Игра ради жизни

Одна фраза способна вывести из равновесия
Может сломать один неприятный взгляд
Это давно было страшно′ сейчас же безумно весело
Когда ты начинаешь кричать
Вспоминаешь все мои косяки и загулы' но′ чтобы вспомнить все
Нужна хотя бы неделя
Ненавидишь меня так сильно,что сводит скулы
Я сильнее
(Ненависть, щенки)

1976 год, Дом Поттеров...

— Джеймс, Мерлинова борода, подъём!

Голос, ещё хриплый от утренней дремоты, но полный решимости, прозвучал в солнечной спальне, куда первые лучи света заглядывали робко, будто боясь потревожить покой её обитателя. Небольшие ладони с силой впились в плечи старшего брата, стараясь приподнять его и вырвать из цепких объятий сна. Но Клементина могла бы с тем же успехом пытаться сдвинуть с места гору. Джеймс лишь глухо застонал и не шелохнулся.

Ответственность за пробуждение брата в это утро выпала на её долю. Мама, Юфимия Поттер, обычно справлявшаяся с этой нелёгкой миссией, сегодня сама проспала, сбившись с привычного ритма. А теперь ей нужно было в спешке управляться на кухне, ведь завтрак для семьи волшебным образом сам собой не появлялся. В доме Поттеров не водилось ни одного домового эльфа — это было твёрдым и неоспоримым наказом главы семейства, Флимонта Поттера. Он считал, что семья должна справляться сама, без прислуги, пусть даже магической. И вот сегодня это принципиальное решение больно ударило по утреннему спокойствию девушки .

— Ещё пять минуточек, мам... — протянул Джеймс, его голос был густым и вязким, как патока. Он с наслаждением повернулся на другой бок, отгородившись от мира спиной и горой скомканных одеял. Вчерашняя блестящая, как ему казалось, идея — дождаться рассвета  — сегодня вышла ему боком, обернувшись свинцовой тяжестью в веках и ватой в голове.

— Какая я тебе мама, остолоп ты этакий! — фыркнула девушка, и в её глазах вспыхнули знакомые всем семейные огоньки досады. Она с размаху шлёпнула брата по плечу, но тот лишь мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и погрузился в сон ещё глубже. Удар пришёлся впустую, словно о каменную стену.

И тогда в голове младшей Поттер, отчаявшейся и уже подумывавшей оставить несносного брата его участи, мелькнула идея. Не просто идея, а  гениальная в своей простоте и гарантированной эффективности. Улыбка тронула её губы, и она замерла на секунду, обдумывая план атаки.

Отойдя от кровати, Клементина замерла на мгновение, её грудь высоко вздымалась от досады и непосильного труда разбудить брата. Она пронеслась по комнате взглядом, выискивая в утренних сумерках тот единственный предмет, что мог стать орудием её мести. Мысль о палочке, оставленной на её собственной прикроватной тумбочке, вызвала у неё лишь раздражённый вздох, а потом и мысль о том, что вне Хогвартсе всё-также нельзя колдовать. Нет, бежать в свою комнату значило дать Джеймсу выиграть эту маленькую войну, позволить ему ускользнуть в царство Морфея окончательно и бесповоротно.

Комната Джеймса предстала перед ней во всём своём хаотичном великолепии. Это был не просто беспорядок, это был настоящий археологический слой его жизни, его увлечений и его знаменитой, поистине гриффиндорской неаккуратности. На глубоком кресле у камина, обитом потертым плюшем, громоздился вал из одежды — футболки, свитера и мантии были перемешаны в таком количестве, что было невозможно определить, что чистое, а что уже побывало в носке. Книги на полках, казалось, восстали против самой идеи порядка: корешки магических учебников по уходу за магическими существами и истории Квиддича бесстыдно соседствовали с мятыми выпусками журналов , а толстенный, в потрескавшемся переплете фолиант «Сильнейшие заклинания» мрачно подпирал стопку ярких, зачитанных до дыр комиксов про Мартина Мигса.

Но истинный апогей хаоса царил на письменном столе. Это был не стол, а настоящий памятник творческому беспорядку: пергаменты с начатыми и заброшенными домашними работами, на которых чернильные кляксы соседствовали с чертежами модернизации Мётл; пустые и полупустые склянки из-под чернил, перья, обгрызенные в минуты задумчивости; несколько Золотых Снитчей, один из которых тихо жужжал, пытаясь вырваться из-под груды исписанных листков; и даже разобранная на части волшебная радио-тарелка, из недр которой торчали разноцветные провода. Сам Джеймс, стоило кому-то заикнуться о наведении порядка, фыркал и с гордостью заявлял, что это — «экосистема гения», и любое вторжение в неё губительно для вдохновения.

На стенах, словно островки порядка в этом море хаоса, висели многочисленные колдографии. Они двигались, улыбались и махали руками, пробиваясь сквозь творческий беспорядок. Вот снимок, где юный Джеймс, сидя на плечах у улыбающегося Флимонта, пытался дотянуться до ветки яблони в их саду. Вот группа мальчишек — сам Джеймс, Сириус Блэк с своим фирменным надменным блеском в глазах, рыжеватый Питер Петтигрю и устало улыбающийся Ремус Люпин — все они на школьном дворе Хогвартса корчат рожи и показывают друг на друга заклинаниями, от которых в кадре летят искры.

Но лишь одна колдография удостоилась чести стоять особняком, в аккуратной деревянной рамочке, начищенной до блеска, на прикроватной тумбочке, в непосредственной близости от спящего. Это была детская фотография, сделанная на их пятый день рождения. На пожелтевшем от времени, но от этого не менее дорогом изображении, застыли два улыбающихся ребёнка, крепко обнявших друг друга за плечи, словно боясь разлучиться. Девочка, маленькое солнце в ярко-жёлтом платье, с двумя огромными бантами цвета спелой вишни на тёмных, непослушных, вьющихся волосах. Мальчик — в тёплом, до боли знакомом зелёном свитере, который с такой любовью связала для него мама, Юфимия; на свитере угадывался узор из крошечных золотых снитчей. Их лица, ещё круглолицые и детские, были обращены друг к другу, а глаза, одинаковые по цвету — тёплому ореховому оттенку — и форме, сияли безудержным счастьем и абсолютной, безоговорочной любовью. Они смеялись на том снимке, и их маленькие фигурки, застывшие в объятиях, буквально излучали радость и полное доверие к миру и друг к другу.

И всё это сияющее счастье, вся эта чистота детской привязанности были запечатлены до их переломного момента. До того рокового дня, когда в их идеальный, замкнутый друг на друге мир близнецов ворвалось нечто холодное и необъяснимое — что навсегда разделило их общую жизнь на «до» и «после».

Её взгляд, выискивающий орудие возмездия, наконец, нашел свою цель. На самом краю письменного стола, едва не падая с него, стоял граненый стакан. Он был наполнен водой, которая, судя по пылинкам, плавающим на поверхности, простояла там не одну ночь. Стакан казался островком спокойствия в бушующем море хаоса, идеальным инструментом для восстановления справедливости.

Не долго думая, девушка решительно шагнула к столу. Её пальцы уверенно обхватили прохладное стекло. Вода колыхнулась, и пылинки закружились в немом танце. В её действиях не было ни капли сомнения — только холодная решимость, выработанная годами братских противостояний. С этим нехитрым оружием в руке она развернулась и направилась обратно к кровати, к своей спящей крепости, которую предстояло взять штурмом.

Подойдя к нему вплотную, так близко, что видела каждую ресницу на его сомкнутых веках и безмятежное выражение спящего лица, Клементина на мгновение задержалась. Но жалость не пришла. Вместо нее вспомнилось его довольное хныканье «еще пять минуточек» и все утреннее раздражение. С коротким, решительным взмахом руки она опрокинула стакан.

Холодная вода окатила лицо парня с резким шлепком. Капли, словно стеклянные бусины, покатились по его щекам, залились в уши, темными пятнами растеклись по подушке. Реакция последовала мгновенно, как щелчок выключателя.

Джеймс подскочил на кровати, словно его ударило током. Его тело напряглось в один момент, сбрасывая оцепенение сна. Он отпрянул к изголовью, широко раскрытые глаза, полные шока и непонимания, бешено забегали по комнате, пока не встретились с таким же карим, но полным торжествующей решимости, взглядом сестры.

— Какого Мерлина?! — вырвалось у него хрипло, почти рыком. Голос был сломан сном и внезапностью пробуждения. Он был полностью мокрым, растерянным и злым. Его руки тут же поднялись к лицу, с силой растирая кожу, словно пытаясь стереть и воду, и остатки сна.

