Игра ради жизни

Got a secret
Can you keep it?
Swear this one you'll save
Better lock it, in your pocket
Taking this one to the grave
If I show you then
I know you
Won't tell what I said...(secret-the pierces)

2 ноября 1976 года, коридор Хогвартса.

– Ну, Клема, будь же ты человеком, помоги! – голос Джеймса Поттера, уже четверть часа звучавший на одной ноте настойчивого, почти собачьего умоляния, начал слегка хрипеть.

– Нет, – парировала Клементина, не замедляя шаг. Её каблуки отчётливо стучали по каменным плитам, и каждое «нет» было таким же твёрдым и неумолимым, как эти самые плиты. – Сколько раз мне ещё повторять?

– Ну, пожалуйста! – Джеймс почти побежал рядом, размахивая руками. – Понимаешь, мы и так будем без Ремуса! Сегодня полнолуние, и он сам сказал – празднуйте без него! – Это был уже, наверное, сотый раз, когда он повторял этот аргумент, и Клементину это начало порядком раздражать.Она резко остановилась, заставив Джеймса на полном ходу споткнуться. Повернувшись к нему, она скрестила руки на груди – её классическая поза полного и окончательного несогласия.

– Джеймс, мне очень жаль… Хотя нет, – поправилась она, её карие глаза холодно сверкнули. – Совсем не жаль. Но я не буду идти поздравлять Блэка в двенадцать ночи. Делать мне, прости за выражение, нечего. Зачем я вообще там буду? И плюс, – она наклонила голову набок, изучая его, – ты сам вчера прекрасно видел и слышал, что мы друг другу наговорили. Не то чтобы мне жаль за слова – ни капли. Но сам факт! Вчера мы едва не разнесли гостиную в пыль из-за очередного идиотского спора, а сегодня я приду к нему с улыбкой и тортиком? «С днём рождения, дорогой рыцарь»? Странным не находишь?

Джеймс, казалось, не находил. Он только видел пробел в своём плане идеального сюрприза для лучшего друга.

– Ну, Клеми… – заныл он, пытаясь взять жалостью. – Твои же девочки согласились. Лили, Алиса, Марлин – все будут! Будет весело. Много народу. Да, вы поругались, но вы же всегда цапаетесь. Это ничего не меняет!

– Джеймс, – голос Клементины стал тише, но от этого только опаснее. Она задала вопрос, который уже звучал, но на который он так и не ответил. – Задам ещё раз вопрос. Зачем мне там быть?

Джеймс замер на секунду, словно ища правильные слова, а затем выпалил то, что, как ему казалось, было козырем:

– Ну, понимаешь… он ведь поздравлял тебя в двенадцать в прошлом году! И меня! Помнишь?

И вот тут в сознании Клементины всплыл тот самый, яркий, как вспышка, флешбэк.

31 марта 1975 года. Поздний вечер.

... Их с Джеймсом заманили в якобы «захваченный слизеринцами» пустой класс где-то в половине двенадцатого ночи под предлогом срочной помощи. Когда дверь за ними захлопнулась, сработало ослепляющее заклинание. В полной темноте и лёгкой панике (Клементина уже мысленно составляла список ядов для предполагаемых похитителей) их куда-то повели .

А затем зрение вернулось. Они стояли на прохладном, продуваемом всеми ветрами поле для квиддича. И над ними, в чёрном бархате ночного неба, пылала гигантская, ослепительно-яркая алая надпись, составленная из магических искр: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ПОТТЕРЫ!!!»

Они замерли, поражённые. А когда опустили взгляды, то увидели перед собой не строй слизеринцев, а всех своих друзей. Улыбающихся, довольных, с факелами в руках. И в самом центре, с огромным, немного кривым, явно домашнего приготовления тортом в руках, стоял Сириус Блэк. На его лице была не привычная язвительная ухмылка, а широкая, почти мальчишеская, радостная улыбка. Он подошёл к ним, протягивая торт, утыканный шестнадцатью свечами.

– Ну, давайте, близнецы, дуйте, пока факультетский призрак не решил, что это приглашение на ужин!

Они задули. И в тот самый миг, когда последние огоньки погасли, Сириус быстрым, отточенным движением выдернул все свечи из торта и… швырнул его прямо в лицо Джеймсу.

Крем, бисквит и клубника обрушились на потрясённого Поттера. На Клементину, стоявшую рядом, тоже попало – пара брызг крема на щёку и кусочек бисквита на плечо. На секунду воцарилась шокированная тишина, а затем грянул взрыв хохота.

Позже, отмываясь и отряхиваясь, Клементина нашла Сириуса. Она подошла к нему, всё ещё чувствуя на щеке липкую сладость.

– Ты идиот, Блэк, – сказала она без злости, скорее с усталым раздражением. – Ты чуть не испортил мне настроение в такой… в общем, в день рождения.

Она ждала в ответ привычной колкости, язвительного комментария про её «благородный гнев» или что-то в этом роде. Но Сириус, облокотившись на поручень, просто посмотрел на неё. Лунный свет падал на его лицо, и та самая улыбка ещё не совсем сошла с его губ. Он пожал плечами.

– Так уж и быть, – произнёс он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Была лишь лёгкая, почти невесомая уступчивость. – В такой день… я не буду тебе грубить. С днём рождения, «чудесная»...

Вернувшись в настоящее, в холодный коридор ноября 1976-го, Клементина всё так же смотрела на брата. Воспоминание было ярким, тёплым и… абсолютно неуместным сейчас, после вчерашней ссоры, которая казалась окончательной. Этот контраст – тогдашний торт в лицо и смех, и вчерашние слова, резавшие, как стекло – делал идею Джеймса не просто странной, а какой-то издевательской.

– И что? – холодно парировала Клементина, отбрасывая нахлынувшее воспоминание, как надоедливую муху. – Он бы не поздравил, если бы мы не родились в один день. Это был групповой порыв, не личный жест. Джеймс, я ещё раз повторяю: нет. И точка.

Она резко развернулась, намереваясь положить конец этому разговору, который уже порядком вымотал ей нервы. Но Джеймс был стремителен. Его рука метнулась вперёд, и его пальцы мягко, но неотвратимо обхватили её запястье, останавливая её побег.

– Хорошо, – проговорил он, и в его голосе внезапно появилась та самая, хитрая, знакомая ей с детства нотка. – А если я предложу тебе взамен… те самые серёжки? Которые ты рассматривала в журнале сегодня утром, пока пила кофе? Те самые… капельки, что ли? Или что там было.

Он ухмыльнулся, видя, как её спина напряглась. Он знал свою сестру как облупленную. Она могла быть неприступной крепостью, но у каждой крепости есть потайная калитка. Для Клементины этой калиткой была её слабость к изысканным, редким и, что важно, дорогим безделушкам. Особенно к украшениям. Она была не жадной, но ценительницей – тонкой, с извращённо-развитым вкусом,которыц привили отец и брат.

– Падлец, – тихо, беззлобно, выдохнула она, не оборачиваясь. Но не вырвала руку. Это был хороший знак.– Там серебряные серьги с сапфирами внутри, – продолжила она, делая вид, что торгуется, хотя оба понимали – сделка уже практически заключена. – Тебе не по карману. И плюс… их ограниченное количество. Ты не найдёшь.–Она произнесла это последнее утверждение скорее как вызов, зная, что для Джеймса Поттера слово «нельзя» было красной тряпкой.

– Насчёт денег, – парировал он, его голос стал ещё более уверенным, – ты и сама прекрасно знаешь, сколько лежит на наших общих счетах. Папа не скупится. А второе… – он чуть снизил голос, наклонившись к её уху, и его слова прозвучали как обещание и угроза одновременно, – ты понимаешь, что я их найду. Всю ночь буду летать на мётлах по Лондону, облачу во все чары слежения, но найду. И принесу тебе. Следует только… согласиться на мои скромные условия.

Он почувствовал, как мышцы на её запястье расслабились. Она сдалась. Не потому, что очень хотела на этот дурацкий праздник, а потому что… ну, серьги-то действительно были восхитительны. И принцип «услуга за услугу» был ей куда ближе, чем сентиментальные уговоры.

– Ладно, – сдавленно, будто делая ему одолжение, проговорила она, наконец обернувшись. Её лицо было бесстрастным, но в глубине карих глаз Джеймс уловил крошечную искорку предвкушения – не от вечеринки, а от будущего обладания вожделенной вещицей. – Сегодня вместе с девочками придём в назначенное время. Но, – она подняла палец, – серьги так уж и быть… можешь подарить на Рождество. Не раньше.

С этими словами она наконец выдернула руку из его хватки и, поправив складки на мантии, удалилась прочь чётким, быстрым шагом, не оглядываясь.

Джеймс, с сияющей от победы улыбкой, подошёл к повороту коридора, где из тени, прижавшись к холодной каменной стене, его ждали двое. Ремус Люпин стоял, слегка прислонившись, и его лицо в тусклом свете факелов казалось ещё более бледным и измождённым, чем обычно перед полнолуния. Темные круги под глазами были похожи на синяки, но он держался прямо, стараясь не показывать усталость. Питер Петтигрю, напротив, съёжился, как мышонок, готовый юркнуть в нору при любом шорохе. Его круглые глаза, полные надежды и беспокойства, сразу устремились на Джеймса.

– Ну что? Согласилась? – выпалил Питер, едва Джеймс оказался в пределах слышимости. Его голос прозвучал громко и визгливо в пустом коридоре, и Ремус тут же нахмурился, сделав ему знак говорить тише.

– Да, – на автомате, не убирая торжествующей улыбки, ответил Поттер. Он был на седьмом небе.

– Но… – медленно, с лёгким скепсисом протянул Ремус. Он знал Клементину слишком хорошо. Она не из тех, кого можно уговорить на подобную авантюру – особенно после вчерашнего скандала – просто так, из чувства товарищества или братской любви. – Заставить Клементину сделать что-то против её воли… это из области фантастики. Значит, была причина. Серьёзная.

