16 глава.
Успех оставался верным "Храму Здоровья". Спор ученых, врачей, памфделы и брошюры с карикатурами только увеличивали его. Уже через месяц доктор Чанёль по собственному побуждению увеличивал гонорар Лалисе.
Она послала деньги матери, оставив себе только самое необходимое. Она чувствовала какое-то тайное удовлетворение, что на упреки старухи отвечает благодеянием; кроме того, нужно было дать ребёнку хорошее воспитание. Таким образом, деньги позора на что-нибудь годились.
В часы досуга Лалиса никогда не выходила из дома. Она ненавидела этот шумный город, в котором было столько блеска и богатства наряду с несчастьем и нищетой; пошлой и презренной казалась ей вся людская суета. Среди увеселений зимнего сезона она жила уединению, словно в монастыре.
Но в ней снова вспыхнули надежды на карьеру великой артистки; она снова взялась за изучение ролей и стала брать уроки пения и игры на арфе, с тех пор как доктор Чанёль открыл в ней музыкальный талант и красивый голос.
В это время он как-то ближе подошёл к ней. Ей делалось хорошо в присутствии этой сердечной натуры, резко констратировавшей с его хитрой деловитостью. Хотя он и усвоил себе шарлатанские методы Сен-Жермена, Калиостро, Казановы, всё же он не был шарлатаном, в своей теории он усматривал единственное целебное средство против того, что он называл болезнью века.
Изойдя из разлагающейся Франции, по всей Европе распространялась общее нервное расстройство. Почти на всех тронах восседали представители родов с испорченной кровью и выродившимся мозгом, которые думали только об удовлетворении распущенных страстей и нечистоплотных помыслов. От них яд распространился между разными слоями народов. Глупым и лишенным остроумия считался тот, кто строго исполнял свой долг, а тот, кто топтал всякие принципы и правила ногами, считался гениальным сверхчеловеком. Неуклюжая грубость и слащавая манерность царили в отношении полов. Все жили в каком-то тумане, не помышляя о великих целях.
Многое, что пережила Лалиса, не будучи в состоянии объяснить себе, стало ей теперь ясным. Безумие короля Ким Чону; то изменчивое, то распущенное, то детски вздорное поведение его сына; страсть к гашишу мисс Ким; бесконечные ежедневные оповещения в газетах, бассмысленные выходки, самоубийства; разнузданность Клуба адских огней; пьянство, азарт, спорт, нарушение супружеской верности, оплевывание всего высокого и святого - не было ли разве всё это признаками страшной болезни?
Словно удушливое облако, надвинулась новая чума на народы и государства Европы, отуманивая головы, отравляя сердца. Люди превратились в слабых рабов разнузданных побуждений. Повелевать ими стало нетрудно: для этого было нужно только обладать твердой волей, холодно взвешивать, отчаянно отваживаться и обладать прочными знаниями.
Но необходимое знание состояло в знакомстве с человеческими душевными движениями. А последние опять-таки являлись результатами жизни, нервов. Кто был знаком с нервными токами, кто умел направлять их, тот был господином века.
В это познание и вводил Лалису доктор Чанёль. Он не имел других намерений, кроме свойственной всем фанатикам страсти к прозелитизму. Он показывал ей всевозможные проявления нервных болезней, учил её распознавать разницу между пляской святого Витта и истерией, сумасшествием и ипохондрией, меланхолией и слабоумием, бешенством и эпилепсией. При этом он учил её приемам магнетизации, которыми он усыплял своих пациентов, ломал их сопротивление и направлял их волю. А однажды он предоставил Лалисе случай испробовать свои силы на практике.
***
Ещё будучи тринадцатилетним мальчиком, Чон Чонгук, сын деревенского священника, стяжал в экспедиции к Северному полюсу славу неустрашимого. Война с союзной североамериканцам Испанией увеличила его славу. Ему одному был обязано завоевание крепости Сан-Жуан и острова Сан-Бартоломео. В убийтсвенном климате, среди тропических дождей, юный капитан победоносно закончил экспедицию. Вернувшись на родину в подорванным здоровьем, видя, что врачи почти отказываются от него, он заинтересовался методом доктора Чанёлья и обратился к нему за помощью, причем сделал это тайно, без ведома своих близких.