— Ну, Клеми, зачем ты так… — он процедил слова сквозь стиснутые зубы, смотря на нее сквозь пальцы. В его голосе звучали укор, обида и знакомая нота утреннего ворчания. — Нету у тебя сердца, совсем нету…

— Я тебя будила, ты не вставал, что мне ещё оставалось делать? — с деланным спокойствием ответила девушка, с лёгким звоном возвращая пустой стакан на его законное место среди хаоса на столе. Её голос был ровным, но в уголках губ пряталась торжествующая улыбка — она знала, что метод сработал безотказно.

Джеймс, всё ещё вытирая лицо краем простыни, смерил её оценивающим взглядом. Его раздражение постепенно сменялось привычным братским подтруниванием. Карие глаза, теперь уже полностью проснувшиеся, скользнули по её фигуре с ног до головы, и на его мокром лице появилась ухмылка.

— А я смотрю, ты уже во всей красе, — протянул он, с преувеличенным интересом разглядывая её наряд. — Так, давай угадаю... Кого в этот раз собираешься поражать своей неотразимостью? Целый факультет Когтеврана? Или, может, ты наконец решила покорить Дамболдора? Уверен, он оценит твой вкус. — Джеймс язвительно подмигнул.

Девушка действительно выглядела так, словно сошла со страниц журнала о модной магической одежде. Бордовая атласная блузка, мягко переливающаяся при свете, идеально сидела на ней, подчёркивая и тонкую талию, и округлую линию груди. Чёрная юбка, смешно короткая по меркам её матери, но такая стильная, гордо демонстрировала стройные, загорелые ноги Клементины. Каждое её движение отдавалось лёгким шелестом дорогой ткани.

Её тёмные волосы, сегодня были закручены в роскошные большие локоны, которые упругими волнами рассыпались по спине, отливая медью. И завершающим штрихом, маленьким акцентом, который кричал о вкусе и статусе, были серьги-гвоздики с рубинами, искрящиеся в мочках её ушей. Те самые, что подарил ей отец, Флимонт, по случаю окончания пятого курса — намёк на взросление и гордость за дочь. В этом образе она была не просто Клементиной Поттер, сестрой Джеймса. Она была уверенной в себе молодой девушкой , и она это знала.

— Я всегда такая красивая, — парировала Клементина, даже не удостоив брата взглядом. Она с лёгкой небрежностью поправила локон, словно её слова были не хвастовством, а констатацией общеизвестного факта, вроде того, что солнце встаёт на востоке.

Отвернувшись от его постели, она сделала несколько шагов к старому, в резной деревянной раме, зеркалу, висевшему рядом со шкафом. Его поверхность была слегка туманной, но это не мешало ей критически изучать своё отражение. Она провела рукой по гладкой ткани юбки, поправила прядь волос, выбившуюся из идеальной укладки, и с удовлетворением отметила, как рубины в её ушах отбрасывают на шею крошечные алые блики. В её позе была абсолютная уверенность, выстраданная и отточенная за годы осознания своей привлекательности.

Не отрывая взгляда от своего отражения и следя за тем, как локоны послушно ложатся на плечи, она продолжила, и в её голосе зазвенела привычная брату язвительная нотка:

—И если ты, мой дорогой брат, хочешь хоть отчасти последовать примеру своей любимой и, не побоюсь этого слова, лучшей сестры, то советую начать наконец собираться. — Она на мгновение повернула голову, чтобы бросить на его мокрую, всё ещё растерянную фигуру уничижительный взгляд. — А то, боюсь, в этом году Хогвартс будет вынужден с грустью констатировать, что его самый... знаменитый любимец так и не почтил своим присутствием начало учебного года. Поезд, между прочим, ждать не будет, даже для тебя.

С этими словами, брошенными через плечо с королевским равнодушием, Клементина развернулась и вышла из комнаты брата, оставив его разбираться с последствиями утреннего душа. Дверь с лёгким щелчком закрылась за ней, отсекая хаотичный мир Джеймса.

Прямо напротив, через узкий коридор, находилась её обитель. Она толкнула дверь и переступила порог, и атмосфера сменилась так же резко, как по мановению волшебной палочки. Если комната Джеймса была воплощением творческого беспорядка, то здесь царил безупречный, продуманный до мелочей порядок.

Её взгляд скользнул по комнате, находя успокоение в знакомой гармонии. На письменном столе, отполированном до блеска, аккуратной стопкой лежали несколько книг в нарядных обложках. Это были не учебники, а те самые романы и трактаты по магическому искусству, которые она отложила «на потом», чтобы насладиться чтением в тишине В выручай-комнате или долгими осенними вечерами в  ночной гостиной Гриффиндора.

Затем её глаза переместились на кровать с идеально заправленным покрывалом. Рядом с ней стояла такая же тумбочка, как и у Джеймса, — тот же набор мебели, купленный когда-то для обоих близнецов. Но на её тумбочке царила иная эстетика. В такой же аккуратной деревянной рамочке стояла точная копия той самой колдографии — снимок двух пятилетних счастливцев, обнявшихся в солнечный день. Только здесь он выглядел не островком памяти в море хаоса, а органичной частью тщательно выстроенного мира.

И рядом со снимком, на бархатной подушечке, лежала изящная шкатулка с резной крышкой. Приоткрытая, она приглашающе демонстрировала своё содержимое: несколько изящных колец — одно с крошечным сапфиром, другое простое, серебряное, но изысканной работы. Каждое из них было не просто украшением, а частью её истории, тщательно подобранным акцентом к тому безупречному образу, который она создавала каждый день.

Если говорить совершенно откровенно, то Клементина была ещё той сорокой. Эта страсть к блестящим, изящным безделушкам, это врождённое стремление окружить себя красотой и изяществом — всё это было в ней с детства. Но ту искру, что разгорелась в настоящий пожар, раздули двое мужчин в её жизни: отец и брат.

Любовь к украшениям в ней пестовал и лелеял сам Флимонт Поттер. Для него это был не просто жест, а целый язык, на котором он говорил о своей любви к дочери и жене. Он мог вернуться из любой, даже самой короткой поездки, с маленьким свёртком в кармане, из которого потом появлялось изящное кольцо с лунным камнем или подвеска в виде крошечной совы. Для него это был способ сделать обычный день — праздником, а праздник — незабываемым.

Именно Флимонт заложил в Джеймса, тогда ещё несмышлёного первокурсника, одну простую, но гениальную мудрость. Как-то раз, выбирая в магазине подарок матери на очередной «день-который-ни-о-чём», Джеймс спросил отца с лёгким подростковым скепсисом: «И зачем ты каждый раз даришь им эти побрякушки? У мамы уже целая шкатулка, а Клема, кажется, коллекционирует».

Флимонт, поправляя очки, с улыбкой посмотрел на сына и произнёс ту самую, ставшую потом семейной легендой, фразу: «Запомни, сынок, лучшие друзья девушек — это драгоценности. Не потому, что они дорогие, а потому, что они, как и настоящие друзья, — вечны. Они хранят тепло рук, память о моменте и напоминают о том, что их обладательница — самая особенная».

Джеймс, тогда лишь покрутивший у виска, со временем научился. Сперва неловко, а потом всё увереннее он стал следовать отцовскому совету. На день рождения, Рождество, окончание учебного года или просто так, без повода, он стал преподносить Клементине разного рода украшения. Иногда это было смешное, несерьёзное колечко в виде бегущего грифона, иногда — элегантные серьги, похожие на капли росы, а однажды — изящный браслет, тонкая цепочка которого идеально облегала её запястье И который между прочим она носит не снимая уже как 2 года.

И каждый раз, видя, как загораются её карие глаза, точь-в-точь как его собственные, как она с детским восторгом примеряет подарок и бросается его обнимать, Джеймс про себя, с лёгкой улыбкой, отмечал: «Отец, как всегда, оказался прав». Это стало их маленьким ритуалом, ещё одной ниточкой, связывающей их миры, столь разные, но всё ещё полные заботы друг о друге.

Аккуратно собранные вещи, с которыми меньше чем через час девушка должна была отправиться в Хогвартс, уже давно стояли у двери, образуя идеальный, молчаливый парад. Кожаный чемодан, начищенный до мягкого блеска, с бронзовыми застежками, отливающими золотом в утреннем свете. Рядом — сумка для книг из прочной вощеной кожи, из-под клапана которой настойчиво торчал корешок какого-то романа в темно-синей обложке — последнее приобретение для долгой дороги. Они казались не просто багажом, а обещанием предстоящего путешествия, и терпеливо, почти смиренно ждали своего часа, того самого момента, когда тяжелая поступь Джеймса отзовется в коридоре, и он, с привычным ворчанием и показным страданием, взвалит их на себя, чтобы спустить вниз.

