Игра ради жизни

Я так редко смотрю в глаза твои Теперь уже я так редко смотрю тебе в душу 
И кинуть мог бы снова в них я пыль
Но просто мой взгляд уже, видать, те не нужен
Если руку на сердце, если прям туда
Сколько можно маяться, петь песни я устал
Зал не мой, уже не мой, ты в нём чужая прима
Уйти так тяжело, вместе быть невыносимо...

Октябрь 1976 года, гостиная Гриффиндора...

В одном из уютных уголков гостиной, отгороженном от общего шума высокими спинками диванов и тлеющим камином, собралась небольшая, но шумная компания. Тут были все Мародёры - Джеймс, Сириус, Ремус и Питер, компания Клементины - она сама, Лили, Алиса и Марлин, а также близнецы Пруэты - Фабиан и Гидеон, которые, казалось, вписались в их круг с пугающей естественностью.

Все они сидели в тесном кругу на полу, на разбросанных подушках и пледах. В центре импровизированного круга стояла таинственная чёрная шляпа с широкими полями, явно не из гардероба никого из присутствующих - она выглядела потрёпанной, слегка запылённой и имела какой-то неуловимый налёт таинственности. Откуда её достала Алиса, было загадкой.

- Ладно, народ, тишина! - объявила Алиса, хлопая в ладоши. Она с энтузиазмом оглядела всех. - Итак, правила. Я видела, как в это играют первокурсники, и это гениально просто. Внимание!-Все притихли, кроме Сириуса, который что-то бормотал Джеймсу на ухо про «магию первокурсников», но тот его тут же заткнул локтем в бок.- Ну, если говорить коротко, - начала Алиса, раздавая всем небольшие клочки пергамента и перья, - каждый должен написать на своём листочке... по пять фактов о себе. Честных! Не «я умею летать без метлы». Что-то реальное, но не очевидное. То, что не все могут знать.-Она обвела взглядом круг, убедившись, что все поняли первый пункт.- Потом, - она торжествующе указала на шляпу, - вы сворачиваете свои листочки и засовываете их сюда. - Она похлопала по шляпе. - Все листочки перемешаются внутри... магическим образом, а потом шляпа сама будет выбрасывать по одному листочку. Какой захочет. Не мы тянем, а она выдаёт. Это важно!-Ремус кивнул с понимающим видом, а Гидеон Пруэт приподнял бровь, явно заинтригованный.- И вот, - продолжила Алиса, - когда факт зачитают, мы все должны угадать, про кого это. Обсудить, порассуждать. Если в итоге угадываем правильно, то человек, про которого факт, - пьёт. Штрафной глоток. Из чего хотите. - Она многозначительно посмотрела на бутылки, скромно стоящие в тени.- Выигрывает в итоге тот, про кого угадали меньше всего раз. То есть чьи факты оказались самыми неузнаваемыми или кого лучше всех защитили. Но! - Алиса подняла палец. - Самое интересное! Если вы слышите факт и понимаете, что он про вас... вы не должны сразу в этом признаваться! Наоборот! Вы должны всеми силами доказывать обратное. Сбивать с толку. Выдвинуть убедительную теорию о том, кто это ещё может быть! «О, это точно про Питера, потому что...» или «Нет-нет, это чистой воды Лили, я сто раз видел!». Чем лучше врёте и запутываете, тем меньше шансов, что вас раскусят, и тем ближе вы к победе. Понятно?

- Так нам же и лучше проигрывать, - начал Сириус, растягивая слова с ленивой, подчёркнутой беспечностью. Он лениво указал большим пальцем в сторону скромно стоящих в стороне бутылок с огневиски и элем. - Мы же, собственно, ради этого и собрались. Пиво само себя не выпьет.

- Ну, если ты только так и можешь скоротать свои вечера - напиваясь до потери пульса, - то мне искренне тебя жаль, - парировала Клементина, не отрывая холодного взгляда от его лица. Она опёрлась подбородком о ладонь, её поза была расслабленной, но каждый мускул излучал презрение. - Узок круг твоих интересов, Блэк. Алкашня последняя.

- Чудесная моя, - Сириус мотнул головой, и в его голосе зазвучала точно такая же, отточенная язвительность. - Вот же я сижу, не трогаю тебя. Не дышу в твою сторону. А ты, как та назойливая мошка, сама на рожон лезешь. Скучно без наших ежедневных баталий? Признавайся.

- Так, стоп!-Голос Лили прозвучал резко и громко. Все взгляды устремились на неё. Она сидела прямо, её зелёные глаза горели решимостью.- Я понимаю, что вы уже соскучились друг по другу, - произнесла она, её взгляд скользнул от Клементины к Сириусу. - Столько дней не цапались - уже, наверное, ломка. Но давайте не сейчас. - Её тон стал твёрдым, почти декановским. - Мы собрались, чтобы провести время. Все. Вместе. А не наблюдать за раундом бесконечного чемпионата по взаимным уколам.-Она выдержала паузу, давая своим словам проникнуть в сознание.- Давайте на сегодняшний вечер просто... забудем. Забудем все обиды, все колкости, все эти дурацкие «ментоловые рыцари» и «чудесные». Просто... сыграем в игру. Как нормальные люди. Все согласны?

Она обвела взглядом круг. Джеймс первым энергично кивнул, явно уставший от вечного напряжения между сестрой и лучшим другом. Ремус тихо поддержал его кивком. Марлин и Алиса тут же замахали головами в знак согласия. Близнецы Пруэты лишь усмехнулись и развели руками: «Мы тут вообще сторонние наблюдатели, нам всё равно». Питер робко кивнул.

Взгляд Лили в конце концов упёрся в двух главных виновников.

Клементина, поймав его, слегка закатила глаза, но после секундного молчания коротко, почти неохотно кивнула. Сириус, всё ещё хмурый, тяжело вздохнул, посмотрел на Джеймса, который выразительно поднял брови, и наконец, сдавшись, махнул рукой - мол, ладно, пусть будет по-вашему.

- Отлично! - Лили выдохнула с облегчением и улыбнулась. - Тогда считайте, что перемирие объявлено. До конца игры. Или до следующей порции огневиски, - добавила она с лёгкой шуткой, чтобы сбросить напряжение. - Теперь давайте начинать.

Все шестикурсники углубились в процесс, склонившись над клочками пергамента. Клементина, отломив кончик гусиного пера, быстро и чётко вывела четыре факта. Пятый заставил её замедлиться. Она оторвала взгляд от пергамента, устремив его в пустоту за спинкой дивана, в тени, отбрасываемые камином. В голове крутились варианты, и пока она размышляла, её боковое зрение уловило движение.Кто-то сидящий прямо напротив пристально смотрел на неё. Не украдкой, не мельком, а прямо, в упор. И этот кто-то был Сириус Блэк.

Клементина медленно перевела на него полный взгляд, её брови поползли вверх в немом, ледяном вопросе. Что этому парню надо? - пронеслось у неё в голове с привычным раздражением. Но за ним последовала вторая, более странная мысля: И вправду, в последние дни мы не сцепились ни разу.Это было фактом. После той бурной вечеринки, посвящённой началу учебного года, между ними установилось некое хрупкое, необъяснимое перемирие. Не было язвительных комментариев в коридорах, не было взглядов, полных взаимной ненависти за завтраком. Они просто... игнорировали друг друга. Или, скорее, существовали рядом, не нарушая границ. Никто не понимал причин. Да и сами Блэк и Поттер не могли бы этого объяснить. Было ли это усталостью от вечной войны? Негласным соблюдением договора, навязанного Джеймсом? Или чем-то ещё, более сложным и неосознанным?Сейчас его взгляд был лишён привычной насмешки или злости. Он был... изучающим. Задумчивым. Как будто он тоже пытался разгадать эту же загадку.

Этот взгляд был частью большего изменения. После той сентябрьской вечеринки вся их разношёрстная компания - Мародёры и девочки, иногда вместе с Приуэттами - стали проводить вместе невероятно много времени. Они словно стали сплочённее. Теперь они не просто ели за соседними местами в Большом зале - они специально собирались вместе, громко обсуждая уроки и сплетни. Они могли простоять в коридоре всю перемену, разговаривая. Вечерами они собирались то в гостиной Гриффиндора, играя в шахматы или просто болтая, то в комнате мальчиков-шестикурсников, где Алиса и Марлин, конечно, не знали о давно изобретённом Мародёрами способе обойти зачарованную лестницу в женское крыло. Это маленькое знание оставалось их секретом, своеобразной платой за доверие.

Произошло настоящее, искреннее сближение, которое пошло на пользу всем: Джеймс стал чуть спокойнее (по крайней мере, когда Лили была рядом), Сириус реже уходил в откровенно деструктивные загулы, Питер чувствовал себя более уверенно в компании, а девушки обрели в лице мальчишек (кроме, возможно, Сириуса в глазах Клементины) надёжных товарищей и защитников.

Единственным тёмным пятном в этом новом сотрудничестве были исчезновения Ремуса. В дни полнолуния девочки - Алиса, Марлин и даже отчасти Лили - начинали беспокоиться, куда же опять пропадает их тихий однокурсник. И каждый раз Клементина, с невозмутимым видом поправляя складку на своей мантии, говорила одну и ту же заученную фразу:

«Джеймс сказал, что у него опять поднялась температура. Слабое здоровье. Отлёживается в больничном крыле у мадам Помфри».

И, как по мановению волшебной палочки, вопросы отпадали. Её авторитет и прямой взгляд не оставляли сомнений. Так тайна оставалась тайной, а хрупкое равновесие их новой, странной дружбы - нерушимым.И вот сейчас, под пристальным, немым взглядом Сириуса, это равновесие снова затрепетало.

Клементина получила от отца не просто очередную посылку. Вместе с аккуратно упакованными склянками зелья для сна без снов - желанным запасом на предстоящие напряжённые месяцы - пришло письмо. Не обычное короткое послание с новостями, а письмо на плотном пергаменте, с сургучной печатью и официальным тоном.Она вскрыла его в относительной тишине своей комнаты, ожидая привычных отцовских наставлений и упоминания о подарке. Но содержание заставило её замереть, а затем перечитать строки ещё раз, будто не веря глазам.

Флимонт Поттер писал, что они с Джеймсом приглашены - и приглашение принято - на Рождественский бал. Не на скромное семейное торжество у каких-нибудь дальних родственников или друзей-единомышленников. А на Рождественский бал у Блэков.Клементина опустила пергамент, её пальцы слегка дрожали. В голове возник полный хаос. Как? Зачем? Их семья, Поттеры, уже давно балансировала на очень тонкой грани в глазах так называемых «Священных Двадцати Восьми» древних чистокровных родов. Связи Флимонта с полукровками, его открытое сотрудничество с магами маггловского происхождения, да и просто их прогрессивные взгляды сделали их в лучшем случае «странными», а в худшем - почти отступниками в среде таких фанатиков чистоты крови, как Блэки.

Она прекрасно знала, каким презрением и недоверием окружали её семью на тех редких светских мероприятиях, куда они всё же попадали.А тут - бал. У Блэков. У самых ярых, самых непримиримых хранителей древних догм. Это было не просто странно. Это пахло ловушкой, дипломатическим ходом с неясными целями или какой-то чудовищной ошибкой. Не в силах держать это в себе, она схватила письмо и почти побежала в комнату брата. Влетев внутрь, она обнаружила там не только Джеймса, но и Сириуса, который что-то оживлённо доказывал, размахивая руками. При её появлении оба замолчали.

- Джеймс, - выдохнула Клементина, протягивая ему пергамент. - Прочитай. Это от отца.

Джеймс, с любопытством приняв письмо, пробежал глазами по строчкам. Его лицо сначала выразило недоумение, затем полнейшее изумление. Он поднял на сестру широко раскрытые глаза.

- Чего? - выдавил он, его голос сорвался на пол-октавы выше. - Он что... Он что, так шутит? Это папина неудачная попытка юмора?

- Видишь печать? Видишь тон? - холодно парировала Клементина, скрестив руки на груди. Она стояла посреди комнаты, ожидая от брата каких-то внятных слов, анализа, хоть какой-то версии, кроме этого оглушённого «чего?». Её взгляд метнулся на Сириуса, который, подслушав, теперь смотрел на них с плохо скрываемым, радостным оживлением.

Джеймс снова уставился в письмо, будто надеясь, что слова перестроятся в нечто более осмысленное.

- Но... как? Зачем? Они же нас на дух не переносят! Вернее, не нас лично, а... всё, что мы олицетворяем! - заговорил он наконец. - Это же Блэки! Они скорее пригласят на бал гиппогрифа в смокинге, чем нас!

В этот момент Сириус не выдержал. Его лицо расплылось в самой широкой, самой довольной ухмылке, которую только можно представить.

- А вот и нет, Сохатый! - воскликнул он, подпрыгивая на месте. - Всё официально и совершенно серьёзно! Мама сама сказала, что приглашения разосланы! - Он с сияющими глазами посмотрел на Джеймса. - И я безумно рад! Наконец-то ты составишь мне компанию на этом унылом мероприятии! А то каждый раз я там один, как сыч, среди всех этих напыщенных родственников и их таких же напыщенных отпрысков. Теперь будет хоть с кем нормально поговорить! И провести нормально время - добавил он с хитрой искоркой в глазах.

Его радость была такой искренней и такой контрастирующей с ошеломлённой тревогой Поттеров, что на секунду воцарилась неловкая тишина. Клементина смотрела то на обрадованного Сириуса, то на всё ещё не пришедшего в себя брата. В голове у неё стучала одна мысль: что-то здесь не так. Что-то очень и очень не так. И это «что-то» пахло не рождественским глинтвейном, а большой, сложной политической игрой, в пешку которой только что превратили их семью.

- Все положили? - громко спросила Алиса, держа загадочную чёрную шляпу в руках и окидывая круг оценивающим взглядом. Получив кивки и утвердительные возгласы, она торжественно поставила шляпу в самый центр круга на полу. Затем она вытащила свою палочку, нацелила её на шляпу и чётко произнесла какое-то малознакомое заклинание, которое прозвучало как смесь латыни и щебетания.

Шляпа на секунду затряслась, как будто чихнула, а затем из её тёмных недр медленно, словно нехотя, выполз смятый клочок пергамента. Алиса подхватила его, развернула и, выровняв, громко зачитала:

- «Я влюблён в девушку со своего курса».

В кругу на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием камина. А потом грянул хохот и возгласы.

- Это Джеймс! - тут же, с ходу, выдала Марлин, указывая на него пальцем. - Сто процентов! Дело в шляпе, в прямом смысле!

- Я согласен, - с лёгкой, понимающей улыбкой поддержал Ремус, качая головой. - Альтернативных версий просто нет.

Джеймс сидел с открытым от негодования ртом. Его лицо начало заливаться ярким румянцем.

- Братец, - ухмыльнулась Клементина, подперев щёку кулаком. Её глаза блестели чистейшим злорадством. - Ты правила вообще слышал? Надо было писать что-то не очевидное. Это же про тебя кричит каждый кирпич в этой башне.

