15 глава.
" Templum A es culapio sacrum " - " Священный храм эскулана" - большими золотыми буквами была выведена эта надпись на портале дома, в который привёл Лалису доктор Чанёль.
Она ещё раньше знала этот дом. Когда она ещё мечтала в магазине миссис Пак о славе артистки, она отправилась однажды в воскресенье посмотреть на этот дом - родину великого Гаррика*. Долго простояла она тогда перед воротами и рисовала в своём воображении, как будет, когда Лалиса Манобан войдет туда, принятая великим артистом, как равная ему подвижница за пальму славы. Теперь умер великий Гаррик, и его дом был обращен в храм шарлатанства, и Лалиса Манобан вошла туда, чтобы выставить напоказ жадным взглядам толпы свою обнаженную красоту. Тоже представление, но иное, чем то, о котором она мечтала.
Доктор Чанёль провёл её по обширному залу, уставленному странными машинами. На длинных столах вытягивалось увядшее тело старцев. Грязевые и растительные ванны возбуждали истощенных людей к новой деятельности. Блестящие аппараты на прозрачных хрустальных столбах вливали таинственные электрические силовые токи в нервы преждевременно состарившихся юношей. В поучение выродившемуся поколению современников на стенах красовались портреты героев и королей, прославившихся любовной силой. Колоссального роста лакеи в расшитых золотом ливреях распахивала двери и провожали посетителей; их мускулистые, крепкие фигуры свидетельствовали, что былая сила возможна и теперь и что теория доктора Чанёлья вернет человечество из развала к временам Геркулеса, Тезея, Теодориха и Альфреда Великого.
Над двойной дверья в конце коридора виднелась ещё надпись: " Templum Hymenis aureum ".
- Золотой храм брака! - пояснил доктор Чанёль. - Ваше царство, мисс Лалиса, царство Гебы Вестины, богини вечной юности и здоровья!
Он открыл дверь и вошёл с Лалисой.
Ей показалось, что она окунулась в море золота. Тяжелая золотая парча покрывала стены шестиугольной комнаты, над которой высилось небо с золотыми звездами. На золотом постаменте посредине комнаты стояла женская фигура больше человеческого роста - богиня плодародия, сыпавшая цветы и плоды из золотого рога изобилия на рой полных жизни детей! Занятые весёлой игрой, дети теснились к ногам богини, выглядывали из складок её одежды и приподнимала край турецкого шатра из простроченного золотом шелка. Под шатром красовалась "божественная кровати Аполлона". Она была широка и массивна; её ножки были из стекла, обе спинки представляли золотую решётку, пышные подушки и одеяла мягко сверкали розовым шелком. Зеркала, вделанные в стену, троекратно отражали фигуру спящего.
Надо всем эти царил мягкий, торжественный свет. Он проникал через окна, прорезывавшие парчу стен и состоявшие из собрания цветных стекол, смягчавших свет горевших за ними лучезарных люстр. Большие, мирные красочные пятна бросал свет на ковер, вызывал золотые искры из рога изобилия богини и обвевал розовым сиянием фигуру женщины, лежавшей голой на кровати. Скрестив руки под закинутой головой, она казалось спящей. Её тело отражалось в зеркалах.
- Она красива, не правда ли? - сказал Чанёль. - Но всё-таки она только кукла, не живое существо. Каково же будет впечатление, когда её место займет сама Геба Вестина! Весь Лондон кинется пред нею на колени в молитвенном экстазе. Ну-с, мисс Манобан, что вы скажете о своей роли?
Лалиса задумчиво посмотрела на кровать. Она будет Гебой Вестиной, богиней вечной красоты и юности, живым существом, не куклой. И всё-таки она будет куклой, будет Гебой Вестиной без души, без сердца. Горе тому, кто проникнется к ней желанием!
Холодом повело из её глаз, когда жесткой усмешкой она сказала:
- Я сыграю эту роль!
Чанёль посвятил её в тайну "божественной кровати".
- Только одними чувствами и познаем мы блаженство жизни, - поучил он, - они вносят в наши души и удовольствие, и старадание. Но мы не можем испытывать удовольствие и страдание, не изменяясь. Каждое воздействие снаружи, каждое чувство, каждое ощущение сострясает наши нервы. Запах цветка заставляет вибрировать обоняетельные нервы, которые передают ощущение с одного конца на другой, словно эластично натянутая струна. Наши непрестанно сотрясамые нервы, естественно, изнашиваются. Чтобы помешать этому, нужно одновременно погрузить всё чувства в нежное напряжение. Если одновременно привести в колебательное движение нервы зрения, обоняния, слуха, вкуса и чувства, то в результате достигается высшее блаженство чувственного восприятия. Сон высшего наслаждения охватывает вас. Но наше внутреннее чувство состоит из впечатлений, производимых ощущениями на душу. Поэтому этот сон является не только высшим наслаждением, но и чистейшое счастье души достигается божественной кроватью Аполлона. Дети, зачатые в этой совершенной гармонии, наследуют высшие духовные и физические силы родителей.
***
Репетиция! Лалиса сняла стеснительное платье, закуталась в легкую, прозрачную вуаль и так легла на кровать. Последняя пришла в мягкое колебание, и Лалисе показалось, будто её уносит мягкий порыв ветерка. Доктор Чанёль зажег кусочек амбры в курительнице. Оттуда повалил пряный аромат и преисполнил Лалису, слегка раскачиваемую на кровати, сладким опьянением.
- Думайте о чём-нибудь прекрасном, радостном! - прошептал доктор Чанёль и хлопнул в ладоши. - О чём-нибудь, что вам мило!