Когда Лалиса, вызванная доктором Чанёльем, входила к Чонгуку, она ожидала найти грубого, сожженного ветром и непогодой моряка. Но вместо того она увидала юношу не более двадцати трех лет, с красивым, мужественным лицом. Расслабленный, исхудалый, сидел он в кресле, не будучи в силах двинуться; но огонь больших глаз выдавал присутствие страстного духа в слабом теле.
Объятий нетерпением и гневом на болезнь, удерживавшую его вдали от войны, он попросил доктора Чанёлья выслушать его. На Лалису, которая стояла в стороне, он не обратил ни малейшего внимания. Под густой вуалью, которую она неизменно носила в присутствии посторонних, он не мог видеть её лицо. Но когда по знаку доктора Лалиса подошла ближе, он страшно испугался; его глаза широко открылись, а пламенный взгляд пытался проникнуть сквозь вуаль.
- Что это за женщина? - взволнованно крикнул он. - Странный аромат исходит от неё! Я не хочу этого! Пусть она уйдет!
Он сделал бурное усилие встать. Но недуг удерживал его на месте, и он стал смотреть на Лалису с выражением страха и отвращения.
Лалиса не ответила ни слова. Как её учил доктор, она уселась напротив Чонгука лицом к лицу и положила ему обе руки на плечи. Он сейчас же вздрогнул всем телом, затем, словно мучимый жестокий пыткой, громко закричал и пытался высвободиться из её рук.
Однако его сопротивление возбудило в Лалисе прилив воли. Стиснуы зубы, сосредоточив все свои мысли только на поставленной задаче, она медленно скользнула руками с плеч Чонгука, провела ими по его рукам вплоть до кончиков пальцев и крепко придерживала его на несколько мгновений за большой палец. Два-три раза повторила она эти движения, и мало-помалу резкие судороги Чона заменились лёгкой дрожью. Затем и дрожь исчезла, мускулы лица разгладились, отвращение исчезло из взора.
Опыт удался. Гармония между Лалисой и Чонгуком установлена.
Она заметила это с торжествующей радостью. Она сама не знала почему, но при самых первых шагах её навстречу больному в ней пробудилось желание испытать на этом ребячливом мужчине свою силу, подчинить его своей воле.
Пылая рвением, она продолжала пассы. Медленно склонялась голова Чонгука на спинку стула, глаза постепенно закрылись... он заснул.
- Видите ли вы меня? - тихо спросила она.
- Я вижу тебя! - сейчас же ответил он шёпотом, отчётливо выговаривая каждое слово. - Ты прекрасна! К чему ты надела вуаль? Она не мешает мне! Твои глаза похожи на голубое небо Сицилии, а твои уста пламеняют, как индийские кораллы!
И он описал лицо и фигуру Лалисы образном языком, словно обладая глазами художника и душой поэта. А ведь он никогда не видывал её!
Доктор Чанёль внимательно следил за происходящим.
- Он вполне в вашей власти, - сказал он, когда Чонгук смолк. - Если бы вы захотели, вы могли бы заставить его полюбить вас.
- Он может услышат вас! - сказала Лалиса, опасливо поглядывая на больного.
- Он может слышать только ваши слова, для него я совершенно не существую. Продолжайте спрашивать его! Чтобы помочь ему, я должен знать историю его болезни.
Лалиса стала спрашивать, и Чонгук отвечал. Он подробно рассказал о всех припадках, случившихся с ним с детства, и детально описал, как они происходили.
- Параличное состояние можно устранить, но против главного зла - падучей болезни - бессильна даже и новая наука. Жаль этот сильный дух! Быть может, он стяжает великую славу, но останется навсегда несчастным человеком. Разбудите его, но нежно, очень осторожно!
Лалиса взволнованно смотрела на его мальчишеское лицо. Мягким движением она простерла к нему руки, как бы желая поднять ему веки.
- Проснитесь! И улыбнитесь мне!
Чонгук сейчас же открыл глаза с тихой улыбкой, которая придала его истощенному лицу своебразную прелесть.
Когда доктор Чанёль спросил его, что он испытал во время сна, он не мог ничего вспомнить.
На следующий день Лалиса с трудом дождалась часа, когда лакей должен был ввести Чонгука. Мысленно она всё ещё продолжала видеть улыбку, с которой Чонгук взглянул на неё при пробуждении; и она почти влюбилась в него за эту чистую, добрую улыбку.