Заранее зная, словно предчувствуя биение другого сердца, что брат непременно постучится в ее дверь перед самым завтраком, Клементина присела на резной стул перед своим туалетным столиком из красного дерева. Его полированная поверхность была заставлена хрустальными флакончиками, серебряными шкатулками и щетками с перламутровыми ручками — целый арсенал красоты. Она взяла в руки одну из щеток, и ее пальцы привычно обхватили прохладную ручку. Но дело было не в расчесывании — ее волосы и так лежали безупречно. Она внимательно, с пристрастием рассматривала в овальном зеркале каждую прядь, каждый завиток. Взгляд скользил по блестящим локонам, выискивая малейший изъян: не ослабла ли упругая волна, не выбилась ли на виске короткая, непослушная прядка, не потерял ли объем у корней. Это был не просто ритуал проверки, а способ успокоить нервы, вернуть себе чувство контроля в преддверии суматошного дня.

Откуда же девушка знала с такой неоспоримой уверенностью, что брат зайдёт? Это был закон, незыблемый, как смена времен года, как приливы и отливы. Он делал так всегда, каждый день, с точностью швейцарского хронометра. С тех самых пор. Причина этой железной привычки витала в воздухе их дома, незримым, но ощутимым грузом лежала между ними. Джеймс не мог сесть за стол без своей сестры. Это было больше, чем милая привычка или каприз; это была глубинная, почти физиологическая потребность, укоренившаяся в нем после тех самых, определенных событий, что произошли в жизни близнецов и навсегда раскололи их общую историю на «до» и «после», оставив глубокий, невидимый шрам на их связи.

С того самого переломного момента, того дня, когда хрупкий мир их детства дал трещину, Джеймс стал относиться к Клементине с особой, почти болезненной трепетностью и заботой. Не то чтобы он был к ней равнодушен до этого — вовсе нет, они всегда были неразлучны, два солнца в одной системе. Но теперь его любовь и щемящее чувство ответственности выражались иначе, громче, навязчивее: они стали гипертрофированными, обретя форму постоянного, бдительного присутствия. Он стал ее тенью, ее личным, самоназначенным рыцарем, всегда готовым встать на пути любой, даже воображаемой угрозы. Он сопровождал ее повсюду, его плечо всегда было рядом с ее плечом, его взгляд постоянно скользил по ней, словно он боялся, что стоит ему отвести глаза на секунду, и она рассыплется в прах или исчезнет в клубах дымки.

Конечно, эту навязчивую опеку девушку порой жуть как раздражало. Ей, ценившей свою независимость, выстрадавшей свое собственное «я» в тени его популярности и выковавшей характер в отчаянном желании быть не «сестрой Джеймса Поттера», а просто Клементиной, его постоянное, удушающее опекунство временами казалось цепями, сковывающими ее крылья.  Но она давно, с горьковатой мудростью, поняла простую истину: спорить с Джеймсом, когда он входил в этот свой режим «защитника всея Гриффиндора» и, в особенности, защитника Клементины, было делом абсолютно бесполезным, истощающим и безнадежным. Это был Джеймс — упрямый, как бык, бескомпромиссный в своей преданности и слепой в своей любви. И потому, взвесив все «за» и «против», она нашла для себя единственно верную тактику: легче было с ним согласиться, смириться с его гиперопекой, сделать вид, что не замечаешь его вездесущности, чем тратить душевные силы на бесконечные и бесплодные доказательства, что она вовсе не хрустальная ваза, не хрупкая фарфоровая куколка и уж точно не нуждается в том, чтобы ее постоянно подстраховывали и вели по жизни, как несмышленого первокурсника. Это была неизбежная плата, цена их особой, выкованной в горниле общего испытания связи — связи, которая одновременно и объединяла их, и тяготила, но разорвать которую не мог и не хотел никто из них.

Их взаимоотношениям, этой причудливой смеси безоговорочной преданности , можно было бы позавидовать. Они были тем редким видом близнецов, которые стояли друг за друга горой, невзирая ни на что. Между ними существовало негласное правило, железный обет, данный не словами, а самой кровью: против внешнего мира — мы всегда вместе. Можно было ссориться до хрипоты, спорить до слез, кидаться в сердцах самыми колкими оскорблениями, но стоило кому-то со стороны усомниться в одном, второй тут же вставал на защиту, забыв все обиды. Они могли быть правы или виноваты друг перед другом, но это были их личные разборки. Они в них всегда разберутся потом, наедине. В этом была их сила и их уязвимость — в слепой вере в то, что их двое против всего мира, и этот мир не властен их расколоть.

Со стороны в них было почти невозможно признать близнецов. Они были двумя полюсами одной планеты, двумя половинами одного целого, намеренно созданными противоположными. Если бы не одинаковый разрез карих глаз, доставшихся от матери, и те черты, что, хоть и по-разному, но все же выдали общую генетику, можно было бы подумать, что это просто брат и сестра, случайно рожденные в один день.

Джеймс был воплощением стихии огня — взбалмошный, эмоциональный, стремительный. Он горел ярко и ослепительно, притягивая к себе людей, как мотыльков. Его жизнь была чередой импульсивных поступков, сделанных нахрапом, с налета. Схватить Золотой Снитч на последней секунде матча? Легко. Устроить грандиозный розыгрыш с участием полшколы? Пожалуйста. Сказать первое, что пришло в голову, не думая о последствиях? Это про него. Он делал всё напоказ, его существование было перформансом, а мир — сценой. Он был солнцем, вокруг которого вращались его друзья, и он щедро делился своим теплом и светом.

Клементина же была сделана из другого теста — более холодного, твердого, как камень. Она была воплощением земли — спокойной, прямолинейной и незыблемой. Её характер был суровым, отточенным, как клинок. Она не терпела глупостей, лицемерия и пустой болтовни. Её слова всегда били точно в цель, без прикрас и экивоков, за что её часто считали резкой и даже высокомерной. Завести легкую, ни к чему не обязывающую дружбу, как это делал Джеймс, было для нее мукой. Её круг общения был узок и тщательно отобран, ведь немногие были готовы принять её такой, какая она есть — без компромиссов и без желания кому-то понравиться. Она не гналась за количеством, ценила качество, и потому её одиночество было часто осознанным выбором, а не вынужденной мерой.

Он был пламенем, она — кремнем. Искра между ними высекалась постоянно — то обжигающая, то освещающая путь. И в этой вечной борьбе противоположностей и рождалась та самая нерушимая связь, которую не могли понять посторонние, но которая для них самих была единственной незыблемой истиной.

Но, при всей их разности, у них было одно общее, взрывное качество, унаследованное, казалось, прямо от пылающего сердца их семейного гриффиндора: они оба загорались как спички — быстро, ярко и с яростным треском.

Близнецы Поттеры, каждый по-своему, были огненными личностями. Если Джеймс был похож на костер — шумный, открытый, приветствующий всех вокруг своим теплом, то Клементина была похожа на раскаленный уголек — снаружи спокойная и холодная, но стоило до нее дотронуться, как она обжигала до тла. И эта внутренняя огненная природа постоянно играла с ними злую шутку в их ссорах.

Их перепалки редко были вялыми и затяжными. Чаще всего это был стремительный пожар. Хватало Клементине язвительно, с леденящим сарказмом ответить на невинное замечание Джеймса о ее новом платье или компании, как тот тут же вспыхивал, будто его облили бензином. Его лицо заливалось румянцем, глаза начинали метать молнии, и голос становился громким и резким. А девушка, в ответ, не оставалась в долгу. Ее спокойствие мгновенно испарялось, сменяясь холодной, сокрушительной яростью. Ее слова, отточенные и точные, впивались в самые больные места, в то время как Джеймс рубил с плеча, как дубиной.

Поэтому существовало негласное правило: когда начинается гроза между Поттерами, все прячутся по углам. Ни мать, ни отец,  ни друзья не лезли в их перепалки, потому что прекрасно знали — рискуешь попасть под горячую руку обоих и получить удар по касательной от двух огненных стихий одновременно. Они были как два заклинания, столкнувшиеся в воздухе, — непредсказуемые и опасные для любого, кто окажется на линии огня.