– Да, есть ой какое «но», – усмехнулся Джеймс, понизив голос до конспиративного шёпота. Он оглянулся, убедился, что коридор пуст, и продолжил: – Ваш друг, то есть я, станет банкротом ещё до того, как выпустится из Хогвартса. Или, по крайней мере, сильно облегчит свой кошелёк.

Питер заморгал, его ум лихорадочно работал, пытаясь сопоставить факты. Украшения… Клементина… Джеймс с пустым кошельком…

– Дай угадаю, – осторожно предположил он, – она попросила что-нибудь из украшений? Взамен?

Ремус лишь вздохнул, качая головой. Он посмотрел на Джеймса с выражением, в котором смешались усталое понимание и лёгкое раздражение.

– Хвост, ты очень плохо знаешь Клементину, – тихо сказал Ремус. Его голос был хрипловатым от усталости, но сохранял привычную ясность. – Она никогда не попросит в такой ситуации. Это было бы… милостыней. Или одолжением, которое потом нужно будет отрабатывать. Нет. – Он перевёл взгляд на Джеймса, и в его усталых глазах мелькнула тёплая, понимающая усмешка. – Это скорее Джеймс сам и предложил сделку, да? Классический «Поттер-маневр»: найти слабое место и атаковать его щедростью.

Джеймс расхохотался, хлопнув Ремуса по плечу (тот слегка пошатнулся, но удержался).

– Лунатик, опять в точку! Я просто… намекнул, что мог бы подарить ей те самые серёжки. Которые она в журнале рассматривала, пока мы с Бродягой в шахматы играли. Серебряные, с сапфирами, будто капельки. – Он сделал драматическую паузу. – Только вот она, конечно, заявила, что достать их практически невозможно. Ограниченный выпуск, все дела. Но это ладно, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка. – Если что, попрошу отца помочь. У него в Лондоне связи.

Ремус покачал головой, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Он представлял, как Флимонт Поттер, серьёзный и деловой маг, будет по просьбе сына искать по всему Лондону эксклюзивные серёжки для дочери, которую тот же сын только что подкупил этими серёжками. Картина была  удивительно тёплой, так как Люпин и без Джеймса знал, что Лорд Поттер сделает всё ради свой любимой доченьки, и если бы Клементина вот так вот сидела дома с тем самым журналом, то Флимонт Поттер уже искал те самые серьги.

– Ладно, господа стратеги, – сказал Джеймс, потирая руки. Его энтузиазм был заразителен, и даже Питер расправил плечи. – Теперь самая важная часть операции «Сюрприз для Бродяги». Пошлите-ка нам ещё на кухню зайти. Нужно договориться с эльфами насчёт торта,на всякий случай, если мама не пришлёт.

С этими словами он двинулся вперёд, и двое его друзей, хоть и с разной степенью энтузиазма и бодрости, потянулись за ним вглубь тёмных коридоров, навстречу приготовлениям к полуночному празднику, цена которого для Джеймса оказалась чуть выше, чем он ожидал, но которая, как он был уверен, того стоила.

Пока в замке кипела тихая, весёлая суета приготовлений, виновник торжества сидел в полном одиночестве на холодном камне у края Чёрного озера. Сириус Блэк был отгорожен от мира не только расстоянием, но и густым сизым дымом от сигареты, который вился вокруг него. Он не думал о подарках или грядущем веселье. Его мысли были тяжелее ночного воздуха и мрачнее тёмных вод озера. Через несколько часов ему исполнится семнадцать. Совершеннолетие. По меркам магического мира – рубеж. Точка, после которой мальчик официально становится мужчиной, полноправным членом общества, а в таких семьях, как его, – потенциальным главой рода и, что куда более важно, разменной монетой в большой игре династических союзов.

Если бы Сириус был хоть немного склонен к откровенности (особенно с самим собой), он бы признал: это его пугало. Не взрослая жизнь как таковая – ответственность, свобода, новые возможности. И даже не призрачное будущее в роли лорда Блэка после кончины отца. Нет.

Его леденил ужас перед неизбежностью, которая висела в воздухе их круга, как запах тления. Все его «благородные» сверстники – Малфой, Лестрейндж, даже тот противный Крауч – уже были помолвлены или, по крайней мере, имели чётко очерченный круг «подходящих» партий. Их будущее было расписано, как деловая книга: окончание Хогвартса, свадьба, продолжение рода, поддержание чистоты крови. Механизм, отлаженный веками.

А он – нет. Ни Вальбурга, ни Орион ни разу не заикнулись о необходимости «найти подходящую девушку», «укрепить союз» или «подумать о наследнике». Это молчание было громче любых слов. Оно было неестественным. Подозрительным. Оно порождало в нём не надежду на свободу выбора, а томительное, выматывающее ожидание удара. Удара, который рано или поздно должен был обрушиться.Он боялся того дня, когда ему скажут. Просто поставят перед фактом. «Сириус, ты женишься на такой-то. Это необходимо для семьи». И ему подсунут какую-нибудь выхолощенную, напудренную куклу с фамильным древом длиннее, чем её собственные мысли. Девушку, которая будет бояться его, презирать за его «гриффиндорские» замашки или, что хуже всего, будет так же несчастна и загнана в угол, как и он.

И самое страшное – он чувствовал, что не сможет сказать «нет». Не по трусости. А потому, что за этим стояли они. Отец и мать.

Сириус любил и уважал своих родителей до глубины души, что было, пожалуй, его самым тщательно охраняемым секретом. Со стороны их отношения казались ледяными, выстроенными по канонам чистокровного аристократизма: сдержанность, почтительность, отсутствие телесных проявлений нежности. Вальбурга действительно была холодна. Она никогда не обнимала их при посторонних, редко хвалила открыто. Но её защита была титановой и невидимой. Она стояла за их спинами, безмолвная и неумолимая, отсекая угрозы, решая проблемы, о которых они даже не догадывались. Она охраняла их так, чтобы они этого не чувствовали, – высшее, по её мнению, проявление материнской заботы.Орион был другим. В стенах особняка, когда не было никого чужого, он мог позволить себе улыбку, шутки , одобрительный кивок в сторону успехов Сириуса в квиддиче или  в учёбе. Эти редкие моменты отеческого внимания были для Сириуса дороже золота.

Именно эта любовь, эта глубокая, невысказанная связь и делала будущее таким пугающим. Он мог бунтовать, скандалить, хлопать дверьми . Но в конечном счёте… если они будут настаивать, если они покажут, что это действительно нужно для семьи, для их выживания в той войне, что чувствовалась в воздухе… он сломается. Он наденет маску, произнесёт нужные клятвы и погубит свою жизнь, чтобы не разочаровать их и не подвести род.

Он не хотел быть таким, как они. Он хотел любить открыто, громко, без оглядки на условности. Хотел, чтобы его семья (какой бы она ни была в будущем) знала, что он её любит, каждый день и каждую секунду. Но он был Блэк. И эта фамилия была одновременно и щитом, и клеткой. Она обязывала к определённой холодности, к дистанции, к игре в безразличие.

Сириус Блэк всегда хотел иметь такую жену. Не просто супругу, не «партию», а женщину, ради которой он был бы готов сжечь дотла весь мир, не моргнув глазом. Так, как, он был уверен, поступил бы Орион, будь Вальбурга в опасности. Он хотел, чтобы его жена была так же умна, сильна и безжалостно преданна, как Вальбурга, но при этом… чтобы она не скрывала эту заботу. Чтобы её любовь была видимой, тёплой, а не холодной и невидимой броней. Он для себя решил: его будущая леди Блэк должна быть той единственной, ради которой он отступит от любых, даже самых принципиальных, своих убеждений. Ради кого само понятие «принцип» перестанет иметь значение.

Вот только где её найти? В этом болоте напыщенных чистокровных невест, воспитанных только для светских раутов и производства наследников?

Один раз, когда ему было лет пятнадцать, ему приснился странный сон. Тогда он отмахнулся от него, как от чепухи, навеянной слишком поздним ужином и чтением какой-то старой легенды. Но сон отпечатался в сознании  чётко, и время от времени всплывал в памяти, заставляя вздрагивать.

Ему снилось, что он стоит на огромной, абсолютно пустой поляне. Трава была неестественно зелёной, почти флуоресцентной. Небо над головой – кристально чистым, ясным, но… без солнца. Свет был рассеянным, без источника, отчего всё казалось нереальным, как на театральных декорациях.

«Сириус Блэк…»

Голос прозвучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Он был холодным, отдалённым, лишённым интонаций, как гладкий камень.

–Вы кто? – чуть испуганно ответил пятнадцатилетний мальчишка, резко оглядываясь по сторонам, пытаясь найти источник звука. Но на поляне, кроме него, никого не было.

«Можешь не искать меня. Здесь меня нет», – насмешливо, с лёгким металлическим отзвуком ответил голос. «Я с тобой хочу поговорить».

–О чём?– отреагировал Сириус, стараясь звучать так же холодно, но внутри у него всё сжалось.

«Хочу тебе рассказать о том, что в твоей жизни будет женщина. Та, которая спасёт тебя от всего. Та, которая с тобой знакома уже более, чем несколько столетий».

–Какая женщина? Вы про что?– непонимающе, почти с раздражением отозвался Сириус. Это звучало как бред.

«Не так быстро. Всё потом узнаешь, когда придёт время. Единственное, что я тебе скажу сейчас, – это то, что ты поймёшь, кто она, в своё совершеннолетие».

Голос начал слабеть, растворяться в безвоздушном пространстве поляны.

–В смысле? Вы шутите? Зачем она мне? Вы можете объяснить нормально? – Сириус заговорил быстрее, чувствуя, как ускользает нить этого странного диалога.Но голос, игнорируя его вопросы, продолжал, словно зачитывая приговор:

«Она предначертана тебе судьбой. Вы вместе навсегда».

