3.
Прошел месяц. Месяц, который превратил Марисоль из вежливой новенькой в неотъемлемую часть рабочего ритма клуба. Ее контент — динамичный, с тем самым «внутренним» взглядом, которого не хватало раньше, — получил одобрение и руководства, и, что важнее, болельщиков. Ее личные социальные сети, осторожно связанные с профессиональной деятельностью, тоже пережили бум подписчиков. Но вместе с вниманием пришел и хейт.
Под яркими, солнечными кадрами с тренировок и закулисья теперь, словно сорняки, пробивались комментарии: «Опять она с Кубарси в кадре. Не иначе как роман», «СММ-шница ловит хайп на футболистах», «Пау, береги свою девушку от этой карьеристки». Марисоль читала это, и внутри все сжималось в холодный комок. Она отшучивалась в переписке с Евой: «Видимо, мое предназначение — быть девушкой каждого футболиста в воображении хейтеров». Но шутка была горькой. Пау, ее солнечный, бесхитростный «младший брат», со своей давней и тщательно оберегаемой от прессы девушкой, лишь хмурился, видя эти сплетни: «Просто зависть, Мари. Забей. Ты же знаешь правду». Знать-то она знала. Но игнорировать ядовитые уколы с каждым разом становилось труднее.
Зато в реальной жизни появились островки тепла. Ее дружба с Аной, девушкой Гави, расцветала. Их совместные прогулки по Барселоне, уже остывающей от летнего зноя, наполненные разговорами о Севилье, о сложностях жизни в свете софитов и простых радостях вроде идеальной чашки горячего шоколада , стали для Марисоль глотком свежего воздуха. Ана понимала все без лишних слов — и давление общественности, и ту особую гордость, что смешана с трепетом, когда работаешь рядом с такими людьми.
И вот настал день, к которому шла вся Барселона. Возвращение на «Камп Ноу». Матч против «Атлетика» из Бильбао. В воздухе висело не просто спортивное напряжение, а электричество возвращения домой. Марисоль, с камерой на перевес и списком ракурсов в голове, чувствовала этот трепет каждой клеткой.
В подтрибунном тоннеле царила оживленная суета. Игроки в стартовых составах были сосредоточены, кто-то тихо напевал песни, кто-то переминался с ноги на ногу. И здесь же, опираясь на костыль, но с горящими глазами, стоял Гави. Он не мог играть, но пропустить это событие было выше его сил.
— Смотри, как они зайдут, — говорил он Марисоль, кивая на выходящих на разминку товарищей. — Они победят их , устроят настоящий праздник возвращения домой. Я чувствую.
— А ты скоро будешь праздновать победы вместе с ними на поле, — уверенно парировала она, настраивая объектив.
Гави улыбнулся, потянул руку в карман и нахмурился.
— Черт. Телефон. Наверное, в раздевалке забыл.
Он неуверенно перевел взгляд на свое колено, затянутое в ортез.
— Не двигайся, — Марисоль уже делала шаг назад. — Я быстро.
— Спасибо. Там, где всегда, на скамейке.
Она побежала по знакомому коридору. До начала матча оставались минуты, раздевалка должна была быть пуста. Подбежав к тяжелой двери, она на всякий случай постучала. Ответа не последовало. Решив, что никого нет, она толкнула дверь.
И застыла на пороге.
Жоан стоял спиной к двери, но в большом зеркале напротив было видно все. Он был в игровых оранжевых шортах, и в тот самый момент, натягивал на себя майку вратаря. На секунду, прежде чем ткань скрыла торс, Марисоль увидела рельеф мышц спины и плеч, прорисованных годами изматывающих тренировок. Жоан не слышал стука, погруженный в свои предматчевые мысли.
«О, Боже», — пронеслось в голове у Марисоль. Инстинктивно она зажмурилась, чувствуя, как жар волной поднимается к щекам.
— Прости! Тысячу раз прости! — выпалила она, глаза все еще крепко закрыты. — Телефон Гави... я... — не закончив, она метнулась к скамейке, нащупала знакомый чехол, стиснула его в руке и, не открывая глаз, выскочила обратно в коридор, прихлопнув за собой дверь.
Сердце колотилось где-то в горле. «Идиотка, идиотка, идиотка», — твердила она себе, прижимая холодный телефон к горячему лбу.
В раздевалке Жоан, наконец натянув майку, медленно повернулся к уже закрытой двери. На его обычно непроницаемом лице появилось выражение искреннего удивления, которое постепенно растворилось в тихой, спонтанной улыбке. Он покачал головой, представив ее сбивчивую речь и наверняка пунцовые щеки. «Неуклюжая», — подумал он без тени раздражения, а скорее с какой-то незнакомой ему самому теплотой.
Когда Марисоль, все еще розовая, вручила телефон Гави, тот лишь пристально посмотрел на нее, заметив ее смущение, но мудро промолчал, только улыбнулся в ответ на ее сбивчивые объяснения.
«Камп Ноу» ревел так, будто хотел наверстать все месяцы разлуки. Игроки, ведомые этим энергетическим штормом, разгромили соперника. Жоан парировал несколько опаснейших моментов, и его имя скандировали трибуны так же громко, как и имена забивавших. После финального свистка стадион не желал расходиться. Над ночным полем, в обрамлении прожекторов, расцвел салют в сине-гранатовых цветах.
Марисоль стояла у края поля, подняв лицо к небу. Адреналин работы постепенно уходил, сменяясь усталостью и легкой дрожью от ночной прохлады. На ней была лишь тонкая клубная футболка с ее собственной фамилией на спине — подарок от команды, ставший ее талисманом.
Внезапно рядом возникла знакомая высокая фигура. Жоан подошел, следя за очередным залпом.
— Не замерзла? — спросил он, его голос прозвучал тише, чем обычно, почти приглушенно грохотом салюта.
Она хотела ответить что-то вроде «Все в порядке», но не успела. Он снял с себя легкую спортивную куртку и, не глядя, набросил ей на плечи. Ткань была теплой от его тела и пахла свежестью после душа и чем-то неуловимо его собственным — чистым, как осенний воздух.
— Спасибо, — успела сказать Марисоль, но он уже сделал несколько шагов вперед, оставив ее в этом неожиданном укрытии, и встал, засунув руки в карманы, наблюдая, как огни озаряют его новый дом - Камп Ноу.
В этот момент Марисоль осторожно достала телефон из кармана джинс. Не включая вспышку, поймала в объектив эту картину: высокий, сильный силуэт голкипера, освещенный цветами праздничного салюта ,
на фоне величественного, сияющего «Камп Ноу».