Все, кроме Сириуса Блэка.

Блэк, со своим врожденным талантом находить неприятности и усугублять любую ситуацию, был единственным, кто не просто не избегал этих ссор, а с упоением в них ввязывался. Для него это было лучшим развлечением. Он всегда, как по мановению волшебной палочки, оказывался рядом и немедленно вступал на сторону Джеймса, подливая масла в и без того бушующее пламя.

— А она права, Джеймс, ты ведешь себя как настоящий гиппогриф, наступивший на хвост, — мог бросить Сириус с невинным видом, или: — Не слушай ты ее, она просто завидует, что мы вчера с Питером здорово подшутили над Нюнисом.

Эти комментарии, произнесенные с фирменной блэковской ухмылкой, действовали на Клементину вернее любого заклинания взбудораживания. Они не просто злили ее — они выводили из себя, потому что превращали их личную, братскую склоку в публичное представление, где она оказывалась в меньшинстве. Сириус своим вмешательством крал у нее возможность на равных сразиться с братом, превращая дуэль в гангстерские разборки. И от этого ее ярость, уже направленная на Джеймса, удваивалась, обрушиваясь теперь и на его верного пса, Сириуса, делая и без того жаркую битву поистине адской.

Сириус Орион Блэк. Не просто лучший друг Джеймса, а его альтер эго, брат по оружию, соучастник во всех безумствах и единственный, кому он был готов доверить жизнь без тени сомнения. Но для Клементины Поттер этот ухмыляющийся мальчишка с серебряными глазами стал олицетворением всего, что она презирала в магическом высшем свете. Она возненавидела его не с первой же встречи, а с того самого дня, когда Джеймс привел его домой на летние каникулы, и Сириус, развалившись в кресле в их гостиной, с видом короля, обсуждал новую проделку .

В её глазах он был бунтарем. Напыщенный, самоуверенный индюк — так мысленно величала она его, с гримасой брезгливости наблюдая, как он отбрасывает со лжа темные волосы или снисходительно улыбается чьей-то шутке. Он был отпрыском древнего и чванливого рода Блэков, и,  он с готовностью пользовался преимуществами своего положения: своей демонической, несправедливо притягательной внешностью, которая заставляла девочек на курсе вздыхать, и, что ещё важнее, неиссякаемым потоком семейного золота. Деньги решали всё: будь то расположение очередной впечатлительной особы, которую он, по слухам, покорял дорогими подарками и броскими жестами, или же возможность нанять пару крепких парней из Пуффендуя, чтобы «образумить» тех, кто посмел ему перечить, когда не хотелось самому пачкать руки. Для Клементины он оставался продуктом своей среды — красивым, ядовитым и пустым.

И, как это часто бывает, её чувства находили в его душе самое живое отражение. Сириус платил ей той же монетой, испытывая к сестре своего названого брата жгучую, почти инстинктивную неприязнь. В его глазах Клементина была черезчур заносчивой, холодной айсберг, считающей себя выше всех. Её прямолинейность он воспринимал как грубость, её нежелание участвовать в их дурачествах — как спесь, а её острый, как бритва, язык — как оружие, которое она пускает в ход без всякой причины. Она вела себя так, будто с рождения проглотила не только палку от метлы, но и всю метлу целиком, и её вечное, всевидящее неодобрение, её язвительные комментарии, брошенные словно мимоходом, но всегда попадающие в самое больное, выводили его из себя быстрее, чем любое заклинание.

Каждая их случайная встреча — на кухне Поттеров за завтраком, когда Блэк приезжал на каникулы , в коридорах Хогвартса по пути на урок, превращалась в миниатюрное поле боя. Они обменивались колкостями, приправленными ядовитым сарказмом, их диалоги напоминали фехтовальный поединок, где каждый удар парировался, а каждое слово было уколом. Достаточно было Сириусу невинно поинтересоваться, не давит ли её корсет, как Клементина в ответ бросала, что, по крайней мере, у неё есть свой стиль, а не дешёвая подделка под бунтаря с готовым приданым.

И в эпицентре этого вечного урагана, разрываясь между кровными узами и дружбой, ставшей ему второй кожей, стоял Джеймс. Во время мелких, ежедневных стычек он лишь беспомощно переводил взгляд с одного на другого, пытаясь неуклюжей шуткой или сменой темы разрядить обстановку, чувствуя себя мальчиком на тонущем корабле. Но когда голоса начинали греметь, а Сириус и Клементина сходились вплотную, их лица искажались гневом, а пальцы инстинктивно тянулись к карманам в поисках палочек, готовые в любой момент перейти к магической дуэли, Джеймс буквально впадал в ступор. Он замирал, как олень перед заклинанием «Иммобулюс», не зная, куда деться, кого хватать за руку первым, чью сторону занять.

И каждый раз, после того как буря утихала, оставляя за собой гнетущее молчание, он проводил трудные, неловкие, выматывающие разговоры по отдельности. Улучив момент, когда они с Сириусом оставались наедине — в  спальне или на заднем дворе, — Джеймс, сурово нахмурив брови, отчитывал его.

— Ну, ей же хуже, Сириус, ты же её знаешь, — говорил он, с силой проводя рукой по взъерошенным волосам. — Она просто... не умеет иначе. Ей надо всё воспринимать в штыки. Не надо её так раскачивать, просто иди мимо, ладно?

Сириус в такие моменты всегда отворачивался к окну или принимался с упоением чинить свою метлу, лишь бы не встречаться с Джеймсом глазами. Он молча слушал, сжав челюсть до хруста, чувствуя, как гнев и обида кипят в нем. Но он не мог, не смел высказать всё, что у него накипело. Не мог признаться своему названому брату, что питает к его сестре самые неприятные, порою даже яростные чувства, что её одно лишь присутствие порой выводит его из равновесия . Эта вражда, эта токсичная, необъяснимая антипатия, была его крестом, его личным, сокровенным проклятием. И он нёс его молча, из раза в раз, лишь обмениваясь с Клементиной при следующей встрече очередными взглядами, полными взаимной, немой ненависти, которая, казалось, только крепла с каждым днем.

Диалоги  по этому же поводу у Джеймса с Клементиной проходили в ином ключе. Он не читал ей нотаций и не говорил, что она не права, как это часто бывало в разговорах с Сириусом. Вместо этого, оставшись с сестрой наедине, он использовал другую тактику. Его голос становился мягким, почти умоляющим.

«Клеми, ну пожалуйста, просто попробуй его принять, — говорил он, глядя на нее своими карими глазами, полными искренней надежды. — Он стал мне как брат. Я понимаю, что он может быть... резким. Но он не тот, кем ты его считаешь. Мне просто больно смотреть, как два самых дорогих мне человека постоянно скрещивают клинки, будто заклятые враги».

Он не требовал, не приказывал. Он взывал к ее чувствам, к их близнецовой связи, объясняя, что разрывается между ними, и это раздирает его на части. И Клементина давала слово «пытаться».

После таких разговоров наступало хрупкое, зыбкое перемирие. Открытые ссоры, где летели искры и обвинения, прекращались. Но война никуда не девалась — она просто переходила в партизанскую фазу. Колкости и подколки друг друга не прекращались ни на день. Сириус мог с невинным видом поинтересоваться, не устала ли она от такой идеальной укладки, на что Клементина, не моргнув глазом, парировала, что, по крайней мере, у нее хватает ума не носить одну и ту же рубашку неделю. Это была холодная война, где каждое замечание было тщательно замаскированным выпадом, а улыбка — оскалом.

И, как и в любой холодной войне, рано или поздно наступала оттепель, которая неизбежно сменялась новой эскалацией. Проходило время, накапливалось раздражение, и однажды какая-то мелочь — небрежно брошенная фраза, насмешливый взгляд — снова запускала маховик открытого конфликта. И всё возвращалось на круги своя: громкие ссоры, беспомощный Джеймс посередине и последующие душевные разговоры, которые лишь ненадолго заливали огонь, но не могли потушить тлеющий фитиль их взаимной неприязни.

— Клеми, пошли на завтрак, — послышался сдержанный стук в дверь, а затем голос Джеймса, на этот раз без привычной иронии, а скорее уставший и деловитый.

Девушка, бросив последний взгляд на своё отражение, направилась к выходу. Её пальцы обхватили холодную ручку двери, и, открыв её, она уже собралась издать очередной инструктаж — что-то вроде «не забудь взять мои вещи и отнести вниз» — но брат, стоявший на пороге, опередил её.