Пауза.

И последние слова, прошедшие сквозь нарастающий шум в ушах.

«Она появится перед тобой ровно в девять вечера… в твоей же одежде».

И Сириус проснулся. Сердце колотилось, как бешеное, а на лбу выступил холодный пот.

Он помнил этот сон. До мельчайших деталей. И сейчас, когда до семнадцатилетия оставались считанные часы, это воспоминание всплыло с новой силой, вызывая не волнение, а глухую, назойливую тревогу.Кто это может быть? Что должно случиться, что какая-то девушка окажется в его одежде? Как это вообще возможно? Вопросов было множество, они роем кружились в голове, а ответов не было вообще. От этого становилось душно и тесно в собственных мыслях.И вот, когда Сириус, сжавшись от внутреннего холода, потянулся уже за четвёртой (или пятой? он сбился) сигаретой, произошло нечто, что выдернуло его из пучины размышлений в реальность резко и грубо.

Из темноты, почти бесшумно, подлетел огромный чёрный ворон. Его серые , как дым, и его, глаза на мгновение встретились с взглядом Сириуса. И прежде чем парень опомнился, птица молниеносным движением клюва выхватила у него из пальцев целую пачку сигарет и, взмахнув мощными крыльями, резко взмыла вверх.

– Эй, куда?! – Сириус вскочил на ноги, его рука инстинктивно потянулась к тому месту, где только что была пачка. – Чёртовы птицы! Откуда вы только появляетесь? – зло выкрикнул он в ночь. – Не чтобы как-то помогать, так отбирать последнее!

В ответ он услышал лишь отдалённое, насмешливое карканье, быстро растворившееся в ночном воздухе. Ворон исчез так же внезапно, как и появился, унеся с собой не только сигареты, но и последние крохи его душевного равновесия.Стоял, сжав кулаки, глядя в темноту, куда скрылась птица. Проклятие застряло у него в горле. Этого ещё не хватало – чтобы какая-то пернатая тварь издевалась над ним в ночь перед днём рождения. Решив, что больше сидеть здесь нет никакого смысла (да и холод пробирал уже сквозь мантию), Сириус резко развернулся и зашагал обратно, к освещённым окнам Хогвартса. Надеясь, что в его комнате осталась ещё одна пачка. Хотя он отчётливо помнил, что взял последнюю. В голове стучало только одно: нужно найти ещё. Сейчас. Потому что иначе эта ночь, полная тревожных предчувствий и дурацких пророческих снов, станет совсем невыносимой.

Особняк Блэков, кабинет  Ориона Блэка, 2 ноября 1976 года...

Кабинет лорда Блэка был таким же мрачным и торжественным, как и остальные комнаты в особняке, но здесь холод величия был смягчён признаками ежедневной работы. На массивном дубовом столе громоздились стопки пергаментов, контрактов, отчётов об инвестициях и деликатных донесений, прибывающих через личных сов. Воздух пах старыми книгами, дорогими чернилами и лёгкой усталостью.

Орион Блэк сидел в своём высоком кожаном кресле, откинув голову на спинку. Его обычно безупречный вид был слегка потрёпан: прядь тёмных волос выбилась из безупречной укладки, а на лице лежала печать утомления. Титул лорда, помимо почёта, возлагал на его плечи груз ответственности за все, даже самые мелкие, дела семьи: от управления древними поместьями и банковскими вкладами до контроля над более теневыми предприятиями и поддержания хрупких политических альянсов. Иногда этот груз становился непосильным.

Дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошла Вальбурга. Она несла два хрустальных бокала с тёмно-рубиновым портвейном. Её походка была бесшумной и грациозной, а лицо, как всегда, являло собой образец сдержанности. Но в глазах, когда они скользнули по усталой фигуре мужа, мелькнула тень заботы, которую она никогда не позволила бы увидеть посторонним.

Не говоря ни слова, она поставила бокалы перед Орионом, а затем, обойдя стол, мягко положила руки ему на плечи. Её пальцы, холодные и сильные, начали разминать напряжённые мышцы.

– Вал, – не открывая глаз, тихо спросил Орион, ощутив её прикосновение. – Ты же уже отправила подарок Сириусу?

– Да, – так же тихо ответила Вальбурга, её голос был ровным и успокаивающим. – Не волнуйся. Грифон доставит его ровно к полуночи. Он всё равно спать не будет, уверена. – В её тоне прозвучала та самая, материнская интуиция, которую она тщательно маскировала под практицизм.

Орион вздохнул, и его плечи под её пальцами слегка расслабились.

– Он всё ещё курит? – спросил он после паузы, и в его голосе не было осуждения, лишь усталая констатация факта и… может, капелька чего-то ещё. Обеспокоенности?

– Да, – ответила Вальбурга просто. – И даже не особенно скрывает это в Хогвартсе. Дома-то понятно – прячется от нас. А там… там ему, видимо, всё равно.

– Ментоловые? – уточнил Орион, и в его вопросе прозвучала какая-то странная, почти ностальгическая нотка.

Вальбурга позволила себе едва заметную усмешку, которую видел только муж, чувствуя её в лёгком движении её рук.

– Да. Такие же, как мои.

Орион наконец открыл глаза и повернул голову, чтобы посмотреть на неё поверх своего плеча. На его строгих чертах появилось выражение, в котором смешались усталая нежность и горьковатая ирония.

– Внешность твоя, – начал он перечислять, и каждый пункт звучал как обвинение в её адрес, но произнесённое с такой теплотой, что обвинение теряло всякий смысл. – Характер твой, бунтарский и упрямый. Сигареты курит такие же, как и ты… – Он покачал головой. – Ничего от меня не взял. Совсем. Ни капли покладистости, ни грамма дипломатической гибкости. Это на сто процентов твой сын.

Вальбурга слушала, не прерывая. Её пальцы на секунду замерли на его плечах, а затем она наклонилась. Её губы, обычно сжатые в тонкую, решительную линию, мягко прикоснулись к его виску в беззвучном, интимном поцелуе. В этом жесте не было страсти. Было принятие. Признание его правоты, его усталости и этой странной, сложной, но абсолютной связи между ними и их непокорным старшим сыном.

– А у Регулуса твои глаза, – тихо добавила она уже себе под нос, глядя куда-то в сторону камина, где пылали изумрудные огни. – И твоя молчаливая преданность. Так что мы квиты.

Орион не ответил. Он просто закрыл глаза снова, позволяя редкому моменту тишины и взаимопонимания согревать его лучше, чем портвейн или огонь в камине. Завтра снова будут бумаги, интриги, холодная война с одними и тайный союз с другими. Но сейчас, в эту ночь перед днём рождения их мальчика, который был таким же неукротимым, как она, они могли позволить себе просто быть. Родителями, которые переживают, любят и знают своих детей лучше, чем те могут себе представить.

Дом Поттеров, столовая, 2 ноября 1976 года....

Вечер в доме Поттеров был куда более светлым и тёплым, чем в особняке Блэков. Аромат жареной курицы с травами и только что испечённого хлеба наполнял просторную, уютную кухню. Юфимия Поттер, сняв фартук, ставила на стол последнее блюдо, а её муж, Флимонт, сидел на своём привычном месте у камина, заканчивая рассказ о последних, довольно скучных новостях из Министерства. Но его внимание было не на словах, а на жене. Он наблюдал за её движениями – обычно такими точными и уверенными, а сейчас – слегка механическими, будто её мысли были где-то далеко.

– Юфи, – мягко окликнул он её, отложив в сторону газету. – О чём ты задумалась? Я же вижу, что ты летаешь где-то, а не здесь, с нашим ужином.

Он встал и подошёл к ней, положив тёплую, широкую ладонь ей на плечо. Юфимия вздрогнула, словно возвращаясь из далёких мыслей , и посмотрела в его карие глаза – такие же, как у их детей, но с мудрыми лучиками у уголков.

– Да не знаю, Флим, – выдохнула она, её голос звучал устало и озабоченно. – Тревожно мне как-то. Необъяснимо. Такое чувство, что… что-то должно вот-вот произойти. Что-то… важное. Или страшное. Не могу понять.

Флимонт не стал отмахиваться от её предчувствия, как мог бы сделать другой. Он знал свою жену: её интуиция была почти магической в своей точности. Вместо этого он просто обнял её, прижав к своей широкой груди, где она могла слышать спокойный ритм его сердца.

– Тише, родная, – прошептал он, гладя её по спине. – Не накручивай себя. Если что-то случится с детьми – а с ними, я уверен, всё в порядке, – мы узнаем сразу. От них самих, от Дамблдора, от наших… друзей. Мы же договорились, что будем начеку.

– Флимонт, я знаю, – она прижалась к нему, ища утешения в его силе. – Просто… на душе неспокойно. Вот и всё.

– Родная, давай сейчас сядем и поужинаем, как нормальные люди, – предложил он, стараясь звучать бодро. – А потом я тебе почитаю. Знаю, что тебя это успокаивает. Что-нибудь лёгкое и дурацкое, про приключения магловских детективов.

Юфимия слабо улыбнулась и кивнула, позволяя ему взять себя за руку и подвести к столу. Пока она накладывала еду, Флимонт решил сменить тему на что-то более конкретное и, возможно, отвлекающее.

– Кстати, тебе Джеймс так и не рассказал, как они собрались поздравлять Сириуса сегодня? – спросил он, разливая вино. – Что там за «сюрприз»? Опять салют над Большим залом, только на этот раз успешный?

– Нет, – Юфимия покачала головой, и её лицо снова стало задумчивым, но уже по другому поводу. – Он только попросил прислать ему несколько вещей: свою новую фотокамеру, немного… грохочущих конфетти, на всякий случай, сказал, торт и денег. Совсем немного, – добавила она, видя, как брови мужа поползли вверх. – Но просил именно одолжить , а не просто разрешить взять. Странно.

