4.
Неделя после салюта и куртки прошла в странном, тягучем ритме. Поражение от «Челси» наложилось на внутреннее смятение Марисоль и апатию всей команды, создавая серый, неприятный фон для работы. И если проигрыш команда могла пережить и анализировать, то ее собственную тактику она назвала бы сугубо детской: избегание.
Она мастерски выстраивала свой день так, чтобы траектории ее и Жоана не пересекались. На совещаниях садилась так, чтобы не видеть его. На тренировках её объектив был направлен строго на поле, на шутки Кубарси, на отрабатывающих дриблинг вингеров. Она даже вздрагивала, когда слышала за спиной его низкий, спокойный голос, обсуждающий с вратарским тренером детали. Всё, что происходило в раздевалке, всплывало в памяти ярким, жгучим кадром, заставляя кровь приливать к щекам. «Глупо, — твердила она себе. — Совершеннейшая глупость. Взрослые люди, профессиональная среда». Но контролировать реакцию тела было невозможно.
На очередной тренировке, холодным декабрьским утром, она с особым рвением погрузилась в съемку. Сейчас у ворот работал Войцех Щесный — опытный, и, что важно, абсолютно безопасный для ее покоя. Где-то на периметре должен был быть и Гарсия, но она тщательно отфильтровывала его из своего поля зрения. Замешкавшись, выбирая ракурс для съемки Ямаля и Левандовски, дурачащихся у боковой линии, она сделала резкий шаг назад.
И врезалась в кого-то...
Нос уперся в ткань тренировочной куртки. Взгляд упал на знакомые бутсы. Сердце провалилось в пятки. Не поднимая головы, она буркнула, глядя в землю:
— Черт. Извини.
И, не дожидаясь ответа, метнулась прочь, к противоположной стороне поля, делая вид, что Ямаль, отрабатывающий пенальти - это самое важное зрелище в жизни.
Жоан остался стоять на месте, слегка ошеломленный. Он видел, как она последние дни буквально растворяется в воздухе при его появлении, но эта паническая, почти комичная реакция стала кульминацией. Он не понял до конца причину, но счел, что пора это прекратить.
Голкипер решил перехватить ее после тренировки. Но когда закончились упражнения и игроки потянулись в раздевалку, Марисоль, словно почуяв неладное, на ходу собрала оборудование и буквально побежала к выходу. Жоан замер.На лице отразилась смесь недоумения и досады. Завтра ответственный матч с «Осасуной». Нервничать и отвлекаться из-за нелепого недопонимания было непозволительной роскошью. «Отложим», — мысленно сказал он сам себе, стараясь вернуть привычную игровую концентрацию.
Матч, как и ожидалось, выдался нервным и грубым. «Осасуна» ломала атаки, испытывая оборону «Барсы» на прочность. Только в конце второго тайма удалось забить два безответных гола. Это была не красивая победа, а трудная, рабочая. После финального свистка Жоан, уставший, но довольный, быстро приняв душ, спешил найти Масрисоль , которая избегала его уже больше недели. Он не собирался отпускать ситуацию на самотек еще на день.
Девушка , закончив свои рабочие обязанности, спешила на парковку в свое такси , мечтая о тишине и чашке чая. Она уже почти добралась до него, как из тени между автомобилей возникла высокая фигура.
— Марисоль.
Она замерла. Гарсия уже был в обычной одежде — темные джинсы, черное худи. Лицо серьезное
— Нам нужно поговорить. Сейчас.
— Жоан, я... устала. Завтра, ладно? — попыталась она отшутиться, но голос дрогнул.
— Нет. Не завтра.
Прежде чем она успела что-то возразить, его твердая, но не грубая рука обхватила ее запястье. Он молча открыл дверь своего внедорожника.
— Садись.
Протестовать было бесполезно. Она села. Жоан завел мотор, и через минуту они выехали с парковки, прорезая толпы еще не разошедшихся фанатов. Марисоль мельком заметила, что некоторые из них явно успели сделать снимки их с Гарсией. «Отлично. Просто прекрасно», — с ужасом подумала она, опускаясь ниже в кресло.
Они ехали молча минут двадцать, пока городские огни не сменились темнотой побережья и шумом прибоя. Наконец, он свернул на пустую парковку перед одним из пляжей, заглушил двигатель и выключил фары. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным рокотом волн и ее собственным учащенным дыханием.
Жоан смотрел прямо перед собой на черную полосу моря.
— Слушай, — начал он, и его голос в тишине прозвучал неожиданно мягко. — Я понимаю, что тот момент в раздевалке был очень... ну, неловким. Но я сам виноват, что не услышал, как ты стучала. Ты просто хотела помочь другу. Мы все ценим Гави, и я рад, что ты ему помогла. И я не зол. Совсем.
Он повернулся к ней, и в слабом свете приборной панели его лицо казалось усталым, но искренним.
— Прошу, перестань избегать меня. Я не хочу, чтобы между нами было это напряжение. Оно мешает... работе. И не только. Мне казалось, мы только начали нормально общаться.
Он замолчал, дав ей время. Марисоль смотрела на свои руки, сжатые в замок. Стыд, страх, неловкость — все это клубилось внутри. Но его слова были простыми и прямыми, как те удары от ворот.
— Я... я думала, что так проще, — наконец выдохнула она. — Что если я сделаю вид, что ничего не было, и просто буду держаться подальше, то мне удастся избежать... этого разговора. И избежать этого дурацкого стыда, что ворвалась, как... — она не нашла слов.
— Как фанатка с автографом? — он закончил за нее, и в его голосе прозвучала едва уловимая улыбка.
— Хуже. Как неловкий подросток.
— Все мы иногда бываем неловкими, — сказал он просто. Потом посмотрел на темный пляж. — Пройдемся? Воздух свежий, прочистит голову.
Марисоль кивнула. Они вышли. Холодный, соленый ветер сразу обжег щеки. Он был бодрящим, отрезвляющим. Они пошли по кромке песка, где волны оставляли белые полосы пены. Сначала шли молча, прислушиваясь к ритму прибоя. А потом Жоан начал говорить. О своем детстве в Барселоне, о первых шагах в «Эспаньоле», о волнении и гордости за первые серьезные трофеи. Он рассказывал не как звезда, а как человек, прошедший долгий путь. Марисоль слушала, завороженная. И в ответ начала делиться своими воспоминаниями о Севилье, о ярком южном солнце, о бабушкиных рецептах, о том, как решила связать жизнь со спортивным маркетингом, хоть и не была спортсменкой.
Они смеялись над какими-то нелепыми случаями, находили общее в, казалось бы, разных мирах. Часы пролетели незаметно. Только когда Марисоль невольно поежилась от пронизывающего холода и ее зубы слегка стукнули, он остановился.
— Ты замерзла. Пора домой.
Жоан вызвал такси в приложении.
— А твоя машина? — спросила она, когда желтый огонек такси приблизился к парковке.
— Не страшно. Заберу завтра, — пожал он плечами, как будто оставил машину у стадиона.
В такси они снова замолчали, но теперь тишина была мирной, уставшей, без прежнего напряжения. Он провожал ее до двери. Марисоль , повернулась к нему, все еще кутаясь в свою куртку.
— Спасибо, Жоан. За... за все. За понимание. И за прогулку.
— Спокойной ночи, Марисоль, — он мягко улыбнулся, при ночном освещении его глаза казались теплыми. — Не прячься больше.
Она кивнула и скрылась в темноте холла. Жоан постоял еще мгновение, глядя на закрывшуюся дверь, повернулся и пошел назад к ждущему такси. На душе было странно спокойно.
Марисоль, поднимаясь по лестнице, прижала ладонь к груди. Сердце билось так словно вырвется из груди. Стыд испарился, растворился в соленом ветре и его тихих словах. Осталось лишь легкое, сладкое головокружение и тепло, которое никакой декабрьский холод уже не мог прогнать.