— А вещи твои где? — спросил он, его карие глаза, всё ещё отёкшие от сна, но уже полностью проснувшиеся, скользнули за её спину, вглубь безупречно чистой комнаты, пытаясь отыскать знакомые чемоданы. Он даже приподнялся на носках, чтобы заглянуть дальше, привыкший к тому, что в его собственном царстве хаоса любой предмет мог быть надёжно укрыт под слоем одежды или бумаг.

— За дверью, — коротко бросила Клементина, указав взглядом на дубовую дверь её комнаты, за которой  аккуратной стопкой стояли её вещи. — Бери и спускай. Я уже иду.

Не добавляя больше ни слова, она плавно прошла мимо брата в коридор и направилась к белой, устремлённой вниз лестнице, ведущей в столовую. Её каблуки мягко отстукивали по отполированным ступеням, а в уме уже складывалась картина предстоящего завтрака — последней семейной трапезы перед долгой разлукой.

И её предположения оказались верны. За большим дубовым столом, накрытым к завтраку, уже сидели Юфимия и Флимонт Поттер. Они ожидали своих детей, за неторопливой беседой и чашками утреннего чая.

Юфимия Поттер, женщина с тёплым, но сейчас слегка озабоченным выражением лица, покачала головой. Её собственные, когда-то иссиня-чёрные волосы, теперь с проседью, были убраны в элегантную, но простую причёску, а в её карих глазах, точь-в-точь как у детей, читалась смесь нежности и материнского беспокойства.

—Я даже боюсь предположить, что в этом году выкинет наш Джеймс, — с лёгким вздохом проговорила она, представляя себе очередные подвиги своего неугомонного сына.

Флимонт Поттер, сидевший напротив, сегодня выглядел особенно празднично. Он взял выходной , чтобы лично проводить семью на платформу. Его волосы, такие же тёмные и непослушные, как у сына, хоть и тронутые сединой у висков, были сегодня аккуратно приглажены. Он донёс чашку до губ, а затем, с тёплой улыбкой, протянул руку через стол и ласково прикрыл своей ладонью пальцы жены.

—Дорогая, это самые яркие годы в его жизни, — спокойно ответил он, его голос был низким и умиротворяющим. — Пусть развлекается, заводит друзей, шалит... Только главное, — он сделал многозначительную паузу, мягко сжав её руку, — чтобы он не переходил черту. А нашу Клему, я уверен, он в обиду не даст.

— Не волнуйтесь, я за ним присматривать буду, — почтительно подбежав к родителям, Клементина по уже сложившейся традиции наклонилась и легонько коснулась губами сначала щеки матери, затем отца.

Для девушки, которая в целом была не тактильной и даже чуралась прикосновений большинства людей, этот ритуал был небольшим, но значимым исключением. Она терпеть не могла, когда кто-то посторонний нарушал её личное пространство, но это правило никогда не распространялось на четверых: маму, папу, Джеймса и Лили Эванс, её лучшую и, пожалуй, единственную подругу. С ними её отстраненность таяла, как утренний туман.

— Это кто за кем присматривать будет? — раздался с лестницы возмущённый голос.

На пороге столовой появился Джеймс, краснеющий и пыхтящий под внушительной горой вещей своей сестры. Он с трудом удерживал её кожаный чемодан, сумку для книг и ещё какую-то изящную шкатулку, которая грозила выскользнуть у него из-под мышки.

— И что ты сюда набрала? — продолжал он, с грохотом опуская свой груз на пол рядом с дверью. — У меня, между прочим, даже вместе с формой для квиддича меньше вещей! У тебя там что, целый гардеробный ряд из «Мадам Малкин»?

— Я, в отличие от некоторых, — Клементина грациозно опустилась на своё привычное место по правую руку от отца, — не буду потом умолять маму, чтобы она срочно отправила мне забытые дома вещи. — Она многозначительно подмигнула Флимонту, играя на его любви к порядку.

Флимонт лишь улыбнулся в ответ, и в его глазах мелькнула тёплая усмешка. Он уже наперёд знал, что в следующие мгновения станет свидетелем пятиминутного, шумного, но по-домашнему привычного возмущения сына по поводу того, что сестра, как всегда, несправедлива и всё преувеличивает.

— Вообще-то, такого не было! — немедленно заявил Джеймс, подходя к столу.

Флимонт переглянулся с Юфимией, и в их взгляде читалось полное понимание. Он просто молча кивнул, словно говоря: «Так я и думал».

— Ну, было, — сдался Джеймс, плюхаясь на стул слева от сестры, — но всего-то пару раз! И это было очень-очень нужно!

Вообще, согласно неписаным семейным традициям многих древних родов, по правую руку от главы семьи должен был сидеть наследник, тот, кто в будущем станет Лордом Поттером. Но в этом доме о таких условностях давно перестали задумываться. Ещё в раннем детстве, когда близнецы впервые начали обедать за общим столом с родителями, маленькая Клементина закатила такую истерику, желая сидеть именно рядом с папой, что Флимонт, недолго думая, просто усадил её на заветный стул. С тех пор так и осталось. Это было их семейным правилом, куда более важным, чем любые древние устои — правило, гласившее, что любовь и комфорт ребёнка всегда важнее традиций.

— Да, «пару раз», — протянула ведьма, с насмешливым сочувствием покачивая головой. — На протяжении всех пяти курсов ты стабильно забывал то форму для Заклинаний, то любимую перьевую ручку, а в прошлом году — вообще половину свитеров. Я уж молчу про…

Она пристально посмотрела в глаза брата, и на её губах расцвела та самая, беззастенчиво торжествующая улыбка, которая выводила его из себя больше любых слов.

— Ой, всё! — отмахнулся Джеймс, с преувеличенным страданием откидываясь на спинку стула. Он повернулся к родителям, разводя руками в немой мольбе. — Родители, вы же видите? Тут на вашего единственного сына, наследника и продолжателя фамилии, откровенно нападают, травить меня вздумали! А вам, я смотрю, хоть бы что. Совсем меня не жалко?

Он сделал трагическое лицо, изображая себя невинной жертвой.

Флимонт отложил вилку, притворно задумался, а потом с невозмутимым видом посмотрел на сына глазами, полными весёлого огонька, точь-в-точь как у самого Джеймса.

— А тебе честно сказать? — с деланной серьёзностью проговорил он.

Джеймс, подыгрывая, кивнул с наигранной надеждой.

— Нет, — безжалостно и радостно огорошил его Флимонт. — Хоть кто-то в этой семье должен в ответ над тобой поиздеваться, а не только ты — над всем Хогвартсом. Считай это тренировкой смирению.

— С тобой, папа, и так всё ясно, — с преувеличенной обидой процедил Джеймс и устремил свой умоляющий взгляд на маму. — До самого конца будешь защищать это исчадие ада в юбке. — Он сделал паузу, собираясь с духом для главного аргумента. — А что скажет моя самая лучшая, самая красивая, самая замечательная…

— Не пытайся подлизаться, Джейми-лейми, — улыбаясь ещё шире и слаще, чем прежде, безжалостно перебила его Клементина.

— Сколько раз я тебя просил! — взмолился Джеймс, с гримасой отчаяния хватая себя за голову. — Не называй меня так! Это звучит глупо, по-детски и унизительно!

Он вновь повернулся к родителям, разводя руки в немой мольбе, ища у них хоть каплю поддержки.

— Скажите же ей что-нибудь! Ну хоть слово! Хоть полслова!

— Не знаю, сынок, а мне нравится, — с лёгкой, тёплой усмешкой произнесла Юфимия, её глаза добро сияли над краем чашки. — Клеми же это от любви к тебе.

— И ты тоже теперь надо мной издеваешься, да? — Джеймс откинулся на спинку стула с видом человека, которого окончательно и бесповоротно предали. Его нижняя губа даже слегка выпятилась в наигранной, почти детской обиде.

— Смирись, что меня просто больше любят, Джейми-лейми, — невозмутимо констатировала Клементина, отламывая изящный кусочек хрустящего тоста. Её голос был сладок, как мёд, а во взгляде, брошенном в сторону брата, плясали победные огоньки. Она наслаждалась этим маленьким утренним триумфом, зная, что его запала хватит ровно до следующей их шутливой перепалки.
    

1976 год, Дом Блэков...