Кроме того, её радовала сила, которую она имела над ним. У неё было такое ощущение, словно этот человек принадлежал только ей одной, он - создание её силы.
Но Чонгук не явился. Его отец, благочестивый человек и страстный противник новой науки, взял его из Лондона и увез на курорт. И этот мальчик тоже исчез из её жизни, как Бэм, Тэн, Тэхён. Всё, всё, что она любила, ускользало из её рук! Не везло ей!..
***
Каждый вечер, когда Лалиса лежала на "божественной кровати Аполлона", её красота праздновала новый триумф. Весь Лондон говорил о ней, старался разузнать её имя, происхождение, прошлое.
Ей это было совершенно безразлично. Не выдавая ни одним движением, что она всё слышит. Лалиса выслушивала суждения о себе. Посетителя думали, что доктор Чанёль погрузил её в магнетический сон, и не соблюдали никакой осторожности.
Он предлагал ей этот сон, но она не захотела. В сознании великого позора прошлого она почти не воспрянимала новых обид. Люди называли её бесстыдной! Она соглашалась, что они правы, но её ли вина, что она стала такой?
Позором она поплатилась за доброе дело, так пусть падет хоть и вуаль, скрывающая лицо от любопытных глаз! Ей было всё равно, если её узнают.
Но доктор Чанёль сам не желал перемены. Загадочное, неизвестное возбуждало любопытство и привлекало на лекции новых посетителей.
Наследный принц Джин тоже наконец сделал обещанный визит в "Храм Здоровья". Он пришёл с целой свитой кавалеров, художников и учёных, тогда для большой публики вход был закрыт. Все столпились вокруг кровати, на которой лежала Лалиса. По просьбе принца сэр Ким Доён, знаменитый художник, стал снимать точную меру её тела, громким голосом диктуя цифры другому человеку, который повторял и записывал их.
Этот голос другого... Где уже слышала Лалиса этот мягкий, пронизанный тоской голос?
Когда намерение закончилось, стали обсуждать цифры. Поднялись страшный шум и спор, причины которого Лалиса не понимала. Образовались две партии, которые страстно нападали друг на друга: одни считали цифры точными, другие оспаривали их. Нужно было смерить ещё раз. Это было сделано партией скептиков, но цифры остались те же.
Тогда поднялась буря восторгов. Все пропорции в точности сходились с теми, которые были признаны мастерами классического искусства за норму совершенной женской красоты. Все отдельные части, которые Пракситель с таким трудом выискивал у сотен женщин порознь, чтобы вылепить из них идеальную фигуру Венеры, соединились здесь в одной Лалисе. В ней, Гебе Вестине доктора Чанёлья воплотилась известная греза человека об идеале красоты.
С удивлением теснились мужчины, чтобы посмотреть на чудо. Художники торопились хоть в беглых линиях зарисовать очертания этой идеальнейшей женской фигуры. Принц Джин назначил пятьдесят фунтов как приз за лучший рисунок.
Вдруг шум покрыл громкий, холодный голос:
- Не преждевременно ли всё это? У идеального тела голова может быть далеко не идеальной. Как можно раздавать патенты на красоту, не видя лица?
Снова поднялся бурный спор, и из него для Лалисы выяснилась личность скептика.
Кван Чанг, старейшина лондонских портретистов!
Её охватил гнев на великого художника. Уж не руководила ли им зависть к более юным коллегам, которые разнесли славу Гебы Вестины по всему Лондону? Неужели он пришёл, опорочить её красоту, единственное, что уцелело у неё от погрома?
- Женщины не скрывают своей красоты! - насмешливо говорил тем временем Кван. - Это старая истина, и ваша Геба Вестина доказывает справедливость её. Она показывает всё, чем может гордиться, но лицо она закрыла; значит, лицо уродливо!
Доктор Чанёль сердито рассмеялся:
- Некрасиво! Да это самое красивое и правильное лицо, которое когда-либо появлялось под солнцем!
Вдруг послышался тот самый мягкий голос, который казался Лалисе таким знакомым:
- Ваша истина далеко не бесспорна, мистер Кван. Странным образом и теперь ещё попадаются стыдливые женщины. Я сам и испытал это. На берегу Уэльса я увидел красивую девушку с идеальным лицом. У неё были такие же руки, как у этой Гебы, и линии шеи были похожи. Она была одета довольно легко, так что я мог судить, чолила зарисовать своё лицо, она решительно отказалась позировать для другого. С трудом удалось уговорить её расстегнуть пуговку на шее. А ведь она была так бедна, что те несколько фунтов, которые предлагал ей, были для неё целым состоянием. Нет, мистер Кван, не всегда правильно, что женщины показывают только то, что у них красиво.
- Так вы думаете, что Геба Вестинв из того же теста? Но вы противоречите себе, мистер Тэн! Эта женщина показывает именно то, что не хотела показывать ваша девушка. Следовательно, она не стыдлива.
- И такое заключение слишком смело, мистер Кван. Геба Вестина показывает себя потому, что ей разрешено закрыть лицо. Женщины краснеют только тогда, когда встречаются с мужским взглядом. Не оголение вызывает у них чувство стыда, а не сознание, что их увидели нагими.
- Мистер Тэн прав! - воскликнул доктор Чанёль. - Геба Вестина закрывает лицо потому, что не хочет быть узнанной. Она не хочет, чтобы потом ей приходилось опускать взор при каждом мужском взгляде.
Кван снова расхохотался.
- Но это ей вовсе и не придется. Она погружена в магнетический сон, а следовательно, не узнает, что мы видели её лицо. Так откиньте её вуаль, если у вас не имеется других причин.
Теперь в спор вмешался и принц Джин.
- Я начинаю склоняться на сторону Квана! - воскликнул он с легкомысленным смехом. - Если женщина прячется, значит, она или уродлива, или стыдлива. Поэтому, мой милый доктор Чанёль, или ваша Геба Вестина чудовище, или она глупа. На этом деле покончено. Пойдёмте, господа! Становится скучно!
Доктор Чанёль ответил что-то, чего Лалиса не поняла. Да она и не обратила внимания на его слова, в ней всколыхнулась горячая страсть унизить всех этих скептиков. Медленным движением она поднялась и сняла вуаль с лица, одно мгновение царила безмолвная тишина.
- Лалиса Манобан! - закричал вдруг принц. - Да ведь это глупая Лалиса от мисс Ким! - и он громко захохотал.
Лалиса взгянула ему прямо в лицо и кивнула с ледяной иронией:
- Лалиса Манобан, ваше королевское величество, да! Глупая Лалиса, которая предпочла лучше остаться бедной, чем стать любовницей высокопоставленного барина! - Она взяла длинный посох, стоявший около её кровати, и подошла к Квану. - Вот моё лицо, мистер Кван. Чудовище ли я?
- Цирцея! - восторженно воскликнул Ла Фе. - Она Цирцея того момента, когда волшебница превращает спутников Одиссея в свиней.
Лалиса поблагодарила его улыбкой и снова обратилась в Квану:
- Я жду вашего суждения, мистер Кван. Не бойтесь моего волшебного посоха!
Старик с натянутой улыбкой принял шутку как должное.
- Вы уже превратили меня, я признаю себя побежденным. И если согласитесь позировать мне, сделаете меня счастливым.
Один момент Лалиса наслаждалась торжеством. Затем она с холодным сожалением пожала плечами.
- Я понимаю честь быть увековеченной для потомства рукой такого великого мастера, тем не менее это невозможно. Тут находится некто, имеющий на меня более старые права! - И, бросив палку, она протянула обе руки к Тэну. - Вы желали мне добра, мистер Тэн, когда предостерегали от Лондона. Тем не менее я всё-таки приехала. Там, в Дыгольфе, вы хотели рисовать меня. Хотите ли вы всё ещё этого? Я здесь!
Она засмеялась ему, как доброму старому другу; он же, онемев от изумления, схватил её руки и хмельным взором впивал в себя её красоту.
Ла Фе с обычной грубоватой манерой хлопнул Тэна по плечу.
- Вы счастливчик, Тэн! Если вы сделаете из неё Цирцею, то с этой картиной покорите весь мир.
- А я куплю картину, Тэн, даже если это будет стоить мне половины уделов! - добавил принц Джин. - Цирцея, волшебница!