое испытание. Самое важное. Нужно было рассказать всё еще одному , очень важному для Марисоль человеку. Сидя на диване, прижавшись друг к другу, они видели на экране телефона серьезное, изучающее лицо Евы. Она молчала целых тридцать секунд, сканируя Жоана, который под этим взглядом невольно выпрямился и слегка смутился, как школьник на собеседовании.
Марисоль едва сдерживала смех, наблюдая за его беспокойством.
— То есть, — наконец начала Ева, и ее голос звучал как у следователя прокуратуры, — ты хочешь сказать, что любишь мою подругу?
Жоан кашлянул, обретая самообладание. Он посмотрел прямо в камеру, и его голос стал низким, уверенным.
— Да.
— Почему? — выпалила Ева без промедления. — Что в этой вечно занятой, упрямой, постоянно что-то придумывающей девушке нашлось для Жоана Гарсии, голкипера «Барселоны»?
Жоан улыбнулся, на этот раз искренне. Он посмотрел на Марисоль, потом снова на экран.
— В ней не просто что-то нашлось. Она — взрыв. Творческий, неудобный, яркий. Она заставляет меня видеть мир за пределами газона и штрафной площади поля. Она помнит, какие конфеты и какому игроку в академии они нравятся, для поста в соцсетях, но забывает купить себе еду. Она боится, но всегда делает то, что должно. И когда она смотрит на меня, я не чувствую себя голкипером «Барсы». Я чувствую себя просто Жоаном. И этого достаточно.
В трубке повисла тишина. Марисоль смотрела на него, широко раскрыв глаза, переполненная чувствами, которые не могли выразиться словами.
— Хм, — произнесла наконец Ева, и каменное выражение лица начало таять. — А что насчет прессы? Скандалов? Того, что ваши отношения будут вечно на виду?
— Мы уже в центре внимания, — пожал плечами Жоан. — И мы справимся. Вместе. Я не собираюсь прятать самое важное, что у меня есть сейчас, из-за страха перед таблоидами.
Ева долго смотрела на него, потом ее лицо наконец расплылось в широкой, одобрительной улыбке.
— Хорошо. Кажется, ты действительно ее достоин. Но запомни, Гарсия, — ее голос снова стал строгим, — если причинишь ей боль, тебе придется иметь дело не с нападающими «Реала», а со мной. А я куда страшнее.
Все трое рассмеялись и напряжение момента растаяло в воздухе.