- Погодите! Это не я! - искренне, почти с отчаянием завопил Джеймс, размахивая руками. - Я же не настолько тупой, чтобы написать это! Я же знаю правила! Я написал нормальные факты!

- Сохатый, - с самодовольной, широкой ухмылкой вступил Сириус, будто наслаждаясь зрелищем. - Либо это ты, и ты просто решил подкатить к Лили, но таким, скажем так, максимально прямолинейным и глупым способом. Либо... ты просто врёшь нам сейчас, пытаясь выкрутиться. Но факт - он упрямая штука. И он в шляпе.

- Да это не я, блин! - утверждал Джеймс, его голос достиг почти визгливых ноток. - Я вам говорю, там ещё кто-то... может, Питер? Или Гидеон? Или...

- Давайте голосовать, - вдруг спокойно встряла Лили. Её голос был ровным, но Клементина, сидевшая рядом, заметила, как пальцы подруги слегка сжали край подушки от кресла. И в её зелёных глазах, когда она посмотрела на паникующего Джеймса, промелькнули быстрые, почти неуловимые искорки - смесь смущения, удивления и какой-то странной, согревающей душу нежности. Эти искорки говорили сами за себя громче любых слов.

- Итак, - продолжила Лили, избегая прямого взгляда с Джеймсом, - кто за то, что это Джеймс? Поднимаем руки.

Рука Марлин взлетела первой. За ней, с усмешкой, поднял руку Сириус. Ремус кивнул и поднял свою. Алиса, хихикая, тоже подняла руку. Фабиан и Гидеон переглянулись и, пожав плечами, синхронно подняли руки - версия казалась им неоспоримой. Питер робко поднял руку . Клементина, с грациозной медлительностью, подняла свою, не сводя с брата насмешливого взгляда. И, наконец, после крошечной паузы, Лили тоже подняла руку, глядя куда-то в сторону камина, на щеках у неё играл лёгкий румянец.

Джеймс, наблюдая, как против него восстал весь этот круг, сдавленно простонал и уронил голову на колени.

- Да вы серьёзно?! Это не я! - его голос был уже глухим, полным обречённости.

- А мы сейчас это и проверим, - с деловитым видом ответила ему Алиса. Она снова навела палочку на шляпу. - Заклинание сработало так: если факт угадан верно, из шляпы брызнет зелёный свет. Если же нет, что, на мой взгляд, маловероятно, - она многозначительно посмотрела на Джеймса, - то свет будет красным. Готовь свой штрафной стакан, Поттер.

Она произнесла ещё одно короткое слово. Все замерли, уставившись на шляпу. Прошла секунда, другая. И затем из тёмного отверстия шляпы действительно вырвался сноп света. Яркий, насыщенный, праздничный...

Красный.

В кругу воцарилось ошеломлённое молчание. Все присутствующие были настолько уверены в своей правоте, что красный свет восприняли как личное оскорбление.

- Я же вам говорил! - Джеймс вскочил на колени, торжествующе ткнув пальцем в сторону шляпы. - Вот! А вы не верили! Видите?! Шляпа подтверждает! Не я! - благо, Ремус заранее наложил на гостиную заглушающие чары, так что кроме их тесного круга эти ночные вопли никто не услышал бы.

- Мы поняли, Джеймс, поняли, - закатив глаза, протянула Марлин, всё ещё не в силах осознать провал. - Только теперь вопрос один: если не ты... то кто?

Ещё секунда тягостного молчания. Все переглядывались, на лицах читалось замешательство. Фабиан Пруэт хитро ухмылялся, глядя на своего брата-близнеца. А Гидеон Пруэт сидел, глядя в пол, его обычно весёлое и открытое лицо было слегка напряжённым.

- Это... я, - наконец раздался его голос, тихий, но отчётливый.-Все головы повернулись к нему.- Без лишних вопросов, - добавил он быстро, поднимая одну руку в успокаивающем жесте. Но было уже поздно.

- Так-так! - воскликнул Сириус, и его глаза загорелись азартом. Он привстал, опершись локтем о колено, и устремил на Гидеона насмешливый взгляд.

- Это уже интересно! Ну-ка, назови же имя этой несчастной, которая удостоилась...

- Блэк, отвали, - резко, но без злобы перебил его Гидеон. Он не стал смотреть на Сириуса, а перевёл взгляд на Алису. Девушка сидела с круглыми от изумления глазами, всё ещё не оправившись от новости, что они так кардинально ошиблись.

И этот взгляд - быстрый, смущённый, полный какой-то невысказанной тайны - остался бы незамеченным в общей суматохе, если бы не Клементина. Она как раз обводила взглядом круг, пытаясь мысленно сопоставить факты: кто мог бы быть влюблён и при этом суметь так ловко всех запутать? Её взгляд скользнул по Гидеону, задержался на нём на секунду... и затем перешёл туда, куда был направлен его взгляд.Она увидела, как он смотрит на Алису. И не просто так, не как на подругу или участницу игры. Это был тот самый, безошибочный взгляд - чуть растерянный, полный обожания и той особой нежности, которую сложно подделать. Взгляд влюблённого парня, который боится быть пойманным, но не в силах отвести глаз.Клементина едва заметно приподняла бровь. С этой задачей - распознать предмет воздыханий Гидеона - справилась только она. Остальные были слишком увлечены травлей Джеймса и собственным удивлением.

«Интересно, - подумала она про себя, сохраняя на лице привычную маску безразличия. - Если парень решился написать об этом в игре... пусть и анонимно... значит, скоро переступит в наступление. Или, по крайней мере, перестанет так тщательно скрывать».

Она решила тактично промолчать. Не её дело разбрасываться такими наблюдениями. Но уголок её губ дрогнул в лёгкой, почти незаметной усмешке. Вечер внезапно стал гораздо интереснее, чем просто игра в угадайку. Теперь это было ещё и живое наблюдение за зарождающимся романом, скрытым прямо у всех на виду.

Алиса и Гидеон действительно прекрасно ладили. Их дружба, зародившаяся ещё на третьем курсе, окрепла на почве общего факультета и, что важнее, квиддича. Оба были основным составом в команде Гриффиндора, и часы, проведённые на тренировках под пронизывающим ветром и дождём, под крики капитана-Джеймса, и свист бладжеров, сплавили их в слаженный тандем. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда - где будет следующий пас, куда метнется противник. На поле они были единым целым, и это не могло не отразиться на отношениях вне его.

Для Алисы Гидеон был прежде всего надёжным другом, братом по оружию в прямом смысле. Человеком, которому можно было пожаловаться на капризную погоду, на тупоголовых противников из Слизерина, или даже, в редкие минуты усталости, на то, как порой доставали её собственные подруги своей эмоциональностью. Он слушал, кивал, подбадривал грубоватой шуткой или предлагал практическое решение. Она ценила его за эту простую, мужскую прямоту и верность. Чувствовала ли она что-то большее? Тут уже вопрос.

А вот Гидеон Пруэт, как уже с холодной ясностью поняла Клементина, вовсе не «дружил». Он был влюблён. Глубоко, безнадёжно и, судя по всему, уже довольно давно.И, если отбросить всю эту шекспировскую драму неразделённых чувств, со стороны они и вправду смотрелись идеально. Алиса - высокая, статная девушка с тёмно-русыми волосами, собранными в практичный хвост, и пронзительными зелёными глазами. Она была вспыльчива, принципиальна и обожала держать всё под контролем, будь то состав зелья или тактика на квиддичном поле. Гидеон - её почти зеркальное отражение в мужском обличье: один из самых высоких парней не только на факультете, но и в школе, с такими же тёмно-русыми волосами и живыми зелёными глазами. Он был таким же взрывным, горячим, но, в отличие от Алисы, быстро отходил, его гнев сменялся такой же яркой, заразительной улыбкой. Со своим братом-близнецом Фабианом они могли по части проделок и безумных авантюр составить конкуренцию самим Мародёрам. На поле он был грозой в роли загонщика - стремительный, неуловимый, безжалостный.

Внешне, по характеру, по интересам - эта пара сочеталась идеально. Клементина заметила это ещё в прошлом году. Как-то раз, лёжа на кровати в их комнате и наблюдая, как Алиса с воодушевлением рассказывает о новом манёвре, который они с Гидеоном придумали, она не удержалась от комментария:

-Вы с Пруэтом, знаете ли, выглядели бы весьма гармонично. Как пара, я имею в виду..

Алиса, услышав это, расхохоталась так, что чуть не поперхнулась чаем.

- Ты сегодня что, с луны свалилась? Гидеон друг. Хороший, надёжный, смешной. Но не больше. Никакой «пары» там быть не может и не будет. Это всё равно что представить себя в паре с... не знаю, с Ремусом.

Клементина тогда лишь пожала плечами и больше не возвращалась к этой теме вслух. Но у себя в голове, в том самом уголке, где она хранила свои наблюдения и прогнозы относительно окружающих, она сделала чёткую, жирную пометку:

«Гидеон П. и Алиса С. Чувства: возможно односторонние (пока что). Потенциал: высокий. Наблюдать».

И вот, глядя сейчас на смущённого Гидеона и на совершенно ничего не подозревающую, удивлённую Алису, Клементина мысленно поставила себе галочку. Она оказалась права. Да, девушка была слегка удивлена, но не столько тому, что объектом оказалась именно Алиса (это она уже давно подозревала), а тому, насколько искусно Гидеону удавалось это скрывать от остальных . Или, что более вероятно, насколько все остальные, включая саму Алиса, были слепы. «Либо очень хорошо делает вид, что не замечает, - подумала она, - либо мы все, включая тебя, Стоун, просто идиоты, занятые своими драмами». Взгляд её скользнул по довольному Сириусу, по всё ещё возмущённому Джеймсу и по Лили, чьи щёки всё ещё горели лёгким румянцем. «Особенно своими драмами», - мысленно поправила она себя.

- Ну, Гидеон, ну скажи ты, - не отставал Джеймс, подмигивая и явно наслаждаясь ситуацией. - Кто та счастливица? Давай, облегчи наши страдания!

Гидеон лишь покачал головой, но на его губах играла загадочная, многообещающая улыбка.

- Нет. Играем дальше, - парировал он, делая вид, что снова сосредоточен на интересной шапке. - Со временем всё узнаете. Или нет. - добавил он, подливая масла в огонь любопытства.

- Так, давайте дальше, - как-то замялась Алиса, явно смущённая всем этим вниманием к потенциальному роману, в котором она неожиданно оказалась главной героиней(девушка почувствовала, что Гидеон говорит про неё, потому что в последние пару недель, она заметила кое-какие измения в поведение парня) . Она поспешно навела палочку на шляпу, и оттуда вылетел очередной смятый клочок. Развернув его, она прочитала вслух, тут же сморщив нос: - «В детстве случайно съел(а) паука». Фууу.

- Так, это ужасно звучит как минимум, - прокомментировала Лили, брезгливо поёжившись. - А как максимум, это могло привести к не самым лучшим последствиям. Мало ли, ядовитый.

Начался мозговой штурм. Клементина, склонив голову набок, первой выдвинула логичный аргумент:

- Джеймс тут сразу выпадает. Он в детстве обожал этих созданий, коллекционировал в банках. Съесть - никогда. - Она перевела взгляд на других. - Дальше... не знаю даже кого предположить. Ещё выпадает Лили, - она кивнула на подругу, - и Алиса, у которой глаза на лоб полезли при чтении. Вряд ли это они.

- Может, это Марлин? - предположил Фабиан, изучая лица. - Просто из всех вас она отреагировала наиболее... спокойно. Ну, Клементина тоже, но я больше верю в то, что это она. - Он указал на Маккиннон.

Марлин фыркнула, скрестив руки.

- Ребят, я конечно знаю, что вы иногда думаете, будто у меня не все дома, но не настолько же! Есть паука? Серьёзно?

- Может, это Питер? - осторожно выдвинул своё предположение Ремус.

Питер Петтигрю замотал головой, его

лицо выразило крайнее отвращение.

- О, нет. Эти создания хоть и вызывают у меня не лучшие эмоции, но не до такой степени, чтобы их есть.Ни за что!

- Вот прикиньте, мы сейчас это так обсуждаем, а в итоге окажется, что это Клементина, - с ухмылкой бросила Алиса, пытаясь перевести стрелки.

- Не-а, это точно не Клема, - тут же встал на защиту сестры Джеймс. - Потому что в детстве, когда после дождя черви выползали, она из дома не выходила. Боялась, что они к ней прилипнут. Паука бы она в рот ни за что не сунула, даже случайно.

Клементина слушала эти дискуссии, её взгляд скользил по лицам. Внезапно он остановился на Фабиане. Тот слишком оживлённо участвовал в обсуждении, слишком быстро начал предлагать версии, пытаясь отвести подозрения.

- Я думаю, что это может быть Фабиан, - резко заявила она, прерывая общий гам.Все уставились на неё, потом на Фабиана, который замер с притворно-невинным выражением.- Объяснить не могу, почему так думаю, - продолжила Клементина ровным тоном, - но то, как он резко включился в поиски виноватого, мной не замечено не было. Слишком старательно отводит глаза.

- Кстати, да, возможно это он, - тут же, с лёгким предательским смешком, подключился Гидеон, кивая на брата.

- Ему в детстве постоянно хотелось положить всё в рот, сколько я себя помню. Мама ругалась на него за это постоянно. Камушки, жуков, монетки... Паук был бы вполне в его стиле.

- Вы чего?! Я бы никогда! - начал оправдываться Фабиан, но его протесты звучали уже не так убедительно.

- Так, - перебила его Клементина, поднимая руку. - Кто за Фабиана? Голосуем.

Один за другим, под хихиканье и ухмылки, руки поднимались вверх. Даже сам Гидеон, хоть и с виноватой гримасой, поднял свою.

- Отлично, - констатировала Клементина с лёгкой, победной усмешкой. - Алиса, бросай в шляпу.

Алиса выполнила действие, и все замерли в ожидании. Через мгновение из тёмного отверстия шляпы брызнул яркий, недвусмысленный зелёный свет.

Клементина победно усмехнулась, её взгляд скользнул по присутствующим, словно говоря: «Вот, я же говорила». Гидеон, глядя на брата, откровенно сморщился.

- Ну, да... было дело, - сдавленно признался Фабиан, потирая затылок. - Что вы так сморщились, будто тыквенного сока выпили?

- Не надо тут говорить в таком ключе про божественный напиток! - немедленно и с жаром заявила Марлин, защищая честь своего любимого питья.

- Вот-вот! - поддержала её Лили. - Если у вас вкусы не очень, это не наши проблемы.

- Цветочек дело говорит, - солидарно кивнула Марлин.