В столовой, затянутой в мрачные, но роскошные гобелены с фамильными гербами, семейство Блэков совершало утренний ритуал завтрака. Воздух был наполнен ароматом свежесваренного кофе и поджаренного бекона, но царившая за столом атмосфера была необычайно спокойной, почти светлой. Причина тому была проста: глава дома, Вальбурга Блэк, пребывала сегодня в исключительно хорошем расположении духа. С утра к ней пришла сова с официальным письмом, извещавшим об одобрении некоего важного документа, чьё прохождение она курировала с присущим ей железным упорством. Уголки её грозных губ были слегка приподняты, а в холодных глазах читалось редкое удовлетворение.

А где довольна Вальбурга, там спокоен и счастлив был её супруг, Орион Блэк. Он наблюдал за женой украдкой, и в его обычно невозмутимом взгляде теплилось глубочайшее обожание. Казалось бы, о каких искренних чувствах могла идти речь в союзе, заключённом по расчету, когда помолвка была объявлена, пока Вальбурге едва исполнилось тринадцать, а Ориону и вовсе девять? Брак между кузенами был обычной практикой для сохранения «чистоты крови», но в их случае холодный расчёт неожиданно уступил место настоящей страсти.

Судьба оказалась к ним благосклонна, и со временем деловые и родственные отношения переросли в пылкую, безумную любовь. Они были двумя половинками одного целого — она, несгибаемая стальная воля, он — её тихая, но непоколебимая опора. Их брак стал не просто союзом имен и состояний, а глубокой личной привязанностью, скреплённой взаимным уважением и страстью.

Вскоре после свадьбы на свет появился их первенец и наследник — Сириус Орион Блэк. Имя ему было выбрано не случайно. Сириус — Альфа Большого Пса, самая яркая звезда ночного неба, «собачья звезда», горящая ослепительнее всех прочих. В нём они видели будущее своего рода — звезду, что затмит своим сиянием всех. И, наблюдая сейчас за сыном, который с привычной небрежной грацией намазывал мармелад на тост, они могли с гордостью отметить: они не ошиблись. Их Сириус с детства обладал тем самым внутренним огнём, харизмой и яркостью, которые делали его центром притяжения в любой компании. Правда, его независимый нрав и упрямство, унаследованное от матери, порой заставляли их поволноваться, но сегодня, в этот мирный утренний час, даже эти мысли не омрачали их семейной идиллии.

Их сын и вправду был звездой семейства Блэков, но звездой, выбравшей собственную, непредсказуемую орбиту. Единственный за многие поколения, кто осмелился пойти против многовековой традиции и не поступил на Слизерин — оплот всех уважающих себя чистокровных семей, а был определен на Гриффиндор.

Тот день, когда из Хогвартса пришло злополучное письмо, навсегда врезался в память обитателям дома №12 по площади Гриммо. Какая же буря гнева обрушилась тогда на голову отпрыска! Орион, обычно такой сдержанный, не помнил себя от ярости. Его лицо, обычно бледное и невозмутимое, побагровело. Вальбурга же, напротив, побелела как мрамор, и её холодный, шипящий голос резал воздух острее любого ножа. Какие только гневные письма не летели тогда в Хогвартс — и к сыну, полные упрёков и требований «образумиться», и к самому Дамблдору, с требованиями немедленно исправить «очевидную ошибку», ведь наследник древнейшего и благороднейшего рода Блэков не может быть связан с этим факультетом выскочек и сорвиголов.

Но настоящий взрыв случился позже, когда они узнали горькую правду: их Сириус, их единственный наследник, сам, сознательно и нагло, попросил Распределяющую Шляпу определить его куда угодно, но только не в Слизерин. Узнав об этом, Вальбурга разбила свою любимую фарфоровую вазу, подарок её матери, а Орион впервые в жизни вышел из себя настолько, что чуть не сжёг всё кругом.

Рождественские каникулы 1971 год...

Кабинет Ориона Блэка в этот вечер не был, как обычно, погружен в молчаливую, надменную тишину. Сегодня его стены, обитые темным деревом и уставленные мрачными фолиантами, содрогались от урагана. Причина была одна — наследник, Сириус, наконец-то приехал на каникулы домой, и настало время спросить с него за величайшее унижение, которое он нанес семье.

— Почему ты не сказал, что это ТЫ просил у этой чёртовой шляпы, чтобы тебя не определили в Слизерин?! — Голос Ориона Блэка, обычно холодный и сдержанный, гремел, казалось, раскалывая саму душу древнего особняка. Его звук, грубый и полный не сдерживаемой более ярости, разносился эхом по залам Гриммо-плэйс 12, заставляя вздрагивать даже портреты предков на стенах.

Сириус, одиннадцатилетний, но уже с вызывающе прямым взглядом, стоял перед массивным письменным столом отца, сжимая кулаки в карманах мантии. Он не опускал глаз, встречая яростный взгляд Ориона.

— Ты понимаешь, сколько писем мы написали этому старикану, — вступила Вальбурга, её голос был тише, чем у мужа, но от этого ещё более опасным, словно шипение змеи перед ударом. Она медленно подошла ближе, её чёрные глаза, холодные и пронзительные, впились в сына. — Мы доказывали, что это ОН и его чёртовы правила не правы. Мы требовали исправить ошибку.

— Понимаешь, что мы собирались уже прибыть в Хогвартс, чтобы лично добиться твоего перераспределения? — продолжила она, не отрывая взгляда, насылая на него всю тяжесть своего разочарования и гнева.

— Нам потом пришлось извиняться перед твоим директором, — закончил за жену Орион, его пальцы с такой силой впились в край стола, что костяшки побелели. Он сделал паузу, и его голос понизился до зловещего, ядовитого шёпота, в котором сконцентрировалась вся многовековая спесь его рода. — А ты сам знаешь... что мы — Блэки — не любим и не хотим этого делать. Перед людьми, которых мы считаем грязью.

— Но Дамблдор — не грязь! — наконец раздался твёрдый голос Сириуса. Он молчал до этого не от страха — одиннадцатилетний мальчик уже интуитивно понимал, что физически ему ничего не грозит. Его молчание было вызовом, накоплением сил для отпора.

— Нет, Сириус, — Вальбурга резко отвернулась, её профиль казался высеченным из льда. — Он та ещё грязь. И дело здесь вовсе не в крови. — В её голосе прозвучала странная, личная нота, выходящая за рамки обычных расистских тирад. Она встала, её движения были отточены и полны скрытой ярости. — Орион, поясни ему причину нашей злости, — холодно бросила она, направляясь к двери. — Иначе я наговорю лишнего.

Дверь с тихим, но весомым щелчком закрылась за ней, оставив отца и сына наедине в напряжённой тишине.

— Если ты сейчас будешь мне говорить про «грязнокровок», я тебя опережу… — начал было Сириус, снова набирая воздух в грудь для нового выпада.

Но тут рука Ориона резко взметнулась вверх в повелительном жесте. Это был не просто жест — это был молчаливый приказ, отточенный годами абсолютной власти, смирявший самых строптивых. И он мгновенно подействовал. Слова застряли в горле у Сириуса. Он не боялся шлепка или крика — он столкнулся с чем-то более серьёзным: с ледяной, неоспоримой волей, против которой его детский бунт пока что был бессилен. Он замолчал, впившись взглядом в отца, ожидая, что же последует дальше.

Орион сделал глубокий вдох, пытаясь обуздать бушующую внутри ярость. Гнев медленно отступал, уступая место холодному, методичному разочарованию, которое было, возможно, ещё горше.

— Мы с мамой злимся, — начал он, тщательно подбирая слова, — по большей части не из-за факультета. А потому что ты сразу же не сказал нам правду. — Его голос, хоть и всё ещё жёсткий, приобрёл более сдержанные, почти что деловые нотки. — Ты молчал целых полмесяца о том, что сам попросил об этом.

Он прошелся по кабинету, его взгляд скользнул по рядам книг в кожанных переплетах, будто ища в них ответа на вопрос, как вести себя со строптивым наследником.

— Да, — продолжил он, останавливаясь и вновь глядя на сына, — мы, безусловно, крайне недовольны тем, что ты оказался на... ненужном тебе факультете. Мы предполагали это с Вал, чувствовали неладное. Но догадываться и знать — разные вещи.

Орион скрестил руки на груди, его поза выражала уже не ярость, а требование отчёта.

— Ответь на два вопроса, — его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Почему ты молчал о своей просьбе так долго? И второй... почему ты не хотел быть в Слизерине? Ведь из него выходят все, подобные нам. Все, кто чего-то стоит в нашем мире.