В комнате воцарился мягкий сумрак, в котором тенями расплылись все предметы. Словно долетая из глубокой дали, послышалась из-пол пола нежная, тихая музыка - рыдающие звуки арфы... всхлипывающий шепот флейты... бархатистое пение виолончели... Затем к музыке присоединились смягченные голоса мальчиков и девочек.
Вдруг окна в стенах загорелись красками и, сверкая цветными лучами, казались драгоценнейшими камнями. Они удивительно гармонировали теперь с музыкой и словами напева. И казалось, что гармония звуков не только звучит, но и сверкает, а гармония красок не только сверкает, но и звучит.
"Одиноко бредет прекраснейшая из девушек..." Хор прошел это, нежные флейты вздохнули, и сверкнула нежно-одинокая краска, играя с розовато-красной и матово-белой.
"...По цветущей долине..." Радостные тона выспыхивали на темной зелени, обвеянные голубым и желтым, словно фиалками и ландышами.
"...Радостно, словно жаворонок, напевает она песню..." Послышались ликующие трели и мягко смолкли. Темное стало голубое: светло-розовые и желто-зеленые огни пронизывали его.
"...И божество внимает ей в храме мироздания..." Величественными аккордами шла мелодия, окружаемая темно-голубым, красным и зеленым, озаряемая закатно-желтым и сверкающим пурпуром. Наконец она угасла с мягкой зелени и нежно желтизне...
- Думайте о том, что вы любите!..
Любить?
Мать? Она приехала к Лалисе в Лондон, когда девушка письменно призналась ей в своём позоре, она же взяла её ребёнка. Но поступка Лалисы она не поняла, и это встало между ними как пропасть, через которую не существует моста. Они жили в различных мирах, не имели больше ничего общего...
Ребёнка? В страданиях и позоре родила она его, и он был похож на сэра Феликса. Подобно отцу, девочка вздергивала бровями, кривила рот, раздувала ноздри. Когда Лалиса смотрела на неё; ей стоило большого труда, чтобы не задушить дочь, и она была рада, когда мать взяла девочку с собой в Гаварден.
Бэма?
Из-за него выстрадала она всё это; в её сердце была тоска по любви, по подвигу. Но всё обернулась в другую сторону. Она хотела освободить друга, а через несколько дней после случившегося он добровольно завербовался во флот. Она понимала его: пред образом совершенной чистоты лежал он ниц; теперь же этот образ был забрызган грязью, разбит и теперь для него не было больше ни любви, ни надежды.
Но и для неё, Лалисы, не было их. Ничего не было у неё больше, что она любила бы...
И всё-таки она чувствовала себя легко и свободно, как будто витая в воздухе. Словно мягкое покрывало, ложился ей на лоб и виски аромат амбры; словно кроткие ночные солнца, сверкали пламенные краски, и, словно рокочущие волны, лилась мелодия арф и флейт, голоса мальчиков и девочек.
"...И божество внимает ей в храме мироздания".
Божество!.. Не грезит ли она? Это лицо там с мягкой зелени и расплывающейсч желтизне... темные, улыбающиеся глаза... красные губы, тянущиеся к поцелую... Тэхён!
Музыка смолкла. Краски потухли, кровать остановилась, и окна распахнулись, пропуская яркий дневной свет.
К Лалисе склонился Чанёль.
- Ну? - жадно спросил он. - Что вы скажете?
Она смущенно вскочила. Затем к ней вернулось сознание. Медленно скользнула она с кровати и ответила, пожимая плечами:
- Фиглярский обман чувств! Но сделано очень искусно.
Чанёль смотрел на неё с некоторым разочарованием.
- И это всё? Неужели вы и в самом деле ничего, ничего не испытали?
Она горько рассмеялась.
- Что может испытывать Геба Вестина? Разве вы не знаете, что у богов нет души?
***
Через неделю состоялась первая демонстрация.
Красавица герцогиня Пак Розанна, излеченная доктором Чанёльем ещё прежде в Париже, взяла под своё покровительство "Храм Здоровья" и сумела заинтересовать аристократические круги. Даже королевский двор встал на сторону доктора Чанёлья. Король Ким Чону, который в последнее время страдал припадками безумия, получил от доктора Чанёлья в качестве противоядия от злых духов, вносивших в него болезнь, текст молитвы, который ему положили ночью под подушку. Когда действительно наступило облегчение, принц Кун послал предупредить о своём желании навестить "Храм здоровья".
Доктор Чанёль сделал всё, чтобы обставить представление наивозможной сенсацией. И действительно, всё, что только было выдающегося по аристократии ума, таланта, происхождения, - всё устремилось на первую демонстрацию.
Геба Вестина вызвала бурю восторгов, а доктора Чанёлья засыпали одобрениями. На столе, у которого он стоял, горой роли заявления о записи на пользование "божественной кроватью", хотя плата за один сеанс состовляла пятьдесят фунтов. "Нервный бальзам" и "электрический эфир" - целебные средства врача-волшебника - разбирались нарасхват. Успех был чудовищный.
Теперь случилось всё, о чем мечтала Лалиса: все общество лежало у её ног, восхваляя её красоту.
Одиноко сидела она этой ночью в своей комнате. О триумфе она не думала; улыбка, похожая на увядший цветок, кривила её губы.
Она была одинока; ничего-то не было у неё, что она любила, и она охотно умерла бы...
***
* Гаррик - известный английский трагик, направивший английскую сцену к новым путям художественной правды; был особенно хорош в шекспировском репертуаре.