- Девочки, - терпеливо, закатив глаза, перебила их Клементина. - Давайте вашу священную войну за тыквенный сок отложим на потом. Я думаю, дальше играть будет ещё интереснее. - Она обвела взглядом круг, и в её карих глазах вспыхнул тот самый, холодный, заинтересованный блеск. - Я думаю, сегодня мы узнаем о друг друге ещё много чего... интересного.

Все взгляды устремились к Алисе Стоун, ожидая, когда она, как хозяйка ритуала, возьмет записку и огласит следующую порцию интимных откровений. Но случилось обратное.

Алиса, подняв бумажку, взглянула на нее — и лицо ее совершило стремительное путешествие от обычной заинтересованности до полного остолбенения. Щеки девушки залились густым багрянцем, губы разомкнулись в беззвучном «о», а глаза, широко раскрывшись, метнулись сначала к листку, затем к Клементине и, наконец, в пол. В комнате на несколько секунд повисла тягостная, недоуменная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

— Кошка, что там? — окликнула ее Марлин, наклоняясь поближе. Она первая почувствовала неладное, ведь Алиса Стоун не из тех, кого легко смутить.

— Давайте… кто-то другой прочитает, — выдохнула наконец Алиса, и голос ее звучал непривычно тихо и сдавленно. Она протянула смятый пергамент Марлин, как будто он обжигал пальцы. — Мне стыдно. За всех.

Марлин, с любопытством подхватив записку, пробежала глазами по строчкам. Ее брови сначала поползли вверх, затем на лице расцвела шальная ухмылка, которая почти мгновенно сменилась выражением смущенного недоумения и легкого сочувствия. Она подняла взгляд, медленно обвела им круг, задержавшись на Клементине, и протянула записку ей.

— Мерлинова борода… Я думаю, пусть это сама «Чудесная» и прочитает. Вслух, — произнесла Марлин с какой-то странной смесью вызова и жалости.

Клементина, до этого наблюдавшая за всей сценой с безразличием, приподняла бровь. Что там могло быть такого, что смутило даже Алису и заставило Марлин передать эстафету именно ей? Она взяла пергамент из рук подруги, ее пальцы замерли. Затем она развернула бумажку и, не меняя выражения лица, четко, холодным, ровным голосом, будто зачитывала ингредиенты для сложного зелья, произнесла:

— «Слышал, как Барти-младший рассказывает про свой эротический сон с участием Клементины Поттер».

Слова повисли в воздухе, густые и неловкие. Впервые за вечер в гостиной воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Даже камин будто притих. Все присутствующие замерли, обработав информацию. Джеймс сидел с открытым ртом, его лицо начало медленно, как по градуснику, заполняться тем опасным багровым румянцем, который предвещал бурю. Лили прикрыла ладонью губы, ее зеленые глаза были полны шока. Ремус, Питер и близнецы Пруэты смотрели кто в пол, кто в потолок, явно не зная, куда деть взгляд. Алиса и Марлин изучали узоры на пледе.

И лишь двое сохраняли относительное спокойствие. Сириус Блэк откинулся на подушки, его лицо было маской вежливого, чуть отстраненного интереса, будто он слушал что-то заурядное. И сама Клементина, опустив записку на колени.

— Это Блэк, — заявила она, не глядя ни на кого, просто констатируя факт. Голос ее был плоским, лишенным эмоций.

Сириус медленно перевел на нее взгляд, приподняв одну бровь в изящной, насмешливой дуге.

—С чего это вдруг такие подозрения, Чудесная моя? — спросил он, растягивая слова. — Прямо вот так, с порога, и без суда?

Клементина наконец подняла на него глаза. В ее карих глазах не было ни гнева, ни стыда, лишь холодный, стальной блеск логики, сканирующей факты.

—Во-первых, — начала она, отчеканивая каждый пункт, —

Кроухи младший бывает у вас в доме. И не раз. На каникулах вы, как и все «благородные» семейства, устраиваете светские сборища, куда съезжаются отпрыски всех мастей. Ты мог это услышать там. Во-вторых, — она слегка наклонила голову, — стиль. Грязноватый, на грани, но при этом преподнесенный не как прямой донос, а как «случайно подслушанное». Это твоя манера. Третьи, — ее взгляд скользнул по остальным, — если бы это услышал кто-то другой он бы, вероятно, подошел и сказал мне об этом в лицо. Из соображений… ну, не знаю, порядочности или предупреждения. Ты же предпочитаешь бросить камень анонимно, из-за угла, чтобы посмотреть на реакцию. Это — классический Блэк.

Ее анализ был настолько точен и безжалостен, что даже Джеймс на секунду отвлекся от нарастающей ярости, чтобы с изумлением посмотреть на сестру.

— Бродяга… — начал он, голос его был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. В его глазах бушевала буря: ярость за сестру, унижение от того, что подобное вообще обсуждается, и глубокая, жгучая обида на лучшего друга, который знал и молчал.

— Будут другие претенденты? — резко, почти отрезая, перебила его Клементина. Она обвела взглядом круг. Никто не встретился с ней глазами. Питер яростно мотал головой, Ремус отрицательно качнул ею, близнецы синхронно пожали плечами. Марлин и Алиса молчали. Лили лишь печально смотрела на Джеймса. — Тогда смотрим, так это или нет.

С этим она резким, точным движением швырнула смятый пергамент обратно в черную шляпу. Все замерли, уставившись на темное отверстие. Прошла вечность в несколько секунд. И затем, как и предсказывала холодная логика Клементины, из недр шляпы брызнул яркий, зеленый свет.Тишина взорвалась.

— Сириус! — Джеймс вскочил на ноги, его лицо было искажено гневом. Он не кричал, его голос был опасным, сдавленным шепотом, от которого стало холодно. — Теперь рассказывай. Как это было. И второе — почему, блин, ты сразу не рассказал?! Мне!

Последнее слово прозвучало как удар. В нем была не только злость, но и рана. Рана от предательства, от того, что его лучший друг, брат по оружию, скрыл нечто такое, что касалось его сестры. Его Клемы. Да, они с Блэком вечно ссорились, да, он сам порой жаловался на ее характер, но это была его кровь. Его маленькая сестра, которую он с детства, после того самого рокового дня, оберегал со свирепостью. И мысль о том, что какой-то выродок Барти  позволял себе такие фантазии, а Сириус знал и молчал, сводила его с ума.

Блэк приподнялся медленнее, его поза была одновременно и вызывающей, и оборонительной. Он встретил взгляд Джеймса, и в его серых глазах читалась сложная смесь эмоций: досада, что его раскусили, раздражение от всей ситуации, и что-то еще — странная, мимолетная тень неловкости, которую он тут же загнал поглубже.

— Успокойся, Сохатый, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это было давно. На одном из тех дурацких приемов, которые матушка обожает устраивать. Все были… ну, ты знаешь, под хорошим таким настроением. Барти-младший, этот зануда, разговорился с кем-то из своих слизеринских приятелей в бильярдной. Думал, что никого нет рядом. — Сириус пожал плечами, делая вид, что все это сущие пустяки. — Нес какую-то ахинею про сон. Я даже не весь разговор слышал, проскочил мимо. Вынес оттуда только имя твоей сестры и общий… ээ… контекст.

— И ты не счел нужным об этом сказать? — голос Джеймса все еще дрожал. — Мне? Хотя бы мне?

— А что было говорить, Джеймс? — Сириус развел руками, и в его тоне впервые прозвучала искренняя, хоть и раздраженная, растерянность. — «Привет, друг, твою сестру кто-то видел во сне в непристойном виде, порадуйся»? Это же бред полоумного подонка, которому, видимо, не хватает внимания в реальной жизни! Я даже не уверен, что он это на самом деле видел или просто хвастался перед своими олухами! Зачем тебе такой мусор в голову лезть? И тем более… — Его взгляд на мгновение скользнул по Клементине, которая сидела, неподвижная и холодная, как статуя, — …ей? Чтобы она знала, что такие уроды о ней думают? Ты думаешь, ей от этого легче?

Он произнес это последнее не как оправдание перед Джеймсом, а почти как риторический вопрос, брошенный в пространство. И в его словах, к удивлению всех присутствующих, прозвучала неожиданная, грубая, но все же забота. Не о репутации, а о том, чтобы не ранить. Чтобы не ворошить грязь.Клементина медленно подняла голову и посмотрела прямо на него. Ее лицо было не читаемым.

— Значит, ты все-таки проявил какую-то жалкую попытку порядочности, Блэк? — спросила она, и ее голос был тихим, но каждое слово резало, как лезвие. — Решил пощадить мои нежные чувства? Или, может, просто побоялся, что если расскажешь Джеймсу, он тут же рванет выбивать мозги Краучу, и будет скандал, который долетит и до твоих драгоценных родителей? Что испортит их милый вечер?

Сириус сжал челюсть. Искра гнева вспыхнула в его глазах, смешавшись с чем-то еще — с обидой, что его мотивы истолковали так цинично, и в то же время с пониманием, что отчасти она права. Да, он не хотел скандала. Да, он не хотел, чтобы этот идиотский разговор стал известен. Но была и другая причина, та самая, в которой он и сам боялся себе признаться: мысль о том, чтобы пересказывать эти пошлые бредни, чтобы видеть, как на лице Клементины — этом всегда таком гордом, холодном, контролируемом лице — появится отвращение или, что хуже, уязвимость, была для него… неприемлема. Противно. Гораздо противнее, чем сама мысль о сне Барти.Хоть он не питал к девушке положительных чувств, но она всё равно оставалась представительницей прекрасного пола, в воспитан старший Блэк так, что девушек нужно всегда защищать, не важно от чего и кого. А если дело касается чести, так тем более. Также играл фактор, что Клементина является сестрой его лучшего друга.

— Думай что хочешь, Чудесная, — процедил он сквозь зубы, отводя взгляд. — Я сказал, что знал. И почему молчал.

Кулаки старшего из Поттеров были сжаты. Гнев медленно оседал, уступая место тяжёлому, гнетущему чувству. Он смотрел то на Сириуса, то на сестру. Конфликт был глубже, чем просто скрытая сплетня. Это был конфликт лояльностей, доверия и тех неписаных правил, что существовали между ними.

— Ладно, — наконец выдохнул он, тяжело опускаясь обратно на подушки. — Ладно. Но если этот мразь Крауч хоть раз посмотрит на Клему неправильно, хоть слово скажет… Я сам с ним разберусь. А ты… — он уставился на Сириуса, — в следующий раз говори. Сразу. Понял?

Сириус молча кивнул, не встречаясь с ним глазами. Напряжение в воздухе немного спало, но неловкость осталась, густая и липкая. Игра была безнадежно испорчена. Зелёный свет шляпы все еще казался обжигающим пятном в памяти.

Но к счастью, в последующие раунды всё вернулось назад. Игра набирала обороты, плавно перетекая из этапа удивления и смеха в стадию более глубоких, порой неловких откровений. Каждый новый факт, выпадавший из таинственной шляпы, как вспышка света выхватывал из прошлого то смешной, то пикантный, а то и просто неизвестный эпизод из жизни кого-то из сидящих в кругу. Тут и всплыла история о том, как Марлин втайне от всех брала уроки игры на волшебной арфе, и факт о том, что Лили в детстве перекрасила в зелёный цвет всю коллекцию садовых гномов соседа. Каждая такая история сопровождалась возгласами, смехом, попытками угадать автора и последующим штрафным глотком для разоблачённого.Была в этих откровениях и особая, жгучая острота – ведь играли-то в основном те, кто знал друг друга много лет, и каждый новый факт приоткрывал завесу над чьей-то скрытой гранью. Шляпа, казалось, наслаждалась своей ролью верховного арбитра и провокатора, выдавая пергаменты то с невинными признаниями, то с откровенными бомбами.

И вот, после одного из таких фактов, который заставил покраснеть даже невозмутимого Фабиана, Алиса снова направила палочку на шляпу. Та, слегка вздрогнув, как живая, выплюнула очередной смятый листок. Он попал прямо в руки Алисе. Та развернула его, её взгляд скользнул по строчкам, и её лицо вдруг озарилось понимающей, почти хищной улыбкой. Она взглянула на мальчишек-Мародёров, а затем медленно, с явным удовольствием от производимого эффекта, зачитала вслух:

– «Это я тогда помешал(а) проделке с салютом в Большом зале».

Слова повисли в воздухе, но на этот раз не было ни смеха, ни возгласов удивления. Воцарилась абсолютная, гробовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Даже пламя, казалось, замерло, прислушиваясь.

План с салютом в Большом был легендарным, грандиозным и... позорно провалившимся. Речь шла не просто о нескольких хлопушках, а о полноценном фейерверке из зачарованных искр, который должен был выписать над головами изумлённых преподавателей и студентов гигантскую, плюющуюся огнём фигуру дракона – талисмана Гриффиндора. Это была бы их самая дерзкая, самая зрелищная выходка, венец их славы как главных нарушителей спокойствия Хогвартса.

Но в самый последний момент, когда сложный механизм из невидимых нитей, световых заклинаний и миниатюрных огненных шар-пакетов был уже почти активирован, что-то пошло не так. Мародёры были в ярости и полном смятении. Они были уверены, что план провалился из-за технической накладки или, что ещё обиднее, из-за предательства. Подозрение пало на кого-то из Слизерина, кто мог подслушать их разговоры или выследить подготовку. Мысль о том, что помешал кто-то свой, из их близкого круга, даже не приходила им в голову.

И вот сейчас, спустя больше года, этот факт всплыл здесь, в уютной гостиной, как неразорвавшаяся бомба.

– Так... – медленно проговорил Джеймс, и в его голосе не было ни привычной горячности, ни шутливого тона. Это был голос командира, анализирующего провал операции. Он оторвал взгляд от Алисы, державшей записку, и начал медленно, с леденящей методичностью, водить глазами по лицам сидящих в кругу. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, почти чужим. – Вот это уже очень интересно. Мы-то думали, что это кто-то из змей как-то прознали и подпортили. А тут... наши.

Он подчеркнул последнее слово, и оно прозвучало горько. Сириус, сидевший рядом, застыл. Вся его расслабленная поза исчезла. Он выпрямился, и его серые глаза, обычно полные насмешки, теперь стали холодными и острыми, как сталь. Он молчал, но его взгляд, вслед за взглядом Джеймса, начал сканировать круг, останавливаясь на каждом лице дольше, чем нужно. Ремус вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости и разочарования, сколько не прозвучало бы даже в самой горькой ссоре.

– Мы четвёром отпадаем сразу же, – тихо, но чётко заявил Ремус, нарушая тягостное молчание. Его слова были логичны и неоспоримы. – Я хоть был не очень-то и за эту идею, считал её слишком рискованной... но мешать вам, саботировать общее дело... – он покачал головой, и в его глазах читалась глубокая обида не столько за провал плана, сколько за само предположение о предательстве внутри их маленького братства. – Нет. Этого не могло быть. Никто из нас.

Питер, сидевший съёжившись, замотал головой, его круглые глаза выражали чистый, неподдельный ужас при одной только мысли о таком обвинении. Взгляды Джеймса и Сириуса, эти два луча холодного, подозрительного света, теперь скользили по остальным: по девушкам – Лили, Алисе, Марлин, по невозмутимой Клементине, по близнецам Пруэтам, которые в тот год тоже были пятикурсниками и прекрасно знали о готовящемся «шоу». Кто-то в этой комнате знал правду.

Октябрь 1975, комната 404, башня Гриффиндора...

Воздух в их общей комнате был насыщен запахом осенней сырости, прилипшей к мантиям после тренировки, и электрическим ощущением готовящегося безумия.

– Джеймс, лучше после того, как Дамблдор уйдёт, – ставя свою метлу в угол, говорил Сириус. Его лицо было раскрасневшимся от ветра, но глаза горели азартом не спортивным, а почти боевым. – У них же сегодня что-то вроде педсовета-посиделок после ужина. Риск меньше.

– Вы всё-таки будете это делать? – спросил Ремус, не отрываясь от книги по Защите. Он сидел, скрючившись, в кресле у камина, но читал не вникая. Каждое слово мародёров впитывалось, как губка.

– Да, – в один голос ответили Джеймс и Сириус. Их тоны не оставляли места для обсуждения.

– Вот, Рем, скажи, что лучше пусть увидят учителя тоже, – продолжил Джеймс, снимая очки и протирая их краем мантии. – Тогда хотя бы у нас будет алиби. Типа, мы были на виду и ничего сделать не могли.

Ремус наконец оторвался от книги и посмотрел на них с выражением глубокой, почти отцовской усталости.

– Нет, Джеймс, – сказал он тихо, но твёрдо. – Большой разницы, когда мы это делать будем, нет. Потому что нас раскроют. Даже если мы будем стоять в этот самый момент перед всем учительским составом. – Он закрыл книгу. – Они слишком хорошо нас выучили. Наши лица, наши позы, сама атмосфера вокруг нас, когда мы что-то затеваем... Флитвик вздохнёт и скажет: «О, мистер Поттер, мистер Блэк, что вы на этот раз придумали?» ещё до того, как тарелка взлетит.

– Так я про это же толдычу ему! – с горячностью воскликнул Сириус, размахивая руками. – Всё равно же попадёмся, так давай хоть зрелище устроим на полную! – Он резко обернулся к Ремусу, и в его глазах мелькнуло внезапное понимание. – И... стоп. В смысле, «мы»? Ты всё-таки тоже? – В его голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление.

Уголок губ Ремуса дрогнул в смиренной, но от этого не менее хитрой ухмылке. Он пожал плечами.

– Куда я денусь?

– ВОТ ЭТО по-нашему! – Питер, лежавший на соседней кровати и до этого молча жующий шоколадную лягушку, оживился и почти подпрыгнул. – А то я уж думал, что опять отсиживаться будешь.

– Ой, отстань, – отмахнулся Ремус, но беззлобно. Согласие уже было дано, и внутреннее напряжение спало, сменившись знакомым, почти братским чувством обречённости на общую авантюру. – Вы мне лучше ещё раз объясните всё. С самого начала. Чтобы я знал, на что подписываюсь.

– Вообще, мы планируем всё так, – начал Джеймс, его лицо сразу озарилось энтузиазмом стратега. Он присел на корточки перед Ремусом, жестикулируя. – Все сидят на ужине, едят, болтают. И в один прекрасный момент... – он сделал драматическую паузу, – у одного из слизеринцев тарелка взлетает вверх!

– Поясняю! – перебил его Сириус, вставая рядом. – Мы уже сегодня наложили на одну из тарелок на Слизеринском столе заклинание-ловушку. Маленькое, незаметное. Активируется по сигналу.

– Да, вот, – подтвердил Джеймс. – И тогда ты... – он ткнул пальцем в грудь Ремусу, – говоришь то самое сложное заклинание трансформации и иллюминации, про которое ты нам рассказывал в прошлом месяце. Ну, чтобы тарелка не просто упала, а начала искриться и потом превратилась во что-то вроде... ядра салюта!

Ремус медленно поднял бровь. В его взгляде читалось и изумление, и невольное уважение к их проницательности.

– А то есть... вы уже знали, что я в любом случае понадоблюсь? – спросил он сухо.

– Да, Рем! – Сириус рассмеялся, хлопнув его по плечу. – Мы предполагали, что даже если прямого участия ты принимать не захочешь, то хоть заклинанием-то ещё раз поделишься! Ты же у нас ходячая энциклопедия сложных пассов!

– И вот, – продолжил Джеймс, увлечённый своим планом, – пока все отвлеклись на тарелку , в зал с разных сторон, через высокие окна, залетают заранее подготовленные небольшие снаряды – их Питер запустит  по времени. И после взрыва тарелки... они взрываются тоже, но уже ярче, громче, выше! Целый каскад! Дракон Гриффиндора из огней прямо под потолком! Это будет грандиозно!

– Отлично, – с восторгом прошептал Питер, его глаза блестели. – Мне всё нравится. И я вам про это уже говорил.

– Так что ждём ужина... – Сириус потянулся, его поза выражала довольное предвкушение, – и творим наши шедевральные шалости!

С этими словами он направился к маленькой ванной комнате, чтобы смыть пот и грязь тренировки. Дверь захлопнулась за ним с решительным щелчком.

– Блэк! – тут же возопил Джеймс, подскакивая к двери и стуча в неё кулаком. – Но я же должен был первым пойти! Ты, как всегда, будешь по два часа там стоять!

Из-за двери донёсся довольный, слегка приглушённый голос, подражающий какому-то незнакомому, утрированно-мудрому тону:

– Как говорят великие русские: «В большой семье клювом не клац-клац»!

– Сириус, иди к Мерлину! – фыркнул Джеймс, отходя от двери, но уже улыбаясь.

Октябрь 1976 года, гостиная Гриффиндора.

Тишина после оглашения факта была густой и тяжёлой. Слова о саботированном салюте висели в воздухе, как нерассеивающийся дым от неудачного фейерверка. Все взгляды метались, пытаясь поймать на чьём-либо лице тень вины, мимолётную улыбку воспоминания или дрожь испуга.

– Вот мне очень интересно, кто это, – не унимался Джеймс, и в его голосе сквозь задетое самолюбие пробивалось искреннее, почти детское любопытство. Он сидел, ссутулившись, его пальцы нервно теребили край подушки. – До сих пор помню, как вместо взрыва тарелка просто... спустилась. Медленно, тихо, как по ступенькам. А наши-то «звёзды», которые должны были зажечь небо... – он горько усмехнулся, – взлетели и перевернулись. Прямо на наши головы посыпались шипящие блёстки. Мы выглядели как клоуны, только что обсыпанные конфетти после собственного провала.

– Это было прекрасное зрелище, – с лёгкой, злорадной ухмылкой проговорила Клементина. Она откинула голову на спинку дивана, и в её карих глазах отразились всполохи камина, словно она снова видела те самые жалкие искорки. – Честно? Я бы посмотрела на это ещё раз. Особенно на момент, когда вы все синхронно схватились за волосы.

– Согласна с тобой, чудесная, – тут же, с хихиканьем, подключилась Марлин, явно наслаждаясь возможностью поддеть мародёров без последствий. – Их удивлённые лица надо было просто видеть. У Питера, кажется, челюсть на пол упала. У Ремуса – такое выражение, будто ему заранее  доказали, что так и будет. А Джеймс и Сириус... – она зажмурилась от удовольствия, – выглядели так, словно у них из-под носа увели не салют, а первую победу на квиддиче.

Сириус фыркнул, но не стал спорить. Его ум уже работал, отсеивая невероятное. Он ловил взгляды, анализировал микродвижения.

– У меня нет предположений, – честно, с лёгкой досадой признался Ремус. Он потирал виски, будто пытался выжать из памяти нужный кадр. – Сразу подумал на Лили. Она всегда была голосом разума и вряд бы одобрила такой риск... Но вот потом вспомнил, что тогда, в тот вечер, она и вовсе не была в Большом зале. Дежурила в библиотеке с младшими курсами.

– Так, – Сириус подался вперёд, его локти упёрлись в колени. Голос стал тише, но оттого только пронзительнее. – Если и Эванс отметается... Что мы имеем? – Он медленно, как следователь, начал перечислять, механически отсчитывая имена на пальцах. – Алиса, Марлин, Пруэтты... и Чудесная.

И вот тут произошёл ключевой момент. Перечисляя первых троих, он даже не взглянул в их сторону. Его внимание было рассеянным, направленным внутрь, на процесс дедукции. Но когда его губы произнесли прозвище Клементины, его голова повернулась. Чётко, резко. И его серые глаза, холодные и острые, как лезвие, встретились с её карими.Он не просто посмотрел. Он уставился. И в этом взгляде не было вопроса. Была уверенность. Тихое, беззвучное: «Это ты».

Клементина, встретив этот взгляд, не дрогнула. Напротив, уголки её губ медленно поползли вверх, складываясь в ту самую, едва уловимую, понимающую усмешку. Она кивнула. Почти незаметно. Да. Именно я. Она прочла его мысль как открытую книгу. «Но почему же не сказал? – промчалось у неё в голове со скоростью молнии. – Играет? Выжидает? Хочет посмотреть, как я буду выкручиваться? Ну что ж...» В её глазах вспыхнул ответный вызов.

«Тогда играем».

– Мы с девочками тоже отлетаем, – проговорила Клементина ровным, почти безразличным тоном, но её взгляд, прикованный к Сириусу, был полным концентрации и скрытой насмешки. Она не моргала. – Потому что нам это незачем. Мы не конкурируем с вами в дурацких подвигах. Нам ваше фейерверк-шоу было до лампочки.

Она говорила за всех девушек, но смотрела только на него. Между ними протянулась невидимая нить напряжения. Это была та самая, знакомая им обоим игра – игра в «кто первый отведёт взгляд». Та самая, в которую годами играл Блэк с матушкой в особняке на Гриммо-плейс, где проигрыш означал потерю контроля, слабость. Сириус знал её правила наизусть.

– А Пруэттам это зачем? – парировал Джеймс, ещё не уловивший немого диалога между сестрой и лучшим другом. Его логика была простой: кто выиграл от их провала? Те, кто мог посмеяться.

– Я вот думаю, им бы тоже хотелось на это посмотреть, – произнёс Сириус. Его слова были адресованы Джеймсу, но взгляд он по-прежнему не сводил с Клементины. Казалось, он пытался пронзить её этим ледяным вниманием, заставить дрогнуть, признаться. – Они же такие же любители зрелищ. Могли и помешать, просто чтобы посмотреть на нашу реакцию. На вашу реакцию, – уточнил он, и в его голосе прозвучал едва уловимый намёк.

– Что ты этим хочешь сказать? – голос Клементины оставался спокойным, но в нём появилась стальная нотка. Она наклонила голову набок, её  волосы скользнули по плечу. – Что это мы? Нам-то и подавно это не нужно.

Все наблюдали за этим безмолвным поединком. Это были не просто «глядёлки» — это была целая битва воли, растянувшаяся на долгие, тяжёлые секунды. Два человека, которые уже давно не сталкивались лбами, не обменивались отточенными колкостями, не выплёскивали друг на друга клубы пара своей взаимной неприязни. Их перемирие, хрупкое и необъяснимое, висело в воздухе, и присутствующие почти физически ощущали, как оно трещит по швам под давлением этого пристального, испытующего взгляда.

Они боялись. Боялись, что сейчас вся накопленная за месяц относительного спокойствия буря вырвется наружу с удвоенной силой. Хотя чего, казалось бы, бояться? Они же просто беседовали. Спокойно, без криков. Но все в этой комнате знали: их «беседы» никогда не были просто обменом мнениями. Это всегда была дуэль. Фехтование словами, где каждый выпад был отточен, каждое парирование — смертельно, а финалом неизменно становился громкий, оглушительный, невыносимый конфликт, после которого ещё несколько дней в коридорах витало ощущение напряжения.

– Нет, – наконец нарушил тишину Сириус, и его голос был низким, нарочито спокойным, но в нём звенела сталь. Его губы растянулись в той самой улыбке, которую он унаследовал от своей семьи — холодной, уверенной, знающей себе цену. Улыбке, которая не сулила ничего хорошего. – Не вам.

Он сделал микроскопическую паузу,давая одному слову просочиться в сознание каждого.

–Тебе.

После этих слов в гостиной воцарилась та самая, звенящая тишина, которую так все опасались. Казалось, даже камин притих. Клементина по-прежнему смотрела в серые глаза Блэка. И в них, в этих теперь ясных, как ледяная вода, глазах, она читала не вопрос, а утверждение. Фразу, которую он не произнёс вслух, но которая висела между ними: «Сдавайся. Всё равно я всё понял».

Но сдаваться Клементина Поттер не собиралась. Никогда. Даже будучи пойманной с поличным (а внутренне она уже признала, что да, её вычислили с убийственной точностью), она никогда не сдавалась. Она отступала, перегруппировывалась, контратаковала.

– Это не я, – произнесла она. Её голос стал холодным, ровным, как поверхность замерзшего озера. В нём не было и тени паники или оправданий. Только констатация. – Да, признаю, мне не нравятся ваши шутки. Они опасны, глупы и привлекают ненужное внимание,но я не вижу смысла в том, чтобы вам мешать. Пока это не касается меня лично, пока ваше ребяческое бахвальство не затрагивает моих интересов... я буду сидеть смирно. Наблюдать. И, возможно, посмеиваться про себя. Но не более.

Она видела, как в его серых глазах, в этой холодной уверенности, вдруг что-то вспыхнуло и зашевелилось. Не гнев. Не триумф. Что-то более сложное, непонятное — разочарование? Досада от того, что её логика безупречна и цинична? Или, что было ещё страннее, некое уважение к этой самой циничной логике?

– Да ладно, Бродяга, – легонько стукнув Сириуса в плечо, проговорил Джеймс. Его голос, привычно громкий, прозвучал как выстрел, разбивающий хрупкое напряжения. Он своим движением и словами заставил Сириуса перевести взгляд с Клементины на себя. – Ей это незачем. Клема... – он обернулся, посмотрел на сестру, и в его взгляде, помимо братской солидарности, промелькнуло что-то вроде усталого понимания, – таким не занимается. Она если что-то делает, то по делу. Или для эффекта. А просто испортить план... нет, не в её стиле.

И вот тут, пока Сириус, отвлечённый, смотрел на Джеймса, Клементина позволила себе едва заметную, но безошибочно победную улыбку. Она коснулась только уголков её губ, не дойдя до глаз, но её смысл был ясен ей одной.

Во-первых:она выиграла в поединке взглядов. Он отвел взгляд первым. В их немой, перенятой у мира Блэков игре это была маленькая, но значимая капитуляция.

Во-вторых(и это было сейчас куда важнее): брат вступил в игру. И он был на её стороне. Его авторитет в этой компании, особенно в вопросах, касающихся её, был непререкаем. Если сейчас дойдёт до голосования — а оно, судя по накалу, неизбежно, — расклад сил был уже не в пользу Сириуса.

Девочки (Лили, Алиса, Марлин) — не будут голосовать за неё с энтузиазмом (сомнения, возможно, остались), но и против, скорее всего, не пойдут. Воздержатся или, поддавшись общему настроению, поддержат версию Джеймса.

Джеймс — её щит. Голос «за» неё, то есть против версии Сириуса.

Ремус — воздержится. Она была в этом почти уверена. Люпин был слишком справедлив и слишком ценил факты. У него не было прямых доказательств, только подозрения Сириуса и её собственное, пусть и железное, отрицание. Ему будет недостаточно улик для обвинительного вердикта.

Питер — поддержит Джеймса. Клементина уже давно заметила, как Питер Петтигрю в своей мальчишеской троице (а четвёртым он себя, видимо, не всегда чувствовал) отчаянно старался подражать, угождать и снискать одобрение именно её брата. Голос Джеймса был для него законом.

Блэк — её главный и пока единственный обвинитель.

Пруэтты — а вот здесь был интересный вопрос. Фабиан, с его взрывным характером и любовью к хаосу, мог счесть версию Сириуса более забавной и поддержать его. Это был риск. Но Гидеон... Гидеон, чей взгляд всё ещё иногда украдкой скользил по Алисе, чьи чувства Клементина так тонко распознала ранее... Гидеон, скорее всего, воздержится. Он не станет активно выступать против девушки из компании своей... своего объекта симпатий. И не станет голосовать против Сириуса просто так. Дипломатичное воздержание — его самый вероятный ход.

Таким образом, поле битвы за её невиновность, пусть и мнимую, выглядело не таким уж мрачным. Всё зависело от того, сумеет ли Сириус, оторвавшись от взгляда Джеймса, снова повернуть ход событий в свою пользу и убедить остальных. Но время его безраздельного влияния, казалось, истекло. Клементина откинулась на подушки, приняв позу полной, почти вызывающей расслабленности, готовая к следующему раунду словесной дуэли. Игра была далека от завершения.

– Хорошо, – громко, почти с раздражением, вздохнул Сириус, разводя руками в капитулирующем жесте. Он уже понял. В этом маленьком, глупом поединке он проиграл. Проиграл и в игре взглядов, и в прямых обвинениях. А ведь был уверен на все сто процентов. Не просто так – он чувствовал это костями. Ещё в том самом октябре прошлого года, среди всеобщего хаоса и горького разочарования, у него в голове, как назойливая муха, засела мысль: «А что, если это она?». Он тогда отмахнулся от неё, не стал делиться с Джеймсом. Не из благородства, нет. Просто не было против девушки… от слова совсем ничего. Была лишь привычная досадная помеха на горизонте, но не враг, достойный такого внимания. Тогда он счёл это абсурдом.

Но сегодня… Сегодня, глядя на её невозмутимое лицо, он вспомнил ту мысль. И она обрела новую, железную убедительность. За эти пять лет бесконечных, изматывающих ссор он – сам того не желая – успел её изучить. Не как книгу, а как сложный, опасный и от того невероятно интересный прибор. Он научился считывать её настроение по едва заметному напряжению в уголках губ, по скорости моргания, по тому, как она поправляла мантию. Он научился предугадывать, какие слова, отточенные и острые, последуют за его очередной колкостью.Вот и сейчас, когда он бросил своё обвинение,  заметил всё.Парень увидел, как она не ответила мгновенно, а выдержала паузу – эти две-три секунды, пока её  ум оценивал ущерб и вырабатывал контратаку. И затем её тон – он не стал громче, не стал язвительнее. Он стал холоднее. Ледяным, отстранённым, будто говорящим со стеной. И Сириус, по собственному, горькому опыту знал: этот сдвиг означал одно – он попал в точку. Он нажал на ту самую, скрытую кнопку. В их прошлых ссорах, редкие моменты, когда ему удавалось случайно перейти какую-то невидимую черту, задеть что-то глубже обычных разборок, её карие глаза теряли свой привычный огонь сарказма, становились плоскими, бездонными и холодными, как зимняя ночь. И голос звучал именно так.

– А, может, это правда кто-то из Пруэттов? – предположила Марлин, пытаясь сбросить напряжение и предложить альтернативу. Но её версия прозвучала неубедительно даже для неё самой.

– Просто тут даже трудно как-то размышлять, – поддержала её Лили, поймав взгляд Алисы, которая лишь пожала плечами. – Давайте просто назовём имя, а потом проверим. Если мы, как это весьма вероятно, не угадаем, то… тогда просто тот, кто это сделал, сознается. Потому что, – она добавила с лёгкой улыбкой, – даже мне теперь чертовски интересно, кто сорвал вам этот, с позволения сказать, план.

– Хорошо, – Сириус снова подался вперёд. – Только потом, если я окажусь правым, не нужно…

– Всё, давайте уже! – резко, почти нетерпеливо перебила его Клементина. Её тон снова изменился – холод сменился оживлённым, почти игривым раздражением. Ей не терпелось. Не терпелось рассказать. Ведь она же не зря написала этот факт. Она сразу и отнекивалась, и запутывала – в этом же и была суть игры. Но эта часть, где все ходят вокруг да около и не могут докопаться, начинала её утомлять. Она поймала взгляд Сириуса, и в её глазах, которые секунду назад были ледяными, вспыхнул тот самый, знакомый ему, дерзкий и победоносный блеск. Она готова была произнести своё имя, взять на себя ответственность и насладиться всеобщим изумлением, особенно – его, Сириуса, который был так уверен, но так безнадёжно проиграл в глазах всех остальных.Она открыла рот, чтобы произнести:

«Так, ладно, хватит воды лить. Это была я».

Но прежде чем первый слог сорвался с её губ, её взгляд на долю секунды скользнул по Джеймсу. Он сидел, сгорбившись, и в его глазах читалась странная смесь: усталость от всей этой истории, братская защита и… тень того самого детского разочарования, того самого чувства предательства от провала их грандиозной затеи. И это микроскопическое колебание дало возможность вступить другому голосу.

– Постойте, – тихо, но чётко сказал Ремус. Все взгляды переметнулись на него. Он сидел, обхватив колени руками, и его лицо было сосредоточенным. – Давайте всё-таки попробуем немного логики, прежде чем кидаться именами. Как это было сделано? Кто имел техническую возможность всё испортить?

В гостиной повисла та самая, неловкая пауза, которую так хотела прервать Клементина, но которую теперь искусно растягивал Ремус своей призыв к логике. Однако Джеймс уже выдохся от аналитики.

– Всё, давайте без размышлений, – решительно оборвал он, махнув рукой. Любопытство и давняя досада перевешивали в нём желание докопаться до тонкостей. – Говорим просто, что это Фабиан, и проверим через шляпу. А потом уже этот… кто-то… признается.

Предложение было простым и грубым. Фабиан лишь фыркнул, не утруждая себя возражениями – исход и так был предрешён.

– Ладно, – без особого энтузиазма проговорила Алиса. Она подняла с колен злополучный клочок, свернула его и бросила обратно в тёмное жерло шляпы. Все молча уставились на неё, ожидая неизбежного. И оно не заставило себя ждать: через мгновение из шляпы брызнул ярый, красный свет, озарив круги разочарования на лицах.

Сириус, наблюдая за этим, не проявил ни удивления, ни злорадства. Он просто сидел, откинувшись, и ждал. Терпеливо, как охотник у присадки, который уже видит дичь и знает, что та сама выйдет на чистую воду. Он был уверен в этом, как в том, что его зовут Сириус Орион Блэк. Эта уверенность была тихой и абсолютной.

– Наконец-то! – раздался голос Клементины, и в нём звучало не раздражение, а почти облегчение. Игра в кошки-мышки надоела и ей. – Пора выложить все карты на стол. – Она сделала паузу, наслаждаясь моментом, и её взгляд, полный торжествующей усмешки, скользнул по Сириусу, прежде чем обвести весь круг. – Рыцарь, как ни странно, был прав. Это была я.

В комнате повисло новое, ошеломлённое молчание. Все уставились на неё, но реакция у всех была разной. На лицах девушек – скорее недоумение. У близнецов – интерес. У Ремуса – тихое «Как так? фактов же не было? ». У Питера – растерянность. Но главные действующие лица этой давней драмы отреагировали мгновенно.

– Зачем? – первым выдохнул Сириус.

Вопрос прозвучал негромко, но в нём не было злости. Было холодное, дотошное любопытство. И странное… удовлетворение. Он откинулся на подушки, сложив руки на груди, и его взгляд, теперь уже без тени сомнения, впился в неё, требуя полного отчёта. – И как?

Но прежде чем она успела ответить, заговорил Джеймс. Его лицо, сначала отразившее чистое изумление, теперь потемнело.

– Клем… правда? Зачем? – его голос сначала звучал сбито, почти растерянно. Он смотрел на сестру не как на противника в игре, а как на сообщницу, которая неожиданно вышла из тени и призналась в предательстве. – И как ты узнала?Нет, ты не подумай, что с каким-то претензиями… – он запнулся, попытавшись смягчить тон, но старый, глубокий укор – укор за проваленное дело, за насмешки однокурсников, за чувство, что их крушение устроил кто-то свой – был сильнее. Он сдался, и его голос, когда он заговорил снова, потерял все следы братской мягкости. В нём зазвенела холодная, режущая сталь обманутого доверия. – Хотя нет. Я с претензией. Зачем ты это сделала? Тебе хотелось посмотреть, как мы опозоримся? Или что?

– Джеймс, – сразу, почти резко, отреагировала Клементина, заметив опасную смену настроения брата. Её глаза, мгновение назад игривые, стали пристальными и оценивающими. Она заметила, как его пальцы непроизвольно сомкнулись, большие пальцы начали тереть костяшки указательных. Это был её внутренний сигнал, выученный за годы – Джеймс не просто зол. Он на взводе. Не в ярости, готовой взорваться, а в состоянии холодного, сконцентрированного напряжения. Это было хуже.– Я думала, когда вам всё поведать, – начала она, и её голос снова приобрёл тот самый, загадочный оттенок, с хитрыми огоньками в глазах, которые так любили появляться, когда она тянула время, выстраивала интригу, испытывала на прочность. Возможно, это был её способ выпустить пар, тот самый, что копился под маской ледяного спокойствия. В этом было их главное отличие: Джеймс выплёскивал всё наружу, как вулкан, а она замораживала чувства внутри, под толщей непроницаемого льда. – Но как-то подходящего момента не было. – Она сделала паузу, наблюдая, как Сириус прищурился, а на лицах остальных застыло ожидание. – А если говорить короче, а то я вижу, как вы все просто сгораете от интереса... То просто, когда вы обсуждали свой план после тренировки, я была рядом. И услышала. И, к тому же, я сначала сама хотела принять участие. Серьёзно. Это была одна из самых грандиозных шалостей, которые вы затевали. Это могло и вправду получиться... замечательно.

– Но? – Джеймс поднял на сестру взгляд. В нём уже не было стальной холодности, только недоумение и тень старой обиды, смешанной с проблеском чего-то ещё – возможно, смутной надежды, что у её поступка была причина.

– Но, – продолжила Клементина, её голос стал ровнее, деловитее, – буквально через пару минут после вашего обсуждения меня вызвала профессор Макгонагалл. И попросила очень конкретно – проследить за тем, чтобы мой любимый братец не совершал ровным счётом ничего подобного. Хотя бы в ближайшую неделю. –Она выдержала паузу, давая осознать вес её слов.– Потому что в тот период, – продолжила она, – в Хогвартс в любой момент должен был прибыть проверяющий из Министерства магии. Не просто с визитом вежливости. А именно для проверки поведения студентов. Поступили... многочисленные жалобы от родителей. На то, что «какие-то четыре парня» задирают их детей. – Она произнесла это чужими словами, с лёгкой гримасой. – И если бы вычислили, что это вы, в тот конкретный момент... было бы плохо всем.

Джеймс молчал, его взгляд был прикован к ней.

– Конечно, Макгонагалл мне это объясняла не так подробно, – уточнила Клементина. – Она просто сказала: «Уйми брата на неделю, если вы не хотите проблем, которые могут привести даже к исключению». Причину я узнала уже потом. От слизеринцев. Второкурсники в коридоре обсуждали, что этот проверяющий – чей-то крёстный их страших курсов, кого именно уже не вспомню . И был он, судя по довольным ухмылкам, «нацелен» именно на Джеймса. И его «свиту». Это они так выразились, а не я. –Она перевела дух, её глаза скользнули по Сириусу, Ремусу, Питеру.– До того, как узнала причину, я даже не собиралась вмешиваться. Честно. Потому что, Джеймс, – она снова обратилась прямо к брату, и в её голосе прозвучала усталая правда, – сколько раз меня уже просили «усмирить твой пыл»? А потом... дальше было делом нескольких минут. После вас направиться к эльфам на кухню, найти зачарованную тарелку и расколдовать её. А в зале... выставить всё так, будто это над вами пошутили, а не вы. Вы же сами сказали, что это выглядело как провал, а не как чья-то диверсия. – Она обвела взглядом круг, и в её позе появилось что-то вроде вызова.– И, плюс к этому, – закончила она, и в её тоне прозвучала окончательная, железная логика, – вы же как раз забыли про все свои привычные шалости на ту самую неделю. Потому что были заняты поисками виновника. Искали предателя среди Слизерина. Так что, технически... я вас обезопасила. От вас самих и от последствий, которых вы даже не видели.

С этими словами она замолчала и начала внимательно наблюдать за выражением лиц присутствующих. Ждала взрыва, возражений, вопросов. Но в первую очередь – реакции Джеймса. Вся её холодная маска была сейчас нацелена на то, чтобы скрыть странную смесь чувств: облегчение от того, что тайна наконец раскрыта, и смутную тревогу от того, как он это воспримет. Не как личное предательство, а как... вмешательство сестры. Пусть и с благими намерениями.

Тишина после монолога Клементины была насыщенной, полной невысказанных мыслей и пересмотра прошлого. Каждый в кругу переваривал услышанное, примеряя его на себя и на свои воспоминания о том дне.

Лили смотрела на подругу не с укором, а с тихой, теплой гордостью. Эванс ничего не знала об этой истории, Клементина с ней не делилась, но Лили ни капли не обижалась. Она слишком хорошо знала свою подругу. Клементина Поттер была из тех, кто прикрывает других не для благодарности или признания, а потому что считает это необходимым. И делает это тихо, чисто, не оставляя следов – ровно так, как это и произошло тогда. Её действия были подобны аккуратной хирургической операции: минимум шума, максимум результата. Лили уважала это. В её зелёных глазах читалось одобрение и понимание.

Марлин и Алиса смотрели на Клементину с тем же выражением. Маккиннон, обычно такая шумная и прямолинейная, даже кивнула – коротко, решительно. Этот кивок был красноречивее любых слов: «Ты сделала правильно. Я на твоей стороне. Я понимаю, почему ты так поступила». Для Марлин, чья семья тоже сталкивалась с предвзятостью чистокровных фанатиков, мотивы Клементины были кристально ясны и абсолютно оправданы. Алиса же оценивала ситуацию с точки зрения стратега: да, метод был нечестным по отношению к мародёрам, но цель – защита своей стаи – оправдывала средства. Её взгляд говорил: «Эффективно. Немного жестоко. Но эффективно».

На лицах близнецов Пруэттов бушевала настоящая буря противоречивых эмоций. Они переглядывались, явно сбитые с толку. С одной стороны – да, она помогла. Спасла их от потенциально серьёзных неприятностей, о которых они даже не догадывались. Но с другой… Почему нельзя было просто сказать? Подойти и заявить: «Ребят, к нам едет проверка, прижмите хвосты на недельку»? Их мир, мир отчаянных проказников, строился на прямолинейности и братском доверии. Поступок Клементины, хоть и логичный, пах для них излишней хитростью, почти манипуляцией. Они замерли в нерешительности, не зная, как реагировать: хвалить за результат или осуждать за методы.

Ремус Люпин после рассказа Клементины позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. Она тронула уголки его губ и на мгновение смягчила усталые глаза. В голове у него чётко отложилось: «Сделано чисто. Тихо. Не прикопался бы даже Дамболдор». Его ум оценил элегантность и эффективность её вмешательства. Но больше всего в его сердце отозвалась не логика, а глубокая, тихая благодарность. Он знал, что Клементина не разделяет их страсть к рискованным авантюрам, часто считает их ребячеством. Но вот этот поступок… Он показал, что, даже не понимая, она – защищает. Не только Джеймса, но и их всех, по цепочке. Это безмолвное, деятельное принятие их такими, какие они есть, со всеми их безумными планами и неизбежными последствиями, вызывало у Ремуса искреннее и огромное уважение к ней. В его взгляде, обращённом к ней, не было ни капли осуждения – только признательность.

А Питер Петтигрю просто сидел в полной прострации. Его лицо выражало чистейшее смятение. Он смотрел то на задумавшегося Джеймса, то на улыбающегося Ремуса, то на кивающую Марлин, то на невозмутимую Клементину. Внутри него бушевал хаос. Что он должен чувствовать? Благодарность за спасение от возможного исключения? Обиду за обман и испорченный триумф? Растерянность от сложности всех этих скрытых мотивов и игр? Он не знал. Его взгляд метался, пытаясь уловить и скопировать чью-нибудь реакцию – реакцию Джеймса, реакцию Сириуса, реакцию кого угодно, – чтобы не выделяться, чтобы быть «правильным». Но все реагировали по-разному, и это окончательно сбивало его с толку. Он просто сидел, беспомощный и растерянный, в эпицентре эмоциональной бури, которую сам не мог ни понять, ни выразить.

Джеймс не отводил взгляда от сестры. В его карих глазах, обычно таких ясных и прямых, сейчас бушевала внутренняя буря, отражавшаяся в едва уловимых изменениях. Он читал её, как открытую книгу(либо же думал так) , но и сам был для неё как на ладони.В его взгляде читалось немое, но искреннее «спасибо». Спасибо не за спасённый триумф – тот провал всё равно жёг его самолюбие – а за защиту. За то, что она, вечно ворчащая на его «дурацкие выходки», на самом деле стояла на страже. Не позволила ему, в своём ослеплении азартом, налететь на минное поле министерской проверки и потащить за собой друзей. Это осознание согревало и в то же время слегка ошеломляло.

Но тут же, следом, в его глазах вспыхивало и тут же гасилось другое чувство – недоумение, переходящее в досаду. Почему? Почему она молчала так долго? Почему не подошла тогда, не сказала прямо: «Джеймс, стоп, опасность»? Он уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос вслух, выплеснуть эту детскую обиду на молчание.

И тут же – осёкся.

Он поймал себя на мысли с такой ясностью, что даже внутренне фыркнул. «Идиот. Ты бы её послушался?»

Нет. Абсолютно точно, сто процентов – нет. Услышав от сестры просьбу (а это была бы именно просьба, не приказ) «не делай ничего эту неделю», он бы воспринял это как вызов. Как ограничение его свободы. Его бы тут же захлестнул дух противоречия. Он бы начал доказывать, что его не запугать, что его планы грандиозны и не терпят отсрочки. Он, скорее всего, удвоил бы усилия, сделал бы салют ещё более дерзким, просто чтобы доказать… кому? Ей? Себе? Всем? Он был именно таким – делал назло, наперекор, особенно если чувствовал, что его пытаются контролировать.

Клементина знала его лучше, чем он сам себя в те моменты. Она выбрала единственный способ, который сработал бы: тихую диверсию, имитирующую техническую неудачу. Она обезвредила мину, не дав ему даже узнать о её существовании, потому что знала – если он узнает, то полезет на неё с интересом, а не со страхом.Это осознание – что её молчание и хитрость были не предательством, а самой эффективной, хотя и неприятной, формой заботы – заставило его проглотить готовый сорваться вопрос. Горечь от провала всё ещё была на языке, но она теперь смешивалась со странным  уважением к её расчёту. Он тяжело вздохнул, и его взгляд наконец оторвался от Клементины, чтобы скользнуть по лицам друзей. Пусть сначала скажут они. Пусть будет общее обсуждение. Но где-то в глубине, про себя, он уже принял решение: потом, когда они останутся один на один, без этих любопытных глаз и ушей, он обязательно скажет ей это «спасибо» вслух. И поговорит. Не для того, чтобы выяснять отношения, а чтобы… понять. Понять, как она видит мир, эти тонкие  игры, которые он всегда предпочитал игнорировать, сокрушая всё на своём пути. Возможно, даже попросит в следующий раз… попробовать сказать прямо. А там посмотрим, послушает ли он.Пока же он просто кивнул ей, коротко и почти незаметно. Кивок, в котором было и признание её правоты, и обещание разговора наедине, и тлеющая искорка братской признательности, которую он  готов был выставлять напоказ перед всеми. Он делал вид, что сосредоточен на общих реакциях, но его мысли уже были там, в будущем разговоре, где не нужно будет защищаться или нападать, а можно будет просто спросить: «Как ты всё это рассчитала?» И, может быть, впервые по-настоящему выслушать ответ.

Сириус Блэк был последним в этом хороводе реакций, и его реакция была, пожалуй, самой сложной. Сначала на его лице расцвела та самая, знакомая всем, торжествующая ухмылка — острая, самодовольная. Он оказался прав. Он знал. Не сомневался ни на секунду, даже когда все, включая Джеймса, были против. Это ощущение — поймать её на слове, разгадать её ход — было сладким, почти опьяняющим. Это была их игра, и в этом раунде он выиграл по очкам.Но очень быстро ухмылка сошла с его лица, сменившись выражением глубокой, неподдельной задумчивости. Он не сводил с Клементины глаз, но теперь его взгляд был не обвиняющим, а изучающим.

«Зачем?»

Вопрос вертелся в его голове, настойчивый и не дающий покоя. Прикрыть брата — это понятно. Элементарно. Она его любит, это её кровь, её долг, её... что-то там. Она всегда встанет между Джеймсом и бедой, это аксиома. Но всех остальных? Ремуса, Питера... его?

Мысль застряла, как заноза. Его.

Нет,конечно же нет. Он отогнал её прочь, как абсурдную. Сириус был циничен и трезв в таких оценках. Клементина прикрывала исключительно Джеймса. Точка. Им, мародёрам, просто повезло оказаться в одной лодке с её братом в тот момент. Это было логично, холодно и... совершенно в её стиле. Никакой сентиментальности, только холодный расчёт: устранить угрозу для главного объекта. Остальные — сопутствующий ущерб или выгода, не имеющие значения.

И пока он это обдумывал, его взгляд, всё ещё прикованный к ней, начал улавливать что-то ещё. Что-то неуловимое. Она сидела в той же позе, лицо её было тем же каменным, почти бесстрастным полотном, на котором лишь изредка вспыхивали искры сарказма. Но... что-то было не так. Что-то изменилось. Не во внешности, нет. А в... ауре? В том, как она держала себя сейчас, после признания. Раньше её холод был оборонительным щитом, колючей проволокой. Сейчас... сейчас он казался скорее естественной средой, в которой она существовала, без напряжения, без вызова. Более уверенным. Или, может, более уязвимым под этой маской уверенности? Он не мог понять.

«Когда его стало это волновать?»

Мысль прозвучала в голове резко, почти зло. Он внутренне поморщился. С какого перепугу он пытается разгадывать её перемены? Что ему до того, поменялась «чудесная» или нет? Их отношения — это вечная война на истощение, перемирие в котором было досадной, временной аномалией. Она поменялась? Отлично. Прекрасно. Какая разница.С сильным внутренним усилием он прогнал эти навязчивые мысли, словно смахивая пыль с мантии. Он отвёл взгляд, наконец, уставившись в потрескивающий камин. Его лицо снова стало маской отстранённого, слегка уставшего безразличия. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда он предпочитал не заглядывать, остался смутный, неоформленный осадок. Ощущение, что пазл, который он только что с такой уверенностью собрал (она прикрыла Джеймса, они — случайные попутчики), возможно, имел другую картинку. И эта неизвестность раздражала его больше, чем если бы он просто ошибался.

Он больше не смотрел на неё, но присутствие Клементины в комнате он ощущал теперь острее, чем когда-либо за весь вечер. Не как противника, а как загадку. А Сириус Блэк, хоть и ненавидел признавать это, обожал загадки, которые бросали вызов его уму. Даже если эта загадка была облачена в мантию Гриффиндора и смотрела на него карими глазами, полными скрытых мыслей, которые он, к своему глупому, необъяснимому раздражению, вдруг захотел прочесть.

Голос ровный и чуть напряжённый, разрезал тягостную, затянувшуюся тишину.

– Если вы также продолжите молчать, то давайте лучше играть дальше, – произнесла младшая Поттер , и в её тоне сквозь привычную сдержанность пробивалось лёгкое, но отчётливое раздражение. – Потому что я не вижу смысла просто сидеть и молчать.

Она не ждала оваций или благодарностей. Криков укора – тоже. Ей, в глубине души, было даже немного неловко от того, что её вынужденное, рациональное вмешательство теперь разбирают по косточкам, как некий великий этический выбор. Для неё это было просто… действием. Необходимым и логичным. Ничем сверхъестественным. Отсутствие же какой-либо вообще реакции – ни слова, ни взгляда, кроме этих тяжёлых, обдумывающих пауз – начало действовать ей на нервы. Это затянувшееся молчание ставило её поступок в неверный ракурс, придавало ему излишний вес.

– Да, – быстро, почти с облегчением, отозвался Джеймс, ловя её взгляд и коротко кивая. – Продолжаем.

– Точно! Шляпа ещё полна сюрпризов. – Алиса уже тянулась к таинственному головному убору, явно радуясь возможности сменить тему.

Общее напряжение в кругу слегка спало, сменившись возвращающимся азартом игры. Но что-то в воздухе изменилось безвозвратно. История с салютом перестала быть просто загадкой прошлого. Она стала фактом. Фактом, который подтверждает любовь Клементины Поттер к брату, про которую все итакзнали. И пока Алиса нашептывала заклинание шляпе, а остальные готовились угадывать следующий факт, этот оттенок в их общих отношениях тихо витал в воздухе, смешиваясь с дымом от камина и ожиданием новой порции откровений.

Дом Блэков, столовая. Октябрь 1976 года...

Пока в уютной, шумной гостиной Гриффиндора их дети раскрывали друг другу старые секреты и залечивали синяки на самолюбии, в совершенно ином мире, разделённом сотнями миль и пропастью во взглядах, собрались те, чьи решения и договорённости незримо витали над головами этих самых детей.

Столовая в особняке Блэков на Гриммо-плейс, 12, была царством мрачного великолепия. Длинный, полированный до зеркального блеска стол из чёрного дерева, способный усадить два десятка человек, сейчас был сервирован для четверых . На стенах, обтянутых тёмно-зелёным штофом, в тяжёлых золочёных рамах висели портреты предков. Их нарисованные глаза, полные надменности и вечного недовольства, следили за живыми. Громадная хрустальная люстра, вместо тёплого света, излучала холодное, призрачное сияние, от которого металлические приборы и хрустальные бокалы казались ледяными. В камине, выложенном чёрным мрамором, с тихим шипением пылали магические изумрудные огни – тепло от них было чисто символическим, неспособным прогнать вековой холод, въевшийся в стены.

Но, вопреки гнетущей атмосфере помещения, за столом царило настроение, почти забытое в этих стенах – дружеское. Лёгкое, непринуждённое, то самое, что было обычным делом много лет назад, до того как друзья семьи Блэков  окончательно встали на скользкий, с точки зрения «Священных Двадцати Восьми», путь.

Во главе стола восседал Орион Блэк. Его строгое, аристократическое лицо, обычно отмеченное печатью холодной неприступности, сейчас смягчала лёгкая, искренняя улыбка. Он только что услышал очередную шутку от своего гостя и покачивал головой, явно развлечённый. По правую руку от него сидел виновник оживления – Флимонт Поттер. В отличие от своего друга, его добродушное лицо с пышными седеющими бакенбардами всегда было открытым. Сейчас оно сияло тем особым теплом, которое появляется в компании старых, проверенных товарищей.

Пока мужчины, отодвинув изысканные десертные тарелки, вели тихую, оживлённую беседу, пересыпая её воспоминаниями и ироничными комментариями о нынешнем министерском аппарате, их жены общались отдельно. Юфимия Поттер, сидевшая рядом с мужем, с увлечением что-то рассказывала Вальбурге Блэк. Та, вопреки своему обычному ледяному виду, слушала с явным интересом, изредка задавая уточняющие вопросы. Это не была светская болтовня. Это был разговор двух давних подруг , понимающих сложность ситуации и ценящих редкую возможность поговорить откровенно без десятков посторонних глаз и ушей.

Да, это звучало немыслимо для внешнего наблюдателя: Гриффиндорец и Слизеринец. Поттер и Блэк. Две фамилии, которые в общественном сознании стали олицетворением противоположных полюсов магического мира. Но их дружба зародилась ещё на школьной скамье в Хогвартсе, в далёкие сороковые. Тогда это была не «дружба наперекор», а просто дружба. Сложная, полная споров о магии, политике и принципах, но построенная на взаимном уважении к уму и характеру друг друга. Она пережила выпуск, начало карьер, женитьбы. И медленно, но верно начала давать трещины под давлением внешнего мира.

Последние тринадцать лет – с того момента, как Флимонт Поттер открыто заявил о своей поддержке интеграции магглорождённых в магическое общество и начал инвестировать в смелые, «нечистые» с точки зрения традиционалистов, проекты – стали временем вынужденного отдаления. Общество «Священных Двадцати Восьми», чьим негласным лидером был род Блэков, отвернулось от Поттеров. Орион Блэк, верный другу, первое время яростно вступался за них на собраниях и светских раутах.

Но однажды вечером, тринадцать лет назад, состоялся тяжёлый разговор. Флимонт, прекрасно понимавший, какие последствия может иметь такая открытая защита для репутации самого Ориона и его семьи, попросил его остановиться. Более того, он сам предложил схему «тайной дипломатии»: на людях — холодное отстранение, избегание контактов, ничего личного. Тайно же — редкие встречи, переписка, взаимная поддержка. Для Флимонта было важнее всего, чтобы из-за него и его принципов не пострадала семья его друга. Он предпочёл бы молчаливое презрение всего света, чем знание, что из-за него на род Блэков тоже могут начать коситься.

Орион Блэк, человек, для которого понятия чести, долга и верности были высечены не на скрижалях, а в самой плоти семейных традиций, яростно противился. Его аргументы были резки и полны благородной ярости: отказываться от друга под давлением толпы — это трусость, это пятно на его личной чести, куда более отвратительное, чем любые сплетни.Рядом с ним, с лицом, обычно непроницаемым как маска, была не менее решительна Вальбурга. Она слышала весь разговор из соседней комнаты и вошла, чтобы поддержать мужа. Для неё, выросшей в ещё более жёстких и бескомпромиссных традициях дома Блэк, сама мысль отвернуться от людей, которые стали для них не просто знакомыми, а по-настоящему близкими — Юфимия с её мягкой мудростью и тонким юмором, Флимонт с его заразительным жизнелюбием и непоколебимой прямотой, — была чудовищна. Они сдружились. По-настоящему. За многочисленными совместными ужинами, обсуждениями политики и магии, поддержкой в трудные минуты. Блэки, чьи сердца были надёжно скованы льдом условностей, оттаяли в тёплом кругу Поттеров.

Но Флимонт был непреклонен. Его доводы были тише, но тяжелее. Он говорил не о своей гордости, а о безопасности. О том, что открытая защита только навредит им всем. О том, что он не позволит, чтобы из-за его принципов семья Ориона, его дети, стали изгоями в своём же кругу. Он настаивал на своём плане: дистанцирование, тайные встречи, переписка через верных сов — всё, что угодно, только не публичное братание.

И тогда в спор, тихим, но твёрдым голосом, вступила Юфимия Поттер. Она положила руку на руку мужа и посмотрела прямо на Ориона и Вальбургу. Она не спорила, она просила. Просила понять. Просила принять их сторону в этом — не отказе от дружбы, а её переустройстве. Она говорила о будущем их детей в мире, который становился всё более жестоким и разобщённым. Её слова, полные любви и трезвого расчёта, стали последним, решающим аргументом.

Тот вечер закончился не ссорой, а странной, горькой капитуляцией. Блэки, для которых родовая честь была превыше всего, готовы были принести её в жертву. Ради дружбы. Это решение было настолько нехарактерным для их фамилии, настолько лишённым всякой прагматики, что со стороны выглядело бы чистым безумием. Но в этом и была их преданность — тихая, абсолютная и готовная на любые жертвы, даже на жертву собственной репутацией в глазах тех, чьё мнение они, казалось бы, должны были ценить больше всего.

И вот сейчас, спустя тринадцать долгих лет, они сидели вместе. По-настоящему. Не украдкой, не наспех, а за большим столом в своей собственной столовой. Они повзрослели, на их висках и в волосах прибавилось серебра, лица стали более резкими от прожитых лет и скрываемого напряжения. Но эмоции в их глазах, когда они смотрели друг на друга, были теми же самыми. Тот же огонь в споре у Ориона, та же лукавая усмешка Флимонта, тот же понимающий взгляд Юфимии, встречающийся с оценивающим, но тёплым взглядом Вальбурги.

Они общались все эти годы. Через зашифрованные письма, в нейтральных местах под густыми чарами невидимости, короткими визитами под видом деловых встреч. Но вот так — открыто, по-домашнему, позволяя смеху звучать громко, а спорам — становиться горячими, без оглядки на возможных шпионов или портреты-доносчики (которые, впрочем, в этой комнате были временно «усыплены») — у них не получалось. Им приходилось быть актёрами в собственной жизни, и они играли эту роль безупречно. Настолько безупречно, что даже их собственные дети — Сириус,Регулус, Клементина, Джеймс — понятия не имели о многолетней, глубокой и жертвенной дружбе, связывающей их родителей. Для нового поколения Поттеры и Блэки были врагами по определению, полюсами, между которыми не могло быть ничего, кроме взаимного презрения.

Ирония ситуации витала в воздухе вместе с ароматом дорогого вина. Пока дети в Хогвартсе выстраивали свои собственные, хрупкие и непонятные союзы и вражды, их отцы и матери хранили секрет, который мог перевернуть всё с ног на голову. И, судя по серьёзности, с которой Орион отложил бокал и, понизив голос, начал говорить о «предстоящем мероприятии и необходимости определённых… демонстративных жестов», эта встреча была не просто ностальгическим ужином. Это была настоящая стратегическая сессия. Они готовились к чему-то. К чему-то, что могло изменить правила игры не только для них, но и для тех, кто сейчас сидел в гостиной Гриффиндора, даже не подозревая, какие сети плетутся вокруг них их же собственными семьями.

Орион Блэк медленно отставил свой бокал, и лёгкий звон о фарфоровую тарелку прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Все взгляды устремились к нему. Дружеская атмосфера мгновенно сгустилась, стала тяжелее, насыщенной невысказанной тревогой.

– Ладно, – произнёс Орион, и его голос, ещё секунду назад звучавший тепло, теперь обрёл привычную, стальную твёрдость. – Пора переходить к сути. Конечно, хорошо так сидеть, вспоминать былые дни… Но, к сожалению, проблемы сами себя не решат. И времени на сантименты у нас всё меньше.

– Да, ты прав, – согласился Флимонт, его добродушное лицо тоже стало серьёзным, глаза сузились, превратившись в щёлочки внимания. Он откинулся на спинку стула, но поза его была не расслабленной, а собранной. – Так что ты имел в виду тогда, на перроне, после того как дети уехали в Хогвартс? Те самые «собрания» и всё прочее?

Женская часть стола тут же отвлеклась от своих бесед. Юфимия тихо поставила свой бокал с недопитым вином, её пальцы сложились перед ней в спокойном, но готовом к действию жесте. Вальбурга отодвинула десертную тарелку, её поза, всегда безупречно прямая, стала ещё более чёткой, как будто она сама превратилась в живой щит. Лёгкий свет люстры отражался в её тёмных глазах, и в них не было ни тени светской любезности — только холодный расчёт.

– Вообще, – начал Орион, понизив голос, хотя мощные защитные чары особняка и так делали подслушивание невозможным, – в кругах «Священных Двадцати Восьми» всё больше и больше набирает обороты та самая… идея. И её главный проповедник — тот самый Том Реддл. Или как он теперь себя называет - Волан-де-Морт. –Он сделал паузу, давая каждому оценить вес этого имени. В воздухе словно запахло гарью и холодным страхом.– Нам уже тоже не раз «предлагали» присоединиться. Вежливо. А потом не очень. – Голос Ориона стал ещё тише, почти шёпотом, но от этого каждое слово обретало зловещую чёткость. – И знаешь, Флим? Мы, хоть и во многом согласны с базовой… обеспокоенностью по поводу сохранения традиций, но в том, что он планирует, в методах, которые он продвигает… мы видим не очищение, а безумие. Кровавое, тотальное безумие. Мы не хотим тех событий, которые маячат на горизонте.

Флимонт медленно кивнул, его лицо было каменным. Он всё это знал, чувствовал по темным намёкам в «Ежедневном пророке», по странным исчезновениям полукровок, по нарастающей истерии в некоторых кругах.

– И вот, – продолжил Орион, его взгляд перешёл с Флимонта на Юфимию, а затем вернулся обратно, – так как мы через свои… каналы… уже знаем, что у Дамблдора и его сторонников существует некая организация. Орден Феникса. Мы хотим предложить вам кое-что.

Юфимия первая нарушила паузу. Её голос был мягким, но в нём не дрогнуло ни одной ноты.

– Звучит интригующе, Орион. Но, – она сделала маленькую, но значимую паузу, – скажу сразу: мы не члены Ордена. Мы с Флимонтом… мы не солдаты. Не заговорщики. Нам это не нужно, пока дело напрямую не касается наших детей. Мы готовы помогать, поддерживать… но из тени. Как можем.

И тут в разговор вступила Вальбурга. Её голос, обычно такой сдержанный, прозвучал резко и ясно, разбивая все иллюзии.

– В том-то и дело, Юфимия, – сказала она, и её слова падали, как капли ледяной воды. – Что этот «Орден Феникса»… он в точности такой же, как и те «Пожиратели смерти», которые собираются вокруг это Реддла. Только они прикрываются тем, что стоят за «светлую» сторону. И мы, прожившие всю жизнь в этой змеиной яме интриг и двоемыслия, отлично это понимаем. Дамблдор — фигура могущественная, но и он играет в свою игру. Его методы могут быть столь же… безжалостны. Просто одни называют это «жертвой ради общего блага», а другие — «очищением». Суть от этого не меняется. Вы хотите защитить детей в тени одной военизированной группировки от другой? Или вы хотите дать им настоящую защиту? Такую, о которой не будут знать ни те, ни другие?

– Да, понимаем, Вал, – согласился Флимонт, потирая переносицу. – Дамблдор в последнее время всё более… так скажем…

– Становится помешанным и тупеет, – резко закончил за него Орион. Его слова висели в воздухе, неприкрытые и опасные. Говорить такое о самом могущественном волшебнике современности было равносильно ереси в большинстве кругов.

Флимонт громко выдохнул, и на его лице снова появилась та самая, знакомая Ориону с юности, ухмылка – смесь раздражения и восхищения этой бесшабашной прямотой.

– Какой же ты, Орион, прямолинейный. До сих пор.

– Всегда таким был,не то что ты мистер вежливость – парировал Блэк, и в уголке его рта дрогнул почти такой же, едва уловимый отголосок улыбки. На мгновение они снова были теми шестнадцатилетними юнцами, спорящими до хрипоты в пустом классе Защиты.

– Галёрка на задних партах! – с притворной строгостью, но с теплом в голосе окликнула их Юфимия. – Мы вам не мешаем? Отвыкла я видеть подобные взаимодействия, хотя раньше этого было… ох, как много.

– Нет! – бодро, в один голос, словно на команду, ответили мужчины. Их синхронность и внезапно помолодевшие, озорные интонации заставили Вальбургу и Юфимию переглянуться. Казалось, время откатилось на двадцать лет назад.

– Детский сад, – сухо прокомментировала Вальбурга, поднося бокал к губам. – Вам погремушку с зельем, чтобы зубки не резались, достать? У меня где-то лежит старая, Регулуса.

– Вал, не стоит в который раз напоминать нам, что ты старше всех, – с достойной  язвительностью парировал Флимонт. – В твоём возрасте это уже не преимущество, а, прости, факт, требующий уважения, но не запугивания.

Уголки губ Вальбурги дрогнули.

– Как был дураком, так и остался, Поттер.

– Вальбурга Ирма Блэк! – воскликнул Флимонт, изображая шокированную светскую даму. – Как вы позволяете из своего аристократического рта говорить такие слова? Вы что?

– Юфи, – Орион обернулся к жене Поттера, его голос снова стал ровным и деловым, но в глазах ещё играли отсветы минувшего веселья. – Мне кажется, мы снова лишние здесь, среди этих вечных подростков. Предлагаю пройти в мой кабинет. Откроем бутылочку огневиски, если ты до сих пор не пьешь такие крепкие напитки, достану отличное эльфийское вино.

– Я тоже так думаю, Орион, – с лёгкой усмешкой ответила Юфимия. – Пусть они тут «выясняют отношения» по-старинке.

– Ладно, ладно, – Флимонт откашлялся, снова становясь серьёзным, но на его лице ещё оставалась тень улыбки. – Давайте продолжать. А то такими темпами мы до утра не решим, что делать с надвигающейся катастрофой.

– Да, – коротко подтвердила Вальбурга, и её лицо снова стало непроницаемым. Веселье кончилось.

– Я продолжу. Итак, у нас возникла идея. Мы не присоединяемся ни к кому открыто. Мы держимся в стороне. Вернее, ведём свою игру. Но для всех остальных… мы принимаем сторону тех, кто нам её предлагает. Притворяемся. Создаём видимость.–Она выдержала паузу, давая им осознать весь масштаб и риск такого решения.

– То есть, мы, вроде как, с Орденом… – медленно проговорила Юфимия, её взгляд стал острым, аналитическим, – а вы… с Пожирателями? Я правильно понимаю?

– Да, – твёрдо ответил Орион. Его слово прозвучало как приговор. – Мы будем играть роль сочувствующих. Возможно, даже «полезных идиотов» в их глазах. Получать информацию. Имея доступ к их планам, мы сможем предупреждать вас. А вы, находясь ближе к Дамблдору и его людям, сможете видеть картину с другой стороны. И, что важнее, иметь легальные, не вызывающие подозрений способы действовать для защиты… общих интересов.

Флимонт долго молчал, переваривая сказанное. Его пальцы барабанили по полированной поверхности стола.

– Хорошо, – наконец сказал он тихо. – Стратегия двойного прикрытия. Рискованно до безумия. Для вас – особенно. Один неверный шаг, и Реддл сожрёт вас с потрохами, а Дамблдор не протянет руки помощи, считая нас врагами. – Он посмотрел прямо на Ориона. – Только вот к какой конечной цели будем идти мы?...

Октябрь 1976, комната 404, мужское общежитие Гриффиндора....

Тишина в комнате мародёров была непривычной, почти звенящей. Обычно после таких вечеров здесь стоял гвалт: кто-то хохотал, пересказывая самые смешные моменты, кто-то спорил о том, кто лучше врал, кто-то (чаще всего Сириус) строил планы мести за разоблачение. Но сейчас всё было иначе.

Игра закончилась, напряжение спало, и на смену азарту пришла усталость. Большинство действительно начало клонить в сон. Ремус, всегда ценивший тишину и порядок, уже лежал, отвернувшись к стене, его дыхание было ровным и глубоким. Питер, свернувшись калачиком на своей кровати, тоже давно похрапывал. Джеймс лежал на спине, уставившись в темноту потолка, но по напряжённой линии его плеч было видно – он не спит. Его мысли были далеко от царства Морфея.

А Сириус сидел на широком каменном подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу. В  пальцах он держал сигарету. Его профиль, освещённый бледным светом, казался высеченным из мрамора – отстранённым и непроницаемым.

Такая неестественная идилия длилась уже минут двадцать, нарушаемая лишь похрапыванием Питера и далёкими шорохами старого замка. Тишину решил прервать Джеймс.

– Как ты понял, что это Клема? – спросил тихо, но чётко. Его голос прозвучал громко в тихой комнате.

Он поднялся с кровати и, шаркая босыми ногами по прохладному полу, подошёл к окну, встал рядом с Сириусом, облокотившись о противоположный косяк.Сириус медленно повернул к нему голову. В лунном свете его серая глаза казались почти серебряными, а на губах играла немного самодовольная ухмылка.

– Интересно всё-таки? – провокационно протянул он, выпустив струйку дыма в сторону Джеймса.

– Да, – просто ответил Поттер, не отводя взгляда. – И не отпирайся. Ты понял это давно. Было сегодня видно, как ты играешься с ней. Ну, то есть когда задавал ей вопросы, ответ на которые уже знал. К тому же, – Джеймс фыркнул, – ты так смотрел ей в глаза, что было такое чувство, будто ты смотришь в зеркало. Только ты в нём отражаешься каким-то… другим. Знающим.

Сириус усмехнулся, но в его смехе не было веселья. Была усталая удовлетворённость охотника, который не только поймал дичь, но и смог проследить все её следы задним числом.

– Зеркало, – повторил он задумчиво. – Почти что. Только в этом зеркале – все её тайные штучки. – Он сделал ещё затяжку, глядя в ночь. – Я понял это… не тогда, в прошлом году. Нет. Тогда была просто догадка. Слишком чисто всё сломалось. Не по-нашему. Не эпично-глупо, а… технично. Как будто кто-то аккуратно выдернул одну шестерёнку. И знал, какую. А из тех, кто мог знать план и имел мозги, чтобы так аккуратно его испортить… её имя напрашивалось первым. – Он повернулся к Джеймсу, и в его глазах загорелся тот самый блеск.– Но сегодня… сегодня я увидел. Когда зачитали тот факт. Все полезли с предположениями, а она – нет. Она сидела и молчала. И смотрела. Не на всех. А как будто… просчитывала. Кто что скажет, как отреагирует. Её лицо было как шахматная доска, а мы – фигуры.Если честно, не знаю, как объяснить, – продолжил Сириус, его голос стал тише, задумчивее. – Просто вот почувствовал шестым чувством, что надо именно её допытать. А потом, когда я в лоб спросил, она замолчала. И взгляд сменился – стал более холодным. Как и голос, кстати.

– Стой, – перебил Джеймс, недоумённо морщась. – Вы же там перебивали друг друга, тем более она говорила также как и раньше. – Он действительно ничего не заметил. Для него сестра всегда была немного замкнутой и холодной. Все эти нюансы ускользали.

Сириус фыркнул, словно Джеймс только что заявил, что не видит разницы между огнем и водой.

– Ну, а я вот тебе говорю – так и есть. То же самое происходит при наших ссорах, когда я попадаю в цель, либо говорю что-то, что… – он на секунду запнулся, подбирая слова, – переходит черту. Она не кричит. Она замораживается. Вот этот вот ледяной тон, этот взгляд без единой искорки – это её щит. И сегодня этот щит встал мгновенно. Значит, я попал. Не в бровь, а в глаз.– Он замолчал, снова глядя в окно. Джеймс какое-то время молчал, переваривая.

– Ладно, – наконец отмахнулся он, но в его тоне всё ещё звучало лёгкое недоверие. – Признаю, ты мог что-то там уловить. Ты всегда был в этом хорош… читать людей. Но вот что мне действительно интересно… – Он перевёл разговор. – Как вы это так уже как месяц не грызётесь? Нет, я, конечно, безумно рад. Только вот это очень странно. Учитывая обстоятельства… до. – Он многозначительно не договорил, намекая на тот бурный вечер в начале сентября, когда они все прибыли в Хогвартс и между Сириусом и Клементиной случился очередной, особенно яростный скандал, после которого они, казалось, должны были возненавидеть друг друга ещё больше.

Сириус не ответил сразу. Он сделал последнюю, глубокую затяжку, прежде чем потушить бычёк о каменную кладку, глядя прямо на чёрного ворона, который сидел на открытом окне, никто из парней и не заметил как их диолог начала подслушивать птица .

– Вот тут я тебе не отвечу, – пожав плечами, сказал Сириус. Его голос звучал нарочито лёгко, но в этой лёгкости была искусственность. – Просто стали меньше контактировать. Наверное, вот тебе и весь ответ.

Он сделал последнюю затяжку и, не глядя, ловким движением выкинул окурок в чёрную пустоту за открытым окном, на что птица отвернула голову в сторону падающего окурка, а потом перевёла взгляд на парня, в котором Блэк почувствовал призрение, но забил на это, ведь это просто птица.Затем его пальцы привычным движением потянулись к внутреннему карману мантии за новой дозой никотина , но Джеймс перехватил его запястье, не сильно, но твёрдо.

– Друг, может, хватит? Ты уже четвёртую куришь за этот час, – проговорил Поттер, и в его голосе сквозь привычную браваду пробивалась неподдельная тревога. Он знал, что Сириус курит, но такой интенсивности раньше не было.

Сириус выдержал паузу, его серые глаза в темноте сверкнули чем-то раздражённым, но он не вырвал руку.

– Сохатый, всё нормально. Не умру же, – он усмехнулся, но усмешка получилась кривой. – Так просто… спокойнее.

Джеймс не отпустил его запястье. Вместо этого он медленно, с точной интонацией, повторил слова Сириуса, но с некоторыми правками : –

«Джеймс, всё отлично, не умру же. Так просто спокойнее на душе».

Сириус замер, и его усмешка исчезла, сменившись непроницаемой маской. Он смотрел на Джеймса, не понимая.

– Клема, – пояснил Джеймс, отпуская его руку. – В последнее время тоже очень много курит. И когда я ей сказал об этом… ответила мне точно так же. Слова в слово. Вы в этом… – он развёл руками, – одинаковы. До жути.

Сириус молчал. Его пальцы, уже почти достававшие табак, замерли. Эта параллель, которую провёл Джеймс, ударила его неожиданно и глупо. Он и она? Одинаковы? В привычке, которую он всегда считал своим личным, немного бунтарским, немного саморазрушительным баловством? Идея была отвратительна и в то же время… странно задевала. Он резко отвернулся к окну, как будто в ночи можно было найти ответ.

– Кстати, хотел спросить у тебя кое-что, – проговорил он через паузу, его голос снова стал ровным, намеренно бесстрастным, будто вспоминая о чём-то незначительном. – Что с «чудесной» ? Такое чувство, что она как-то поменялась. Просто вот смотрел на неё сегодня и… не могу понять, что не так.

Он так и не повернулся, говоря в стекло, в своё отражение, смешанное с темнотой.Джеймс вздохнул, потирая переносицу. Он тоже заметил перемены в сестре, но приписывал их обычным шестикурсничьим стрессам.

– Да всё та же, – неуверенно ответил он. – Внешность – точно нет. Только вот, что сказал, – курить больше стала. – Он бросил взгляд на замершего друга. – Как и ты.

– Ладно, – наконец отмахнулся Сириус, словно сбрасывая с себя неприятный разговор. – Не моя забота.

И он, проигнорировав пристальный взгляд Джеймса, всё-таки достал новую сигарету , ловко зажёг её кончик магической искрой от палочки, так как зажигалку оставил в коженке, и сделал первую, глубокую затяжку. Дым заклубился вокруг его головы, скрывая выражение лица. Он смотрел в ночь, а в голове назойливо крутилась мысль, которую он не мог заглушить даже табаком: если они и вправду в чём-то стали «одинаковы»… то в чём ещё? И что, чёрт возьми, с ней не так на самом деле?

Тишина после слов о сигаретах была густой, натянутой, как струна. Джеймс чувствовал, как беспокойство, которое он пытался заглушить простыми объяснениями, снова поднимается комом в горле. Но сейчас его тревожило не только сестра. Мысль, от которой он отмахивался всю игру, теперь, в тишине ночной комнаты, встала перед ним во всей своей мерзкой наготе.

– Нет, – резко нарушил молчание Джеймс, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. Питер на соседней кровати что-то пробормотал во сне. – Но вот я никак успокоиться не могу. Этот Барти… –Он сжал кулаки, снова ощущая ту же глухую, животную ярость, что и в гостиной. Но теперь к ней добавилось холодное, рациональное возмущение.– Я, конечно, понимаю, вонь, грязь и всё такое, – продолжил он, с трудом подбирая цензурные слова для того, что представлял. – Но вот… приснилось тебе такое. Ладно, чёрт с тобой, сны не контролируешь. Но зачем трепаться об этом? Вслух? Кому-то? – Его голос повышался, наполняясь искренним, почти детским непониманием такого уровня глупости и подлости. – Ведь кто-то может стоять рядом и не услышать, что это «просто» сон, и подумать, что Клема и вправду… – Он не смог договорить. Сама мысль выговорить ту ложь вслух казалась ему осквернением.

Сириус наблюдал за его вспышкой, не двигаясь с подоконника. Он не улыбался, не шутил. Его лицо в полумраке было серьёзным.

– Успокойся, Сохатый, – тихо, но твёрдо сказал он. Его спокойствие контрастировало с кипящим возмущением Джеймса. – Крауч уже получил своё.

Джеймс замер на полуслове. Его гневная тирада оборвалась. Он медленно перевёл взгляд с тёмного

окна на лицо друга.

– В смысле? – спросил он, и в его голосе теперь читалось не только недоумение, но и настороженное любопытство. Его бровь поползла вверх.

Сириус пожал одним плечом, совершив небрежное, почти невидимое движение в темноте. Его голос, когда он заговорил снова, был ровным, обыденным.

– Да так. Не люблю, когда про девуш… – он чуть запнулся, поправился, – когда такое говорят. Особенно в таком ключе. Поэтому немного… подредактировал его речь. На время. –Он сделал паузу, давая Джеймсу понять, что это не просто угроза.– А если быть точнее, – продолжил Сириус, и в его тоне появился лёгкий, холодный оттенок удовлетворения, – то он не мог разговаривать до утра следующего дня. Вообще. Ни слова. Пытался – получалось только мычание. Довольно забавное зрелище, должен сказать.

Джеймс уставился на него. Его гнев не утих, но трансформировался. Теперь он был смешан с изумлением и целой бурей новых вопросов. Когда? Как? Почему он ничего не знал?

– Может, ты не будешь тянуть кота за хвост, – проговорил Джеймс медленно, отчеканивая каждое слово. – А нормально расскажешь? Пока я на тебя не налетел.

И он уставился на Сириуса. Это был не просто взгляд. Это был полный, безраздельный фокус, в котором сошлось всё: братская защита, жажда справедливости, потребность знать, что его лучший друг сделал для защиты его сестры, и даже тень укора – почему он скрывал это. Тишина в комнате снова натянулась, но теперь она была другой – заряженной ожиданием откровения, которое вот-вот должно было сорваться с губ Блэка.

– Какой же ты нетерпеливый, – протянул Сириус, и на его губах в полумраке снова появилась та самая, знакомая ухмылка. Но на этот раз в ней не было злорадства – скорее усталая снисходительность к горячности Джеймса. Он сделал лёгкий взмах рукой, словно отмахиваясь от комара. – Ладно. Если говорить коротко… –Он придвинулся чуть ближе, и его голос, уже без тени шутки, стал тихим, отчётливым, предназначенным только для ушей Джеймса.– Я слышал всё. От и до. Каждый мерзкий, слащавый лепет этого вырожденца. И вот… хоть я с «чудесной», как бы парадоксально это ни звучало, не в самых… чудесных отношениях, я не мог оставить это просто так –Сириус замолчал, его взгляд на секунду упёрся куда-то в темноту за окном, будто он снова видел ту самую сцену в библиотеке своего родового особняка: полумрак, завывающий сквозняк в камине и бледное, возбуждённое лицо Барти Крауча-младшего, бормочущего свои грязные фантазии.– Знаешь, что-то в груди кольнуло, – продолжил он, и в его ровном тоне впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее искреннее возмущение. – Не из-за неё, пойми. А именно из-за того, что этот… отпрыск позволяет себе говорить подобные вещи. Так, словно это норма. Так ещё и в присутствии не пойми кого. Как будто его бред – это нечто, чем можно хвастаться. – Он сморщился, и это было выражение чистейшего, аристократического презрения, доставшегося ему по наследству, но направленного сейчас на одного из «своих».– И вот я решил немного проучить этого идиота. Наслал на него заклинание безмолвия. Не самое изощрённое, но эффективное. На пару-тройку часов. Хотел, чтобы он почувствовал, каково это – быть лишённым возможности извергать свою грязь. –Сириус усмехнулся, но усмешка была холодной.– Вот и шуму было. Его отец рвал и метал. Носился по дому, пытаясь выяснить, кто же из «благородных отпрысков» осмелился так поступить с его драгоценным наследником. Я в его поле зрения не попал – стоял в стороне, с самым невинным видом. – На лице Сириуса на мгновение промелькнуло выражение того самого, безупречного притворства, которому его научили с детства. – Но вот матушка… матушка всё поняла с первого взгляда. –Он выдержал паузу, и в его голосе появились странные нотки – не страха, а скорее уважения к её проницательности.– На удивление, не отчитывала. Просто посмотрела на меня… покачала головой, будто видя какую-то неизбежную глупость, и ушла. А потом, уже поздно вечером, в моей комнате появилась записка. Без подписи. Всего одна строчка.

«В следующий раз используй скрывание чар».

Он откинулся на подоконник, его рассказ был окончен. Дело было сделано, урок преподан, и даже получено молчаливое, неодобрительное, но всё же признание от самого строгого судьи.

Джеймс слушал, не перебивая. Его гнев постепенно утихал, сменяясь странным чувством. Удовлетворением? Да, отчасти. Барти получил по заслугам. Но было в этой истории что-то ещё… что-то, что заставляло его смотреть на Сириуса по-новому.

– Бродяга… – наконец выдохнул он, и его голос был уже спокойным, почти мягким. – Вот и зачем было молчать? Ты же мог сказать.

– Я тебе повторюсь, – Сириус парировал, но уже без раздражения. – Как мне нужно было сказать тебе об этом? «Привет, Джеймс, я подслушал, как тот засранец Крауч грезит о твоей сестре в похабном ключе, так что я его наказал»? Не думаю. Всё, проехали. Ты и сам знаешь, – он метнул быстрый взгляд на друга, – что Чудесная себя в обиду не даст. Ей… твоя защита, уже тем более моя, не так уж и сдалась. Она сама бы с ним разобралась, если бы узнала. По-своему. Более изощрённо.

Джеймс молчал, глядя на пол. Пальцы его снова сомкнулись, но теперь не в кулаки, а просто так, в задумчивости.

– Да, понимаю, – тихо, почти про себя, проговорил он наконец. Он поднял взгляд на Сириуса, и в его глазах читалась сложная смесь: благодарность, братская солидарность и тень той самой, старой, неизбывной тревоги, которую он всегда носил в себе, когда дело касалось Клементины. – Просто ты сам же знаешь…