– Ух, – Флимонт усмехнулся. – Надеюсь, после их «поздравления» нам не придёт срочное письмо от Макгонагалл об исключении Джеймса и Клементины из Хогвартса. Хотя бы до Рождества.

– Может, только Джеймса? – с лёгкой надеждой уточнил Флимонт, но тут же увидел ответ в глазах жены. – Нет?

– Она тоже будет, – с лёгкой, горьковатой усмешкой проговорила Юфимия. – Знаю своего сына. Он её либо затащит силой, либо… что более вероятно, подкупит. Кстати, насчёт денег. Он не просто попросил. Он именно одолжил. Подчеркнул это. А ты сам знаешь, что он, как и ты, любит баловать нашу Клему всякими безделушками. Особенно, если ему что-то от неё нужно.

Флимонт нахмурился, отложив вилку.

– А почему он не у меня одолжил? – это был, кажется, единственный вопрос, который его сейчас искренне волновал. – Я же ему говорил, что если что – всегда готов помочь, не стесняйся…

– Флимонт, – мягко, но твёрдо перебила его Юфимия. – Если он одолжил у меня небольшую сумму, значит, к тебе он пойдёт с другой просьбой. Более… весомой. Ты же его знаешь. Сначала проверяет воду на мелководье, а потом уже ныряет на глубину.

Осознание медленно осеняло Флимонта. Он откинулся на спинку стула, и по его лицу расползлась широкая, понимающая улыбка.

– Тогда… думаю, запрос у нашей доченьки очень высокий. И редкий. Не просто золотая цепочка , а что-то серьёзное. Что ж, молодец, – он даже в голосе зазвучала гордость за сына. – Умеет договариваться.

– Ну, кто-то же её разбаловал, – улыбнулась в ответ Юфимия, но в её глазах светилась нежность. – И балует до сих пор.

– А вот это и правильно.– с жаром воскликнул Флимонт. – Чтобы её будущий муж знал цену. Чтобы понимал, какого уровня подарки и отношение она заслуживает. Чтобы даже не думал, что можно прийти с пустыми руками и глупой улыбкой!

Юфимия рассмеялась, и этот звук наконец-то прогнал остатки тревоги, витавшей в воздухе.

– Вы с Джеймсом такую планку задрали, что думаю, её будущему мужу ой как нелегко будет, – сказала она, качая головой.

Флимонт лишь улыбнулся ещё шире, самодовольно. И тут же, глядя на смеющуюся жену, решил про себя: завтра обязательно нужно побаловать и её. Найти что-то особенное, что заставит её глаза засиять вот так же, как сейчас. Чтобы эта тёплая, семейная улыбка снова вернулась на её лицо и оставалась там как можно дольше. В мире, который становился всё мрачнее, такие моменты были их самым ценным сокровищем.

Комната 303, женское общежитие Гриффиндора. 2 ноября 1976 года...

В комнате пахло пудрой, духами, сушёными травами и теперь – тонкой, едкой струйкой табачного дыма. Клементина Поттер, скинув мантию и переобувшись в мягкие  тапочки, плюхнулась на свою кровать с таким видом, будто завершила многочасовую битву, а не простой разговор с братом. Она закинула руки за голову и уставилась в полог с балдахином.

– Лили, теперь я с нетерпением жду, как мы будем поздравлять этого… рыцаря без доспеха и меча. Только с дурным характером и пачкой сигарет, – процедила она, и в её голосе сквозь показное безразличие пробивалась лёгкая, уставшая досада.

Лили Эванс, сидевшая за своим столом и вроде бы проверявшая домашнее задание по зельям, усмехнулась, не отрываясь от пергамента. Но уголки её губ дрогнули.

– Джеймс всё-таки уговорил тебя? – спросила она, и в её тоне звучало не столько удивление, сколько уважение к его настойчивости. – Недооценила я его. Думала, после вчерашнего ты будешь против.

Клементина изогнула бровь, приподнявшись на локте.

– Что? Он тебе хвастался своим гениальным планом? – Она потянулась к тумбочке, выдвинула ящик и без тени смущения достала оттуда пачку сигарет и зажигалку. Обстановка позволяла – Алиса, единственная, кто могла бы начать читать лекцию о вреде, отсутствовала.

– Ага, – кивнула Лили, наконец отложив перо. Она повернулась на стуле, обхватив колени. – Буквально час назад, на лету,поделился своей «гениальной» идеей, как же уговорить его замечательную сестру на авантюру. – Она закатила глаза, но в её улыбке не было злости. – Он таким… воодушевлённым был. И таким уверенным, что ты согласишься. Глаза так и горели, будто он только что придумал, как победить Слизерин , а не как подкупить родную сестру.

Клементина закурила, сделала первую затяжку и, ловко взмахнув палочкой, приоткрыла окно. Прохладный ночной воздух потянулся в комнату, унося дым. Она наблюдала за Лили – за тем, как та говорила о Джеймсе. За тем лёгким румянцем, что появлялся на её щеках, за той странной мягкостью в зелёных глазах, которая исчезала, едва она это осознавала.

– Лилз, – позвала её Клементина тихо. Она выдохнула дым колечком и пристально посмотрела на подругу. – Признай. Хотя бы мне. Что он тебе тоже симпатичен. Не как заклятый враг, а как… парень.

Лили мгновенно нахмурилась, и её поза стала защитной.

– Нет, нет, – зачастила она, качая головой. – Ни капли. Ты же сама знаешь, какой он… наглый, самоуверенный, вечно лезущий на рожон…

– Я же вижу это, – спокойно перебила её Клементина. Её голос был не обвиняющим, а констатирующим. – Вижу, как ты на него смотришь, когда он не видит. Как реагируешь на его выходки не только гневом. Только вот не могу понять… – она сделала ещё одну затяжку, её взгляд стал аналитическим, – почему, если у вас всё взаимно, а я почти уверена, что так, ты его так яростно отталкиваешь? Поделишься? Может, я смогу помочь. Или хотя бы понять.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом занавески у окна. Лили перестала качать головой. Она сидела, уставившись в пол, её пальцы теребили край мантии. Румянец на её щеках не спал, а стал ещё ярче, но теперь он был окрашен не только смущением, а какой-то внутренней, глубокой борьбой. Когда она наконец заговорила, её голос прозвучал тихо, сдавленно, полный невысказанных сомнений и страхов.

– Клема… – она тяжело сглотнула. – Тут всё сложно.

И, не в силах выдержать пристальный, понимающий взгляд подруги, она отвернула лицо, устремив его в сторону тлеющих углей камина, словно в их потухающем тепле можно было найти ответы, которые она боялась произнести вслух.

– Что сложного, Лилиз? – возмутилась Клементина, её спокойствие сменилось искренним, почти братским раздражением. Она привстала на кровати, жестикулируя сигаретой. – Ты – девушка. Он – парень. Вы нравитесь друг другу – это видно даже тому ворону, что у меня сигареты ворует. Он готов ради тебя на всё, даже на моё вечное ворчание. А ты… вот так вот. – Она махнула рукой в её сторону. – И ты знаешь, что я говорю так не потому, что он мой брат. Если бы я защищала его просто как брата, я бы ни одного доброго слова про его методы не сказала. Но я говорю про факты.

– Клема… – Лили повернулась к подруге лицом, и Клементина замерла. В зелёных, всегда таких ясных и решительных глазах Лили стояли слёзы. Они не катились, а просто блестели, делая взгляд беззащитным и потерянным. – Я не могу, – прошептала Лили, и её голос предательски задрожал. – Не могу просто… – И тут слёзы перестали слушаться. Они хлынули по её щекам молча, но обильно, смывая весь её привычный стойкий фасад.

– Так, – коротко сказала Клементина. Вся её раздражённость мгновенно испарилась. Она резко поднесла сигарету ко рту, сделала последнюю глубокую затяжку и, не глядя, швырнула окурок в открытое окно. Затем она подошла к кровати Лили и села рядом, не обнимая, но всем своим видом показывая, что никуда не денется. – Почему не можешь? Говори. Без этих дурацких экивоков.

– Ну, понимаешь… – Лили снова запнулась, пытаясь собрать мысли в кучу сквозь водопад эмоций. – По статусу не могу. Вы… вы все – чистокровные. Вы и так слишком много для меня делаете. Для обычной… грязнокровки. – Она выпалила это слово с такой ненавистью к самой себе, что Клементина вздрогнула. – А что будет, если об этом узнают все? Если мы… если он… Начнут травить его. Гнобить. «Поттер опустился до магглорожденной». Его семью, тебя… Я не могу быть причиной этого!

Она тараторила, а Клементина сидела, слушая этот бред, и чувствовала, как внутри у неё что-то холодное и тяжёлое сменяется белой, чистой яростью.

– Стоп, – перебила она её резко, но негромко. – Я сейчас просто оглушу тебя подушкой и сброшу с этого окна, чтобы ты протрезвела. Ты извини, какого Мерлина ты несёшь? Вообще, крыша поехала?

Лили замолчала, шмыгая носом и глядя на неё широкими, мокрыми глазами.

– То есть, – продолжала Клементина, её слова были отточенными и острыми, как лезвия, – мы с тобой столько лет дружим. Я ни разу, НИ РАЗУ, даже намёком не заикнулась про «чистоту крови». Джеймс, этот идиот, несмотря ни на что, всегда был рядом. Даже когда ты его пинала и обливала презрением. И ты сейчас говоришь такое? Покажи мне, с какого дерева ты упала, я прикажу его срубить и сжечь.

Она взяла её за подбородок, заставив посмотреть на себя.

– Лили. Ты знаешь, что нам на это ВСЁ РАВНО. Пусть кто угодно что угодно говорит. Хотя нет, – её глаза сузились, и в них вспыхнул тот самый, опасный блеск, который видели лишь враги Поттеров, – теперь уж точно. Если я услышу что-то подобное в твою сторону, они обычными пинками и словами не отделаются. Это я тебе как Клементина Поттер обещаю.