— Отец, насчёт того, что не сказал — виноват, каюсь, — Сириус посмотрел прямо в глаза Ориона, и в его взгляде впервые за этот вечер промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее искреннее раскаяние. Он понимал, что позволил ситуации разрастись до масштабов бури, и это было ошибкой. — Здесь я никак не могу себя оправдать. Вот просто не сказал, и всё. Да, я знал, что вы могли прибыть и... устроить сцену. Но в этот раз мне почему-то подумалось, что не всё же так плохо.

Он замолчал, подбирая слова для самого сложного. Его руки беспокойно задвигались, жестикулируя, пытаясь вылепить из воздуха объяснение.

— А насчёт твоего вопроса... ну, для меня это всё, так скажем, просто не моё.

Орион, ожидавший услышать стандартные обвинения в снобизме или жестокости Слизерина, был озадачен. Его брови чуть приподнялись, а в глазах, вместо гнева, вспыхнул неподдельный, почти научный интерес.

— Почему это не твоё? — спросил он, его голос потерял менторские нотки и стал просто вопрошающим. — Ты же такой же, как и мы. В тебе та же кровь, те же амбиции. Ты — Блэк.

— Ну, все эти аристократические приемы, все эти нудные разговоры с отпрысками из других семей... это просто не моё, — начал Сириус, с трудом подбирая слова, чтобы описать то, что он чувствовал интуитивно.

— Тебе с ними скучно, — Орион не дал ему закончить, его голос прозвучал скорее как констатация факта, чем как упрёк. — А после твоего знакомства с сыном Флимонта Поттера, ты решил, что хочешь в Гриффиндор.

В его тоне не было одобрения, но и ярости тоже. Было понимание, холодное и расчётливое.

— Да, — выдохнул Сириус, почувствовав неожиданное облегчение от того, что его поняли без долгих объяснений. — Просто он... такой живой. По сравнению с остальными.

Орион несколько секунд молча смотрел на сына, словно изучая редкий, не поддающийся классификации экземпляр. Затем он медленно, почти устало, махнул рукой в сторону двери.

— Ладно, можешь идти отдыхать. — Пауза повисла в воздухе, густая и значимая. — Но помни, — его голос вновь приобрёл стальную твёрдость, — хоть ты и на другом факультете, всё равно ты — настоящий Блэк. Даже если тебе этого не будет хотеться.

Эти слова прозвучали не как угроза, а как пророчество. Как клеймо, выжженное на самой его сути, которое не стереть никаким факультетом и никакими друзьями. Сириус, кивнув, вышел из кабинета, оставив отца в одиночестве с его мыслями и тяжёлым наследием их имени.

После этого напряженного, но, вопреки ожиданиям, не взрывоопасного разговора, Сириус медленно вышел из кабинета отца. Массивная дубовая дверь с глухим стуком закрылась за ним, и лишь тогда он позволил себе глубоко выдохнуть, ощутив, как с плеч спадает невидимая тяжесть. В груди защемило от неожиданного облегчения. Он мысленно готовился к чему-то гораздо более ужасному — к леденящему молчанию, к уничтожающему презрению, к громоподобному гневу, который мог бы расколоть самые стены Гриммо-плэйс. Но всё обошлось. Сурово? Безусловно. Горько? Да. Однако в словах отца сквозила не только злость, но и попытка понять, пусть и с его собственной, искаженной позиции. Это была не объявленная война, а скорее хрупкое, неустойчивое перемирие, основанное на молчаливом признании факта.

Едва щелчок замка прозвучал в тишине кабинета, Орион, всё так же стоявший посреди комнаты, медленно повернул голову в сторону камина, где холодное пламя магического огня отбрасывало тревожные тени на его строгое лицо. Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, уставился в потрескивающие поленья, будто ища в них ответа. В воздухе повисла густая, звенящая тишина, и Орион только тогда заговорил

— Вальбурга, я думаю, ты всё слышала...

1976 год...

Столовая дома Блэков была погружена в атмосферу размеренного, почти церемониального завершения завтрака. На дубовом столе, начищенном до зеркального блеска, стояли остатки тостов, изящные фарфоровые чашки с дымящимся кофе и крошечные тарелочки с мармеладом. Воздух был наполнен ароматом дорогой арабики и едва уловимым запахом воска для мебели.

— Сириус, ты все вещи перепроверил, надеюсь? — раздался ровный, отточенный голос Вальбурги. Она отставила в сторону свою чашку, и её тёмный, пронизывающий взгляд устремился на старшего сына через стол. — И в этот раз не потребуется отправлять тебе вдогонку забытые свитера или, не дай Мерлин, учебники?

Уголки губ Сириуса дрогнули в насмешливой, вызывающей улыбке. Он откинулся на спинку стула, демонстрируя показную небрежность.

— Не извольте волноваться, матушка, — парировал он, намеренно используя чуть более вычурные выражения, чем требовалось. — В этот раз, если что и позабуду, буду умолять прислать не вас, а своего любимого папеньку. С ним хоть повеселее.

Его насмешливый взгляд встретился с её ледяным в их привычном немом поединке. Они играли в игру —  кто первый отведёт взгляд . И, как это почти всегда бывало, победа осталась за Вальбургой.

— Вижу, сегодня кто-то в хорошем настроении, — раздался спокойный голос Ориона. Он отложил в сторону утренний выпуск «Пророка» и с лёгкой, едва уловимой усмешкой наблюдал за их перепалкой. Его внимание затем переключилось на младшего сына, который сидел прямо и молча доживал свой завтрак. — Регулус, а ты что скажешь? Не хочешь блеснуть остроумием, под стать брату?

— Все вещи я ещё вчера собрал, и они уже стоят у выхода, — бесстрастно ответил Регулус, глядя перед собой. — И твой подарок упаковал очень бережно.

— Какой подарок? — удивлённо переспросил Сириус, тут же отводя взгляд от матери и обращаясь к брату. В их немом поединке он вновь проиграл, а Вальбурга лишь слегка усмехнулась, в её глазах читалось привычное превосходство. «Слишком легко», — мелькнуло у неё в голове.

Они были как две капли воды — не только внешне, с их гордыми чертами лица и пронзительным взглядом, но и в своих повадках, в самой манере держаться. Вальбурга видела в сыне своё отражение: тот же бунтарский дух, та же стальная воля и острый язык. Единственное, в чём Сириус отказался быть её копией, — это в слепом почитании древних традиций, особенно в вопросе чистоты крови.

Хотя, если быть до конца честным, это качество — врождённое чувство превосходства — у старшего Блэка никуда не делось. Оно просто избирательно распространялось на всех, кроме его ближайшего окружения. Он мог задирать и дразнить студентов-магглорождённых и полукровок, списывая всё на обычные мальчишеские шалости «Мародёров», не отдавая себе отчёта в истинной, глубокой причине своей агрессии. Вальбурга и Орион давно это раскусили. Они понимали, что под маской бунтаря скрывается всё тот же надменный аристократ, просто его жертвами становились не те, кого следовало бы. И они решили деликатно промолчать, позволяя сыну тешиться этой иллюзией. Старая русская поговорка, которую как-то услышала Вальбурга, идеально подходила к ситуации: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Пока Сириус выплёскивал свою энергию в относительно безопасном русле, они могли сохранять видимость контроля.

— Я подарил Регулусу такую же метлу, как у тебя, — произнёс Орион, намеренно сохраняя невозмутимый тон. Он сделал небольшой глоток из изысканной фарфоровой чашки, прежде чем его пронзительный взгляд медленно скользнул по лицу старшего сына. В этой паузе, в лёгком прищуре его глаз читалось не просто сообщение, а тонкий вызов — проверка реакции, испытание его самообладания.

Уголки губ Сириуса поползли вверх, формируя ту самую вызывающую, почти дерзкую ухмылку, что так хорошо знали в Хогвартсе. Он нарочито небрежно откинулся на спинку стула, демонстративно положив руки за голову. Вся его поза кричала о полном, почти театральном превосходстве.

— Ну, это вам всё равно не поможет в этом году победить, — с напускным, слащавым сожалением в голосе констатировал он, намеренно растягивая слова. — Честно, даже если бы вы, папенька, изволили подарить всей команде Слизерина по такой же метле... — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — ...Кубок школы по квиддичу им не взять. Уж точно не в этом году.

Его слова были облечены в ядовитую сладость, а во взгляде, который он бросил сначала на отца, а затем на брата, откровенно плясали дерзкие искорки. В этот момент он бросал вызов не просто Регулусу или отцу, а всей той системе ценностей, строгой и амбициозной, которую олицетворял Слизерин.

Регулус, до этого момента сохранявший безупречную, почти ледяную сдержанность, сжал губы. Его пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сомкнулись, и костяшки побелели. Лёгкий, едва слышный стук его пальцев по полированной поверхности дерева нарушил натянутую тишину.

— Не будь таким самоуверенным, — тихо, но с идеальной чёткостью процедил он. Его холодный, предупреждающий взгляд встретился с насмешливым взором брата. В ровном, низком тоне младшего Блэка слышалась не просто досада на конкретные слова, а куда более глубокое, принципиальное неприятие самой манеры Сириуса вести себя — этого показного бахвальства и вызывающего пренебрежения ко всему, что их семья считала важным.

— В превосходстве моих сыновей я не сомневаюсь ни на долю секунды, — раздался ровный, как отточенный клинок, голос Вальбурги. Она не поворачивала головы, её взгляд был устремлен куда-то в пространство, будто оценивая невидимую грань. — Но квиддич — это командный спорт. Так что исход зависит от слаженности всей команды, а не только от личного мастерства каждого из вас.

Сириус медленно перевел взгляд на младшего брата, и на его губах заиграла та самая, знакомая всем ухмылка, полная вызова и братского подначивания.

— Слышал, Реги? — нарочито выделив сокращённое имя, проговорил он, наслаждаясь тем, как напрягся Регулус. — Так что, в этом году вы с вашей «слаженной командой» снова в пролёте. — Парень скрестил руки на груди, его поза излучала непоколебимую, почти дерзкую уверенность, бросая тень сомнения не только на шансы Слизерина, но и на саму значимость командной игры, которую только что подчеркнула их мать.

— Посмотрим, — парировал Регулус, его голос прозвучал холодно и ровно. — Только потом не плачься в плечо своего… Поттера. — Фамилию лучшего друга брата он произнёс с особой, растянутой неприязнью, вкладывая в неё всю ту горькую горечь, что копилась годами.

И это была не просто юношеская досада или сиюминутное раздражение. Нет, младший Блэк испытывал к Джеймсу Поттеру стойкую, глубокую антипатию, корни которой уходили в самое сердце его обид. Ему казалось — нет, он был в этом уверен — что с появлением этого наглого, вечно ухмыляющегося гриффиндорца в жизни Сириуса что-то сломалось. Тот самый брат, который когда-то был его героем и единственным союзником в этом ледяном доме, стал отдаляться. Он стал проводить меньше времени с Регулусом, его доверие, некогда такое естественное, сменилось секретами, шепотами за закрытыми дверями и тем особым блеском в глазах, который появлялся только когда речь заходила о «Мародёрах». Поттер украл его брата. И за это Регулус не мог его простить.

Так что да, он с холодной точностью мог констатировать: Джеймса Поттера он не жаловал. Чего, впрочем, нельзя было сказать о его сестре. Нет, он не испытывал к Клементине Поттер тёплых чувств — такие понятия были чужды его воспитанию. Но в нём жило к ней нечто иное: холодное, отстранённое, но безоговорочное уважение. В её прямой осанке, твёрдом взгляде и безупречных, аристократических манерах он видел отблеск тех же принципов, что ценил сам. Она казалась ему человеком, чья внутренняя суть была куда ближе к утончённому миру Слизерина, нежели к шумному братству Гриффиндора. Это была девушка, которая, по его твёрдому убеждению, находилась не на своём месте.

Место Клементины Юфимии Поттер — не Гриффиндор.

Да, в ней, безусловно, жила та самая отвага, что полагалась львам. Но всё остальное — её суть, её характер — решительно отказывалось вписываться в шаблон шумного и пылкого факультета. Она была холодной, как горный ручей, и столь же прямолинейной, как клинок. Её слова, отточенные и безжалостные, могли поставить на место кого угодно — от зазнавшегося однокурсника до самого директора. В науках она разбиралась блестяще, а в зельеварении и вовсе не знала себе равных, её точность и хладнокровие за котлом были легендарными.

Но главное, что заставляло Регулуса смотреть на неё с нескрываемым уважением, было её поведение по отношению к его брату. В то время как большинство девушек в Хогвартсе видели в Сириусе Блэке лишь объект для обожания, Клементина Поттер не спускала ему ни одной колкости, ни одного ядовитого замечания. Она всегда отвечала ему тем же, а часто — и похлеще, парируя его насмешки леденящей душу иронией или уничтожающим сарказмом.

И в этом для Регулуса заключалась её истинная ценность. Наконец-то нашлась девушка, которая не вешалась Сириусу на шею, не гналась за его состоянием или знаменитой фамилией. Она смотрела на него без тени восхищения, с тем же холодным вызовом, который он сам так любил бросать другим. Она его не любила. Как и он её. И в этой взаимной, почти интеллектуальной дуэли, в этом равном противостоянии двух гордых и непримиримых натур, Регулус видел нечто куда более достойное, чем все те притворные вздохи и влюблённые взгляды, что обычно сопровождали его брата.

Откуда он это всё знал?

Во-первых, жалобы Сириуса на «заносчивую Поттер» можно было услышать практически ежедневно. Они лились рекой в их  гостиной, сквозь зубы в ответ на расспросы родителей. «Эта ведьма опять…», «Представляешь, что она себе позволяет…», «Никто не имеет со мной так разговаривать…». Фразы менялись, но суть оставалась неизменной: Клементина Поттер — единственная, кто не боится становиться ему поперёк дороги и отвечать ударом на удар.

Во-вторых, собственные наблюдения. Регулус не был слепым. Он видел, как они сталкивались в коридорах — два высокомерных силуэта, замирающие друг напротив друга. Он видел, как взгляд Сириуса, обычно лениво-насмешливый, вспыхивал холодным огнём при виде её прямой спины и безупречно собранных волос. Он замечал, как её собственные глаза, обычно спокойные и аналитические, сужались, встречаясь с ним, превращаясь в лезвия. Между ними не нужно было слов — один лишь взгляд был полем битвы.

И в-третьих, их ссоры. Не слышал и не видел этих стычек только глухой и слепой одновременно. Они не были тихими перепалками. Когда сталкивались две такие сильные личности, два таких огненных характера, это не могло остаться незамеченным. Это были не споры, а столкновения стихий — обжигающий сарказм Сириуса против ледяной, отточенной логики Клементины. Искры разлетались во все стороны, а громовой гул их противостояния эхом расходился по школьным стенам. Когда встречаются два таких человека, это означает только одно — беды не миновать. И Регулус, тихий и внимательный наблюдатель, видел это со всей ясностью.

— Давайте заканчивайте с завтраком и направимся на платформу, чтобы успеть, — Орион подался вперед, его движения были выверенными и экономичными. Он аккуратно сложил свою льняную салфетку в идеальный прямоугольник и положил её рядом с тарелкой. — Мне нужно ещё обсудить кое-какой вопрос с Флимонтом.

— С Поттером? — Сириус не смог сдержать удивления, его брови поползли вверх. Для него, как и для большинства, было правилом: все светские и деловые контакты семьи вела Вальбурга. Инициатива отца, да ещё и направленная на Поттеров, которые в их кругу считались чуть ли не изгоями из-за своих «экстравагантных» взглядов, была из ряда вон.

Орион, уже поднимаясь из-за стола, на секунду задержал на сыне свой проницательный взгляд. В уголках его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку, лишённую тепла.

— Да, — подтвердил он, и его голос приобрёл лёгкий, почти невесомый оттенок тайны. — Хочу предложить ему кое-что. От чего, полагаю, ему будет весьма... сложно отказаться.

С этими словами, оставив в воздухе недосказанность, Орион развернулся и вышел из столовой, его твёрдые шаги отдавались эхом по мраморному полу. Его уход повис в воздухе неразгаданной загадкой, заставив Сириуса в недоумении перевести взгляд на мать, которая сохраняла каменное спокойствие.

— Мам... — протянул Сириус, и в его голосе зазвучала неподдельная заинтересованность, смешанная с лёгким вызовом. Он всем существом чувствовал, что за планами отца скрывается что-то важное, и не мог смириться с неведением.

Вальбурга медленно повернула к нему голову, и на её устах расцвела та самая, едва уловимая и оттого ещё более обескураживающая улыбка, которая всегда появлялась, когда она знала нечто, недоступное другим.

— Я тебе ничего не скажу, — её слова прозвучали мягко, но с непререкаемой окончательностью. — Можешь даже не просить. — Она плавно поднялась из-за стола, её тёмное платье бесшумно скользнуло по обитому стулу. — