8.
Утро 26 декабря началось для Марисоль в предрассветной севильской дымке. Прощание с родителями было теплым и немного торопливым — она ловила себя на мысли, что уже ждет не дождется момента, когда самолет оторвется от земли.
Обратный рейс в Барселону прошел в тумане недосыпа и легкого нервного возбуждения. В своей квартире она наскоро перепаковала чемодан и уже через пару часов получила сообщение от Жоана: «Такси будет у твоего дома через 40 минут. Я уже в пути. Увидимся в аэропорту».
Марисоль стояла у стойки регистрации на рейс в Рим, и сердце снова заколотилось, как в день матча. Она заметила его раньше, чем он её. Жоан стоял, в серых джинсах, простой толстовке и кожаном бомбере, с небольшим чемоданом. Он выглядел... обычным. Не голкипером «Барсы», а просто красивым, немного уставшим после праздников, парнем.
— Марисоль, — его голос заставил ее вздрогнуть. Жоан подошел, и его лицо озарила улыбка — широкая, искренняя, от которой теплело даже в прохладном воздухе терминала. — Ты приехала. Я очень рад, что ты согласилась.
Процедура регистрации прошла быстро. И именно в тот момент, когда они вместе передавали паспорта офицеру паспортного контроля, сбоку мелькнула знакомая вспышка смартфона. Они переглянулись. Раньше Марисоль бы съежилась. Сейчас она лишь покачала головой, а Жоан пожал плечами, как бы говоря: «Пусть снимают. Нам-то что?»
После контроля они оказались в царстве дьюти-фри. До посадки оставалось время. Блуждая среди витрин, Марисоль задержалась у стендов парфюмерии.
— О, смотри, здесь есть тот аромат, о котором все говорят, — она взяла с полки изящный флакон и, игриво подмигнув Жоану, распылила облачко на бумажную полоску. — Нюхай.
Он послушно склонился, и его нос сморщился.
— Слабовато. Пахнет... дорогой пылью.
Она рассмеялась.
— Давай найдем тебе твой аромат.
Марисоль с серьезным видом «парфюмера» подносила к его носу то цветочные, то древесные, то табачные ноты. Жоан корчил смешные гримасы, критиковал или одобрял, и постепенно они оба стали пахнуть десятком разных духов одновременно, смешиваясь в один веселый шлейф.
Позже девушка и голкипер поднялись на борт и заняли свои места. И когда самолет начал разбег, набирая скорость с гулом турбин, Марисоль неожиданно для себя резко вцепилась в руку Гарсии. Ее пальцы сжали его запястье так сильно, что костяшки побелели.
— Извини, — прошептала она, глядя в спинку кресла перед собой. — Я... немного не люблю взлеты.
Он не сказал ни слова. Просто развернул свою ладонь и заключил ее холодные пальцы в свою теплую руку.
— Все в порядке, — его голос звучал прямо у ее уха, спокойно и ровно, заглушая гул взлетающего судна. — Я же тут. Я никуда не денусь.
Он держал ее руку все время, пока самолет не выровнялся, набирая высоту. Ее хватка постепенно ослабла, но он не отпускал. И когда напряжение наконец сменилось усталостью от раннего подъема, Марисоль почувствовала, как ее веки тяжелеют. Голова сама собой склонилась и нашла опору на его плече. Она уснула под уже успокоившийся гул двигателей.
Жоан сидел неподвижно, наблюдая в иллюминатор за проплывающими внизу облаками и чувствуя легкий вес ее головы на своем плече.
Он разбудил ее аккуратно, только когда объявили о начале снижения.
— Мы уже почти Риме, — тихо сказал он, и она, смущенно оторвавшись от его плеча, обнаружила, что проспала почти весь полет.
Отель «Radisson Collection Hotel, Roma Antica» встретил их тихой, патрицианской роскошью. Высокие своды, античные детали, гармонично вплетенные в современный дизайн.
Вечером Марисоль долго стояла перед зеркалом. Длинное черное пальто, облегающая водолазка, строгая юбка и высокие сапоги на каблуке, которые почти сравняли их рост. Она глубоко вдохнула и вышла в холл.
Жоан ждал, прислонившись к мраморной колонне. Увидев девушку, он медленно выпрямился. Его взгляд скользнул с верха ее головы до кончиков сапог и обратно, задержавшись на лице. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что бывал после удачных сейвов, но теперь он был приглушенным, глубоким, личным.
— Отлично выглядишь, — произнес он, явно знатно сократив слова , которые хотелось сказать на самом деле.
Ресторан «Per Me» окутал их атмосферой изысканной красоты. За столиком, утопающим в полумраке, они наконец заговорили не о работе. Жоан с жадным интересом слушал истории Марисоль об итальянско-пуэрториканских корнях, о бабушке из Сицилии и дедушке из Сан-Хуана, учившем ее танцевать сальсу.
После ужина они решили устроить вечернюю прогулку, и Рим, остывший и тихий, принял их в свои объятия. Марисоль показывала ему закоулки, помнящиеся с детства, и смеялась, когда они неминуемо терялись. Именно на одной из таких старинных, подсвеченных золотым светом фонарей улочек, тишину нарушила вибрация ее телефона.
Это была Ева. Сообщение взорвалось эмоциями: «ТЫ В ИТАЛИИ??? С ЖОАНОМ??? МАРИСОЛЬ, КАК ТЫ МОГЛА НИЧЕГО НЕ РАССКАЗАТЬ???». Скриншот твита : фото из аэропорта — они у стойки регистрации на рейс. Комментарии уже гудели, как улей.
Марисоль с легкой усмешкой показала экран Жоану.
— Наше путешествие в тайне продлилось ровно шесть часов.
Он улыбнулся.
— Неплохой результат для нашего поколения.
Она быстро написала Еве обещание все рассказать, а потом, против воли, скользнула в твиттере по комментариям. И наткнулась на тот, что заставил ее улыбку застыть: «Гарсия явно не отошел от Анны. Та была старше и опытнее, а эта... милая замена для больного эго».
Она почувствовала, как Жоан следит за ее реакцией.
— Что-то неприятное? — спросил он тихо.
— Глупости. Просто... опять вспомнили Анну.
Он не ответил сразу, а лишь взял ее под руку и повел дальше, внутрь той небольшой, безлюдной площади с фонтаном.
— Это не глупости — тихо ответил он, глядя куда-то мимо нее, на медленно текущую в фонтане воду. — Они копают ту же рану.
Он замолчал, и в этой паузе было столько невысказанной боли, что Марисоль сделала шаг к нему.
— Жоан...
— С Анной мы были вместе почти три года. Для всех — идеальная пара. Для меня... я был уверен, что это навсегда. — Его голос стал глуше. — А потом она просто сказала, что встретила другого. Что с ним у нее «настоящее», а со мной... со мной было удобно. Стабильно. И прибыльно. Деньги, статус, связи. Я был для нее выгодным вложением, которое перестало приносить эмоциональные дивиденды.
Он выдохнул, и в этом выдохе была вся горечь старой, плохо зажившей раны.
— С тех пор я не... Я не доверял. Никому. Казалось, проще вообще никого не подпускать. Я был сломан.
Марисоль слушала, и ее сердце сжималось. Она поняла, что этот откровенный, местами сухой рассказ — большее доказательство доверия, чем любые красивые слова. Она не стала говорить, что Анна была дурой, или утешать Гарсию громкими фразами. Девушка просто преодолела то небольшое расстояние между ними и обняла его. Крепко. Обвила руками его спину и прижалась щекой к его груди, сквозь куртку чувствуя сильное, учащенное сердцебиение.
Он замер на секунду, а потом его руки медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, обняли ее в ответ. Жоан опустил голову, его губы коснулись её макушки в нежном, почти невесомом поцелуе , а затем он положил подбородок ей на голову, держа ее крепко в этом тихом, защитном объятии.
Они стояли так посреди древней римской улицы, пока где-то далеко в социальных сетях снова бушевали сплетни, а звезды холодно сияли над черепичными крышами. Никаких признаний. Никаких обещаний. Только ощущение тепла и это простое, необходимое прикосновение, которое говорило громче любых слов: «Теперь я здесь , чтобы поддержать тебя. Я понимаю. Ты не один».