– Клеми… – всхлипнула Лили, но новые слёзы были уже от облегчения, от того, что кто-то наконец разбивает её страхи с такой прямолинейной силой.

– Тише, – скомандовала Клементина, но её голос стал чуть мягче. Она, переступив через своё обычное отвращение к сентиментальным жестам, всё-таки взяла Лили за руку. Её пальцы были прохладными, но хватка – твёрдой. – Ты знаешь, что мягко говорить я не умею. Но хочу, чтобы ты поняла одну, единственную вещь. Мне и Джеймсу НАПЛЕВАТЬ на твою кровь. Я с тобой дружу, потому что ты – интересный, умный, упрямый и чертовски хороший человек. У нас тандем, можно сказать, ангела и демона. А Джеймсу ты нравишься просто такая, какая есть. Со всеми твоими принципами, огненным темпераментом и этим дурацким чувством долга. – Она сделала паузу. – Я сама не верю, что это говорю, потому что обычно, как ты знаешь, в эти дела не лезу. Но прошу. Дай ему шанс. Дай… себе шанс почувствовать себя любимой. Просто так. Без условий.

– Клема… а что будут говорить другие? – голос Эванс всё ещё дрожал, но теперь в нём был не страх, а потребность в окончательном заверении.

– Плевать на всех, – отрезала Клементина. Её тон не оставлял места для дискуссий. – Пусть говорят. Но только потом они встретятся со злостью Поттеров. И ты, как никто другой, знаешь, что в гневе мы с братом… страшны. Так что давай, успокаивайся. А потом иди и давай шанс моему брату-остолопу. Он хоть и дуралей беспросветный, но… он это заслужил.

На лице Лили, наконец, сквозь слёзы и разводы от туши, пробилась слабая, но настоящая улыбка.

– Вот, как у тебя всегда так получается? – прошептала она, качая головой.

– Талант, – также усмехнувшись, ответила Клементина, и в её глазах на секунду вспыхнула искорка привычного сарказма. – Так что давай, прибирай сопли. И расскажи наконец, как мы этого идиота будем поздравлять. Я уже имею в виду Блэка, а не Джеймса.

– Да, поняла я, – вытирая дорожки от слёз тыльной стороной ладони, сказала Лили. Её голос стал твёрже, а в глазах появилась знакомая решимость. – Ну, вообще…

Пока в их комнате Лили, наконец успокоившись, подробно излагала Клементине план полуночного сюрприза для Сириуса (с обязательными уточнениями, кто где будет стоять, кто что крикнет и какой именно торт Питер должен пронести, не уронив), другие две обитательницы их комнаты находились далеко от этих секретных совещаний.

Марлин Маккиннон и Алиса Стоун сидели в уютном уголке гостиной Гриффиндора, за небольшим столиком, заваленным картами. Их противниками были братья Пруэтты – Фабиан и Гидеон. Игра была не на деньги, а просто для развлечения, но азарт от этого никуда не девался. Особенно когда в игру вступали близнецы, чья репутация отъявленных мошенников и блефующих мастеров была легендарной на всём факультете.

Игра шла своим чередом, пока Фабиан не решил, что удача сегодня недостаточно к нему благосклонна. Его рука, быстрая и ловкая, совершила едва заметное движение – одна карта с края колоды будто бы случайно скользнула под его рукав. Почти идеально. Почти.

– Слыш, ты, один из лорцов! – резко проговорила Марлин, её голос, обычно громкий и весёлый, сейчас звучал как щелчок хлыста. Она не сводила пристального взгляда с пальцев Фабиана. – А ну-ка, назад карту положи! Я всё видела.

Фабиан застыл с наигранно-невинным выражением лица, но в его глазах мелькнула досада. Гидеон, сидевший напротив, лишь усмехнулся, откидываясь на спинку стула. Он наслаждался зрелищем.

– Да, братишка, сдаёшь позиции, – с фальшивым сожалением протянул он, а затем похлопал Фабиана по плечу. – Палишься на ровном месте.

– Ты тоже не зазнавайся, – холодно парировала Алиса, её  глаза, обычно такие живые, сейчас сузились и стали похожи на глаза хищной кошки, выслеживающей добычу. Она смотрела прямо на Гидеона, и её взгляд был не менее пристальным, чем у Марлин. – Я тоже видела, как ты скидываешь лишнее уже третью игру подряд. Но промолчала. Хотела посмотреть, сколько в тебе наглости. Оказалось – бездонный колодец.

Гидеон не смутился. Напротив, его улыбка стала ещё шире и наглее. Он пожал плечами, изображая невозмутимость заправского шулера.

– Не пойман – не вор, золотце, – проворковал он. – Надо было сразу говорить, а сейчас твои обвинения не имеют никаких доказательств, кроме твоих прекрасных, но, увы, голословных глаз. – Он подмигнул ей, явно получая удовольствие от её возмущения.

– Хитрые гавнюки, – с неподдельным отвращением проговорила Марлин. Она с силой швырнула свой веер карт на стол, и те разлетелись во все стороны. – Я больше с вами играть не буду. Слава Мерлину, не на деньги играем, а то осталась бы без галлеонов.

– Ух, если бы играли на деньги, мы бы позвали Джеймса, – с ностальгической усмешкой сказал Фабиан, собирая разбросанные карты. – Он тот ещё картёжник. И мухлюет так искренне, что ему самому веришь.

– А мы тогда позвали бы Клементину, – парировала Алиса, складывая руки на груди. Её тон был ровным, но в нём прозвучал вызов.

Фабиан поднял бровь, явно заинтригованный.

– А что она? Она же не сильно увлекается картами. Или я чего-то не знаю?

Марлин фыркнула, качая головой, будто объясняла что-то очень простое очень тупому человеку.

– Да, смышлёный ты только в картах, Пруэтт. Поясняю для тупней , – она наклонилась через стол, понизив голос до конспиративного шёпота, который, впрочем, слышали все вокруг. – Если придёт наша «чудесная», то она заметит мухлёж  брата на раз-два. И не даст победить ему такими способами. Да и тебе, кстати, тоже.

– Почему это? – уже защищая свою честь, вступил Гидеон, но в его глазах промелькнуло любопытство.

– Потому что, – торжествующе закончила Марлин, – они читают друг друга, как открытые книги. Она видит все его мелкие движения, все эти микро-выражения на лице, когда он блефует или пытается сжульничать. И он, кстати, её тоже. Они как два зеркала, отражающие все хитрости друг друга. Так что ваше жульё перед ней – как детский лепет. Она вас раскусит быстрее, чем ты успеешь сказать «не пойман – не вор».

– Чем вы тут маетесь? – раздался усталый, но с привычной ноткой насмешки голос. В арку, ведущую в уютный уголок гостиной, заглянул Сириус Блэк. Он стоял, опершись о косяк, и его взгляд скользнул по разбросанным картам, недовольному лицу Марлин и самодовольным улыбкам близнецов. – Картишки? Интересно. Денег проиграть негде или просто душа требует мелкого жульничества?

– О, блудный сын вернулся! – с притворной радостью воскликнул Гидеон, широко улыбаясь. Он явно рад был любой возможности сменить тему после провала с картами. – Нагулялся у озера? Как погодка? Не замёрз, надеюсь? – Он говорил с преувеличенной заботой, от которой у Сириуса скривился рот.

– И тебе привет, хороший мой, – парировал Сириус, его серые глаза блеснули холодным огоньком. – Если интересуешься погодой для того, чтобы позвать свою ненаглядную на романтическую прогулку под луной, то сейчас самое время. Как раз прохладно, туманно и очень… поэтично. Идеально, чтобы спрятать смущённый взгляд.

Гидеон, пойманный на намёке, который все в их компании уже прекрасно понимали, лишь сдавленно вздохнул и отвёл взгляд, разглядывая потолок. Алиса, сидевшая напротив, почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец, и сделала вид, что очень увлечена порядком карт у себя на руках, которого уже не было.

– Ладно, вижу, вы тут все не настроены на интеллектуальный диалог, – с театральной обидой в голосе заключил Сириус, махнув рукой. – Пойду тогда выносить мозг моему любимому Поттеру. Хоть кто-то оценит моё общество.

Он повернулся и, засунув руки в карманы, направился к лестнице, ведущей в спальни. Его голос, громкий и нарочито скучающий, прогремел под сводами гостиной:

– Сохатый ! Ты где, мой сладкий ?!

И с этими словами он скрылся в тёмном проёме коридора, оставив за собой шлейф нарушенного спокойствия и лёгкого, но ощутимого напряжения. Марлин и Алиса переглянулись. Присутствие Сириуса, даже такое мимолётное, всегда вносило свою, особую энергию – смесь опасности, скуки и необъяснимого магнетизма. А близнецы лишь усмехнулись: шоу продолжалось, и главный актёр, сам того не подозревая, направлялся прямиком в центр готовящегося для него сюрприза.

Комната 404, башня Гриффиндора. 23:50...

Тишина в комнате была абсолютной, нарушаемой лишь мерным, чуть храпящим дыханием Питера и ровным дыханием Джеймса, который лежал, укрывшись с головой одеялом, делая вид, что спит. Ремус, конечно, отсутствовал – его уже должны были сопроводить в безопасное место к полнолунию.

Сириус Блэк не спал. Он сидел на своём привычном месте – широком каменном подоконнике, поджав ноги, спиной к стеклу, и смотрел не в комнату, а в ночь. В тёмное, бархатное небо, усеянное россыпью холодных бриллиантов. Звёзды сияли с той ледяной, безразличной красотой, которая всегда его завораживала. Среди них где-то там была и «его» звезда – Сириус, Пёс. Ярчайшая в ночном небе.

Он пришёл сюда, чтобы поговорить. Просто так. О чём угодно. О безумном дне рождения, о том, как странно становиться взрослым, о той тягостной тревоге, что грызла его изнутри. Но его аудитория либо спала, либо отсутствовала по более веским причинам. Так что он остался наедине с собой и со звёздами.

Он не курил. Впервые за долгое время даже не тянулся к пачке. Сигареты сейчас казались ему бесполезными – они не могли заполнить ту пустоту сомнений и ожидания, что разверзлась внутри. В голове крутилась карусель мыслей, каждая тяжелее предыдущей. Совершеннолетие. Формальный рубеж, за которым его могут начать воспринимать всерьёз. Или, что более вероятно в его кругу, – как готовый актив для заключения династического брака. Возможная помолвка. Сама мысль заставляла его сжимать челюсть. И, словно вишенка на этом неаппетитном торте из взросления, – та самая девушка. Призрак из сна, голос в пустоте, который обещал, что сегодня, в его день, она откроется ему. «Она появится перед тобой ровно в девять вечера в твоей же одежде». Что за бред? Как это вообще возможно? Но сон был слишком ясен, чтобы быть просто игрой воображения.

Всё это было сложно, запутанно, как паутина. Но Сириус, как ни парадоксально, любил задачки со звёздочкой. Те, что не решались в лоб, требовали смекалки, терпения и иногда – прыжка в неизвестность. И он решил ждать. Ждать положенного времени (хотя какое ещё «положенное время», кроме полуночи, может быть у дня рождения?). И сам для себя решил: если это правда, если голос во сне не врал, то он это почувствует. Некий толчок, прилив, узнавание – что-то необъяснимое, но неоспоримое.

Его взгляд скользнул к часам на каминной полке. 23:59.

Пришло время ритуала. С того самого детского дня рождения, который он помнил смутно, он каждый год, ровно в полночь 3 ноября, находил на небе свою звезду и загадывал желание. Глупо? Возможно. Но это была его маленькая, личная магия. Магия веры в то, что хоть что-то во вселенной может слушать его просьбы.

Он прильнул лицом к холодному стеклу, глаза привычно выхватывали знакомые созвездия. И вот она – Сириус. Невероятно яркая, мерцающая холодным голубым светом, будто подмигивая ему с расстояния в световые годы.

Он приготовился. И… обомлел.

В голове была пустота. Полная, оглушительная. Впервые за всю жизнь у него не было готового желания. Ни дерзкой просьбы о новых приключениях, ни мольбы о вечной дружбе с Джеймсом, ни даже обычного подросткового «хочу новую метлу». Всё, что его занимало сейчас, было слишком сложным, слишком запутанным, чтобы втиснуть в простую формулу желания. Судьба? Брак? Война? Призрачная незнакомка в его одежде?

Секундная стрелка приближалась к двенадцати. Времени на раздумья не было.

Он закрыл глаза на мгновение, а затем, открыв их, снова посмотрел на свою звезду. И прошептал так тихо, что даже сам себя едва услышал:

– Пусть всё будет хорошо.

Просто. Без затей. Без конкретики. Самое простое и самое нужное желание в мире. Особенно в такое неспокойное время, когда где-то там, в темноте, набирали обороты Пожиратели смерти, и в их рядах уже блистала безумием его. сестрица, Беллатриса. Когда мир трещал по швам, а он стоял на пороге взрослой жизни, не зная, что она ему принесёт.

С последним ударом курантов где-то в глубинах замка, доносящимся сюда приглушённым эхом, его желание растворилось в ночи, унесённое к звезде. Сириус откинулся от окна, чувствуя странную смесь облегчения и опустошённости. Ритуал был завершён. Теперь оставалось только ждать, что принесёт этот новый, семнадцатый год. И появится ли та девушка. И если да – то кто она?

И вот Сириус, всё ещё оторвавшись от окна, закрыл глаза на секунду, давая отзвучать в душе собственному простому желанию. А когда открыл их снова — перед ним была полная темнота. Не просто ночь за окном, а густая, бархатная, абсолютная чернота, будто его лишили зрения. Он инстинктивно потер глаза ладонями, но это не помогло. Паника, острая и холодная, схватила его за горло. «Слепым, что ли, мне суждено стать? В день рождения?» — пронеслось в голове со скоростью молнии.

Но прежде чем ужас успел полностью овладеть им, раздался громкий, оглушительный ХЛОПОК!

И яркий свет,тёплый такой, вспыхнул прямо перед его лицом. И в этом свете он увидел их. Всю свою ораву. Джеймс с дурацкой бумажной шляпой на голове, сияющий, как само солнце. Питер, робко улыбающийся с краю. Лили, Алиса, Марлин — все с улыбками. Близнецы Пруэтты с двумя бутылками чего-то шипучего. И даже... Клементина. Она стояла чуть в стороне, с обычным своим слегка отстранённым видом, но в её руках дымилась зажигалка, которой она только что подожгла последнюю свечу на огромном, слегка кривом торте, который держал Джеймс.

— БЛОХАСТЫЙ, С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — завопил Джеймс, его голос перекрыл все возможные звуки, и торт чуть не полетел на пол.

— С днём рождения! — дружно, смеясь и перебивая друг друга, подхватили все остальные.

Сириус замер, его глаза, ещё не привыкшие к свету, широко распахнулись. Паника сменилась шоком, а затем волной такого чистого, детского удивления и радости, что он на секунду потерял дар речи.

И тут, через общий гвалт, прозвучал её голос. Ровный, чуть хрипловатый от дыма, с той самой, знакомой ему до зубной боли язвительностью, но сегодня в ней почему-то не было злости.

— Желаю тебе не умереть от передоза никотина до конца учебного года, — сказала Клементина, и уголок её губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — А там, глядишь, и привычка сама отвалится.

Сириус фыркнул, и его собственный рот растянулся в широкую, неподдельную ухмылку. Пока все друзья, толкаясь и перебивая, по очереди выпаливали свои поздравления — от душевных до откровенно идиотских — он просто стоял и впитывал этот шум, этот свет, это тепло.

И тут в окно раздался чёткий, настойчивый стук.

Все затихли. Сириус обернулся. На каменном карнизе за стеклом сидел величественный семейный филин Блэков, снежно-белый, с глазами-янтарями. В его клюве был зажат толстый конверт из плотного пергамента с сургучной печатью тёмно-зелёного воска — герб Блэков.

— Так, погодите, народ, — проговорил Сириус, делая вид, что это сущая ерунда. — Сейчас надо принять подарок от моих горячо любимых родителей. Иначе матушка обидится, а её обижать — себе дороже.

Он подошёл к окну, отщёлкнул задвижку и распахнул створку. Ночной холод ворвался в комнату. Взяв конверт, он перед этим машинально, почти нежно, провёл пальцем по гладкому клюву птицы.

— Всё, можешь лететь. Спасибо.

Птица мотнула головой, будто кивая, и беззвучно растворился в ночи, как призрак.

Сириус вернулся в круг света, но конверт в его руке внезапно показался неподъёмно тяжёлым. Он не спешил его вскрывать. Там могло быть что угодно. От банальной открытки с гинеями до… того самого известия. О помолвке. О выбранной для него «партии». Мысль заставила его сердце болезненно сжаться, смазав всю радость от сюрприза. Сириус очень разволновался.

«Нет, — решил он про себя, сжимая конверт так, что бумага хрустнула. — Не сейчас. Не перед всеми.»

Он бросил его не глядя на свой прикроватный столик, где тот упал с мягким глухим стуком, и снова повернулся к друзьям, натягивая на лицо привычную маску беспечного веселья.

— Ну так что? Где этот торт, который вы, наверное, сами и съели половину, пока готовились? — провозгласил он, и его голос снова зазвучал уверенно, хотя внутри всё еще колотилось. — И кто там обещал «чего покрепче»? Давайте, я уже совершеннолетний, мне можно всё!

Он снова погрузился в шум, смех и свет, отодвигая тёмный, запечатанный конверт в самый дальний угол сознания. Пусть подождёт. Сейчас его мир ограничивался этой комнатой, этими лицами и этим дурацким, сладким тортом. Всё остальное — потом.

Утро 3 ноября 1976 года, комната 303...

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, разрезал комнату. Алиса Стоун, уже полностью одетая и собранная, стояла над кроватью Марлин Маккиннон и трясла её за плечо.

– Марлин, подъём! Ты же обещала со мной пойти! Просыпайся же!

Но Марлин, зарывшись лицом в подушку и укутавшись в одеяло с головой, лишь невнятно замычала в ответ. Она была непробиваема, как крепость. Алиса вздохнула, её зелёные глаза с мольбой обратились к остальным обитательницам комнаты.

Помочь решила Клементина Поттер. Она сидела за своим туалетным столиком, спокойно подводя глаза чёрной подводкой. Не отрываясь от своего отражения в зеркале, она произнесла ровным тоном:

– Маккинон. Если ты сейчас же не поднимешь свою ленивую пятую точку, я выкурю ровно половину твоей заначки сигарет, которые ты так тщательно прячешь под матрасом. А вторую половину… аккуратно выкину в окно. Прямо в Чёрное озеро. На корм гигантскому кальмару.

В кровати Марлин что-то крякнуло. Через секунду из-под одеяла медленно, как перископ, показался один палец, указывающий в потолок.

– Не-а, «чудесная», – прозвучал сдавленный, сонный голос. – Ты мои сигареты курить не будешь. У тебя свой вкус, а у меня свой. Это святое.

Уголок губ Клементины дрогнул.

– Но о том, что я не могу их выкинуть, – ты ничего не сказала, – парировала она, наконец закончив с одним глазом и принимаясь за второй. – Так что вставай. Пока я добрая.

– Ты изверг, – простонала Марлин, но в её голосе уже пробивалась тень осознания, что сопротивление бесполезно.

– Неправда, – возразила Клементина, откладывая кисть. – Я просто реалист. Ты никак не можешь встать, а это уже не мои проблемы. А так я, в общем-то, душка. Правда же, Лили?

Она повернулась к Лили Эванс, которая уже как минут десять стояла у двери в полной готовности, переминаясь с ноги на ногу. Лили, поймав её взгляд, сладко улыбнулась, но в её зелёных глазах блеснула сталь.

– Да, Клема просто ангел во плоти, – согласилась она слишком бодрым тоном. – И если этот ангел будет также медленно собираться, как в последние пять минут, я ему нимб над головой собью чем-нибудь тяжёлым. Например, учебником по истории магии.

– Вот, видишь, Марлин? – торжествующе произнесла Клементина, вставая и снимая шелковый халат. – Так что вставай. Пока Алиса не позвала сюда своего… – она сделала многозначительную паузу, – друга. Который, я уверена, поможет ей тебя поднять. И, судя по его силе , сделает это с большим энтузиазмом.

Последнее слово она произнесла с таким намёком, что даже полусонная Марлин, кажется, поняла. Алиса залилась ярким румянцем и фыркнула: «Клем!»

С горем пополам Марлин наконец поднялась, и Алиса победно захлопала в ладоши, словно только что приручила очень ленивого, но милого зверя. Пока те две продолжали утренние сборы, Лили и Клементина выскользнули из комнаты и направились в Большой зал на завтрак.

Они уже проходили последний, самый длинный коридор перед главной лестницей, когда за спиной Клементины раздался голос:

– Клементина! Здравствуй.

Голос был знакомым, но его появление здесь и сейчас было неожиданным. Клементина обернулась. Перед ней стоял Эван Розье. Он был одет безупречно, как и всегда, а на его губах играла та самая, учтивая, но лишённая настоящего тепла улыбка, которую носят многие чистокровные юноши его круга.

– И тебе здравствуй, Эван, – ровным, безразличным тоном ответила Клементина. Она не остановилась, лишь замедлила шаг. – Что-то хотел?

– Мне нужно с тобой поговорить. Наедине, – произнёс он, и его взгляд скользнул на Лили, стоявшую рядом и с интересом наблюдающую за сценой. В этом взгляде был намёк: «Отправь свою магглорожденную подружку по делам».

Клементина поняла этот намёк сразу. Её лицо осталось каменным, но в карих глазах вспыхнула холодная искорка.

– Говори здесь, – отрезала она. – А если нет, то это не так уж и важно. – Она не стала ждать его ответа. Вместо этого схватила Лили под руку и, резко развернувшись, ушла прочь чётким, быстрым шагом, оставив Эвана Розье с открытым ртом и невысказанной просьбой.

Когда они уже вошли под высокие своды Большого зала, наполненного утренним гомоном и запахом кофе и бекона, Лили не удержалась:

– Клем, а вдруг и вправду что-то важное? А ты вот так просто…

– Лилз, – перебила её Клементина, ведя её к столу Гриффиндора. – Если бы это было действительно важно – дело семьи, экстренное сообщение, что угодно – ему было бы плевать, кто рядом. Он бы выпалил это сразу. А этот взгляд «наедине»… это значит, он хотел сказать что-то такое, что неудобно при свидетелях. – Она кивнула в сторону Лили. – Так что забудь. Если что – подойдёт ещё раз. А мне до него и его секретных разговоров дела нет.

Она села на своё привычное место за длинным столом. Мародёров ещё не было – и причина была очевидна. После полуночных поздравлений, которые явно затянулись далеко за положенное, они вряд ли видели свои кровати раньше трёх часов ночи. Скорее всего, они до сих пор валялись без сил или тихо страдали от последствий праздника в своей комнате.

Большой зал гудел, как улей. И Клементина быстро заметила любопытную деталь. Многие студенты, заходя в зал, начинали оглядываться, явно кого-то ища. Судя по шепоткам и украдкой брошенным взглядам в сторону пустого стола Гриффиндора, все знали, чей сегодня день рождения. И, видимо, решили, что обязаны поздравить Сириуса Блэка лично, прямо за завтраком.

Но особенно её забавили фанатки. Девочки, которые входили в зал с деланно-небрежным видом, но их глаза сразу же начинали метаться по залу в поисках знакомой высокой фигуры с тёмными волосами. Увидев за столом Гриффиндора лишь Лили и Клементину, их лица слегка падали. Они проходили на свои места, но продолжали воровато поглядывать на дверь, явно надеясь, что именинник вот-вот явится во всей своей утренней (или, скорее, послепраздничной) красе.

Клементина, намазывая масло на тост, позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку. Какая-то часть её находила это зрелище откровенно смешным. Другая часть – слегка раздражалась от такого внимания к Блэку. Но в целом, это было просто ещё одним штрихом к портрету того безумного мира, в котором они жили, где день рождения школьника мог вызвать такой ажиотаж. Она пила кофе и наблюдала за этим немым спектаклем ожидания, пока настоящий виновник торжества, вероятно, пытался отлепить лицо от подушки в четырёхстах метрах выше.

И вот две гриффиндорки практически закончили свой завтрак, когда к их столу подошла Катерина Хельс – шестикурсница с Пуффендуя. Сегодня девушка буквально светилась. Её волосы, которые Клементина ещё в начале года заметила как отчаянно перекрашенные в чёрный (от природы пуффендуйка была блондинкой, и причина такой резкой смены имиджа оставалась загадкой для всех), были закручены в аккуратные, блестящие локоны. Одета она была в нарядное чёрное мини-платье с игривыми рукавами-фонариками. Клементина отметила про себя, что у неё в шкафу висит очень похожее. И мысленно решила, что наденет его сегодня на вечеринку в честь именинника. Не из солидарности, а просто потому, что оно чертовски ей шло.

– Привет, девочки, – заговорила Катерина, её голос звучал мелодично и немного нервно. – А вы не знаете, где Сириус?

– Привет, нет, – добродушно, но без особых подробностей ответила Лили, вежливо улыбаясь.

Катерина кивнула, но её взгляд упёрся в Клементину, которая демонстративно доедала последний кусок тоста.

– А ты, Клема? – обратилась она напрямую к Поттер.

Клементина медленно подняла глаза. Её лицо было бесстрастным, но в карих глазах вспыхнула мгновенная, холодная искра.

– Во-первых, – произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово, – никогда не называй меня так. Ты мне никто, чтобы как-то особенно сокращать моё имя. Во-вторых, я не слежу за этим отпрыском по пятам, так что не трать своё время. И моё – тем более. – Она закончила фразу, отодвинув тарелку и сделав отмахивающий жест рукой, недвусмысленно говорящий: «Беседа окончена, можешь идти».

Катерина стушевалась. Её уверенный вид растаял, как дым.

– Прости, если я тебя обидела, я не специально, – залепетала она, краснея. – Просто слышала, как твои друзья тебя так называют…

– Вот именно, – холодно перебила её Клементина. – Друзья, и то не все. Так что впредь лучше не обращайся ко мне таким способом. Для тебя я – Кле-мен-ти-на. – Она намеренно произнесла своё имя по слогам, медленно и весомо, как читают приговор, и затем окончательно отвернулась, всем видом показывая полную потерю интереса.

– Ещё раз извини, – уже совсем сникнув, пробормотала Катерина и поспешила ретироваться.

В наступившей тишине Клементина почувствовала на себе вопросительный взгляд Лили. Не дожидаясь, пока та что-то скажет, она опередила её:

– И не надо мне говорить, что я была с ней груба. Ты сама прекрасно знаешь, как я отношусь к сокращению своего имени. – Её тон не оставлял места для дискуссии. – Всё. Тему закрыли. Ты закончила? Пошли, тут уже душно.

Она встала, не глядя на Лили, и направилась к выходу из зала, оставляя за собой лёгкий шлейф недоумения от окружающих и твёрдую уверенность в том, что её границы должны быть очевидны для всех. Особенно для тех, кто пытается приблизиться, не имея на то права.

Вечер 3 ноября 1976 года, комната «Там и Сям»...

Комната, известная среди старшекурсников как «Там и Сям» – секретное помещение, которое мародёры открыли ещё на третьем курсе и с тех пор использовали для своих самых отчаянных собраний, – сегодня была почти неузнаваема. Украшения висели не кое-как, а с определённым, пусть и бесшабашным, шиком. Это была заслуга девичьей части их компании. Лили и Алиса отвечали за цветовую гамму (малиновые и золотые драпировки, конечно), Марлин – за «атмосферу» (что вылилось в несколько подозрительно мерцающих светильников и гирлянды, которые пели тихую, блюзовую мелодию, если к ним прикоснуться). Даже Клементина, скрепя сердце, пару часов назад помогла повесить несколько шаров, которые меняли цвет в такт громкой музыке, презрительно бурча что-то про «детский сад».

И вот народ начал потихоньку собираться. Гул голосов, смех, музыка – всё это наполняло обычно пустующую комнату жизнью. А в центре этого водоворота, как и полагалось имениннику, стоял Сириус Блэк.

Клементина, прислонившись к косяку двери с бокалом чего-то шипущего в руке, невольно его разглядывала. Сегодня Блэк был одет… вполне прилично. Отметила она это про себя с лёгким удивлением. Чёрная рубашка из хорошей ткани, с расстёгнутыми первыми пуговицами, действительно сидела на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи . Чёрные же брюки, не слишком узкие, но и не мешковатые, завершали образ. Ничего вычурного, ничего откровенно бунтарского (если не считать лёгкой небрежности в расстёгнутом вороте). Просто… стильно. Опасно стильно. Он улыбался, принимая поздравления, и эта улыбка была непринуждённой, настоящей, без привычной язвительной оболочки. Видимо, день рождения действовал на него смягчающе.

Клементина давно уже положила свой подарок на стол, ломившийся от свёртков и коробок. Выбирала она его дольше, чем хотела бы признаться. Хоть она и не питала к парню тёплых чувств, в ней говорили заветы матери, Юфимии Поттер: «Если даришь подарок, то он должен быть хорошим. Чтобы человек запомнил. Даже если не слишком ему доверяешь или он тебе не симпатичен, лучше подарить то, что ему запомнится и, возможно, изменит его отношение к тебе, чем вручить какую-нибудь бесполезную безделушку». Отец, Флимонт, обычно добавлял: «Либо ничего не дари, либо дари хороший подарок. Полумеры – удел слабых».

Эти слова Клементина запомнила на всю жизнь. Поэтому она не стала откупаться первыми попавшимися часами. Летом она невольно подслушала, как мальчишки – Джеймс, Сириус и Ремус – обсуждали новинку: миниатюрный, но невероятно детализированный набор для настольного квиддича с зачарованными фигурками, которые сами летали по мини-полю. Сириус тогда с усмешкой заметил: «Чёрт, хотел бы я такой. Даже не стыдно в шестнадцать лет в такие игрушки играть». Все засмеялись, но Клементина фразу запомнила. И когда мама спросила, что же подарить человеку, с которым ты постоянно ссоришься, но который, тем не менее, друг твоего брата, Клементина вспомнила про этот набор.

Идея показалась ей идеальной. Не слишком личная, не слишком пафосная, но явно стоящая дорого и подобранная со знанием его увлечений (квиддич и всё необычное). К тому же, в этом был свой, тонкий укол – напоминание, что он всё ещё может радоваться «игрушкам». Она купила набор и прикрепила к нему небольшую карточку. На ней её чётким, изящным почерком было выведено: «Исполнилось 17 лет, а увлечения – на 11.» Не слишком грубо, чтобы испортить праздник, но достаточно язвительно, чтобы оставаться в её стиле. Она положила коробку на стол, даже не завернув её в бумагу – пусть все видят, что она не стала заморачиваться с упаковкой. Суть внутри, а не снаружи.

– Клема, пошли, помощь твоя нужна! – неожиданно появившийся рядом Джеймс схватил сестру за руку и потянул за собой, не дав ей даже толком осмотреться.

– Куда ты меня тащишь, идиот? – отреагировала Клементина немедленно, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

– Я же говорю, помощь нужна! – парировал он, и через секунду они уже протиснулись за какие-то густые малиновые шторы, отгораживающие импровизированную «кулису» от основного зала. За ними оказался небольшой закуток, где на столе стоял тот самый, слегка подтаявший торт.

– Вообще, смотри, – начал объяснять Джеймс, понизив голос до конспиративного шёпота. – Нужно, чтобы мы все вместе вынесли торт и спели «С днём рождения» Сириусу. Все в сборе, только тебя не хватает.

Клементина уставилась на него, будто он только что предложил ей съесть живого слизняка.

– Джеймс, скажи мне честно: ты больной на голову? – её голос звучал ледяно и полным недоумением. – Ты как себе это представляешь? Чтобы я… пела эту дурацкую песенку этому идиоту? Никогда. План был – я пришла. Я даже подарок подарила, в чём-то ужасно нелепом. На этом мои обязательства заканчиваются. – Она развернулась, намереваясь уйти обратно в зал.

– Ну, Клеми… – голос Джеймса стал заискивающим. – Помнишь про серёжки? Наши договорённости?

Клементина остановилась, не оборачиваясь.

– Была договорённость только на поздравление в двенадцать ночи. Дальше – не было. Так что не пытайся. – Она поёжилась, скрестив руки на груди. – И вообще, у вас тут как-то… прохладно. Согревающие чары не судьба было наложить? Экономишь на магии?

– Секунду, – коротко бросил Джеймс. И затем, к её изумлению, быстрым движением стянул с себя свою лёгкую вельветовую рубашку, оставшись в простой чёрной футболке . Он протянул рубашку ей. – На.

Клементина посмотрела сначала на рубашку, потом на него, затем снова на рубашку.

– Спасибо, конечно, за порыв рыцарственности, но она сильно не поможет, – сухо отметила она. – Тонкая. И пахнет твоим одеколоном. Нет уж.

– Ты нос не вороти, – настаивал Джеймс, всё так же протягивая вещь. – А лучше одень и почувствуешь.

Он смотрел на неё с такой уверенной ухмылкой, что у Клементины внутри что-то дрогнуло. Со скептической гримасой, но с любопытством, она всё-таки приняла рубашку. Ткань была мягкой, ещё сохраняющей тепло его тела. И в тот момент, когда ткань коснулась её оголённых плеч, по её коже побежала не дрожь от холода, а волна ровного, уютного тепла, будто её обернули в плед, только что снятый с батареи.

– Что это? – непонимающе начала она, но тут же сама сообразила. – А, нет, стоп. Не говори. Поняла. На неё наложили чары. Поддерживающие температуру.

– Ну да, – широко улыбнулся Джеймс. – Ты же у нас мерзлячка знатная. Я ещё месяц назад заколдовал, как раз перед первыми холодами. На всякий случай. Вот видишь, – он сделал шаг назад, оценивающе оглядев её. – И к платью, и к причёске смотрится. А ну-ка, покрутись.

И тут произошло нечто невероятное. Клементина Поттер, обычно холодная и собранная, подчинилась. Совершенно машинально, будто под гипнозом его братской заботы и этого неожиданного тепла, она сделала небольшой пируэт, демонстрируя, как на неё сидит его рубашка, накинутая поверх её платья.

– Ну что за красавица! – с неподдельным восторгом воскликнул Джеймс, хлопая в ладоши. – Ну вот, повезло же мне с сестрой! И платье как сидит, и волосы как накрутила… Ну вообще королева! Настоящая леди … – он запнулся на полуслове, ловя её внезапно остекленевший взгляд, и быстро поправился, – …ну, в общем, королева бала!

Клементина замерла, всё ещё ощущая приятное тепло от зачарованной ткани. Она посмотрела на его сияющее лицо, на ожидающие лица друзей за его спиной, на этот дурацкий торт. И вздохнула, сдаваясь.

– Ладно, – с неожиданной, почти игривой улыбкой ответила ему Клементина. – Поздравим мы этого ментолового рыцаря. Но знай, это только потому, что у меня сегодня… хорошее настроение. – Она сделала паузу, и в её глазах блеснула хитрая искорка. – И сразу вопрос.

– Что такое? – спросил уже предвкушающий победу Джеймс.

– А мы будем ему торт в лицо? – понизила голос Клементина, и её ухмылка стала откровенно злорадной. – Если да, то можно это сделаю я? Я обещаю быть… точной.

Джеймс закатил глаза, но не смог сдержать смешка.

– Я в тебе и не сомневался, что если бы бросали, то это была бы ты. Но я огорчу тебя, малявка. Этот торт прислала мама. Своими руками пекла. Поэтому никаких тортов в лицо, в волосы или куда бы то ни было ещё. Только почтение и поедание.

– Ладно, – с такой же яркой, как у него, ухмылкой ответила Клементина. – Повезло ему. Только не думай, что после этого я начну к нему лучше относиться. Он всё так же остаётся для меня идиотом, который курит ментоловые сигареты и ведёт себя, как обезьяна с гранатой.

– Как скажешь, малышка Клеми, – приобняв её за плечи, проговорил Джеймс, игнорируя её ворчание.

– Не называй меня так, я же просила! Не маленькая уже! – отреагировала она, но брата не оттолкнула. Ей, в принципе, не нравились объятия и прочие нежности, но ему было можно. Джеймсу можно было даже сердце её достать из груди, и она бы, скрепя сердце, позволила. Всё.

– Ну что, пойдём моего чудесного друга поздравлять? – сменил тему парень, беря в руки внушительных размеров торт. – А то боюсь, его уже утомила та девушка из Пуффендуя. Он пятый раз от неё отбивается.

– А я вот наоборот думала, что ему нравится такое внимание, – ответила Клементина, принимая свою ношу. – Особенно от симпатичной девушки. –

Она и вправду считала Хельс симпатичной. Не эталоном красоты конечно , но смазливой, с той милой, нежной внешностью, что обычно нравится парням. В отличие от её собственной – со строгими, чуть резковатыми чертами лица и такой же, в общем-то, строгой внутренней организацией.

И вот уже через мгновение вся группа вышла из-за штор. Музыка притихла, все в зале, уже зная, что происходит, стихийно образовали круг. В центре его стоял Сириус. Его лицо выражало радостное ожиданик . Но когда его взгляд упал на процессию, несущую торт, на долю секунды в его глазах промелькнуло настоящее смешение. «Какого чёрта мой торт несёт… она?» – пронеслось у него в голове при виде невозмутимой, но почему-то улыбающейся Клементины.

Но это замешательство тут же испарилось, сменившись широкой, неподдельной улыбкой, когда он увидел сияющее лицо Джеймса, шагающего прямо на него с тортом, как с драгоценной реликвией.

И вот все гости, друзья, однокурсники – все, кто поместился в комнате, – начали петь. Громко, нестройно, но очень душевно: «С днём рождения, Сириус!»

Близнецы Поттеры остановились прямо перед именинником. Сириус, глядя на море огоньков, на секунду закрыл глаза и загадал то же самое, простое желание, что и ночью: «Пусть всё будет хорошо». А затем наклонился и одним мощным дуновением задул все семнадцать свечей. Зал взорвался аплодисментами, свистом, криками «Ура!».

– Поздравляю, Бродяга! – крикнул Джеймс, ставя торт на ближайший стол и хватая Сириуса в объятия. – Теперь ты стал на год старше! А значит, вроде как, и умнее! Хотя в твоём случае это спорное утверждение!

– Да, с днём рождения, рыцарь, – прозвучал рядом ровный, чуть насмешливый, но лишённый привычной колкости голос Клементины. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки, но с тем же странным, непривычным для неё смягчением в чертах. – Надеюсь, теперь ты будешь не с такой пустой головой… хотя сильно не обнадёживаюсь...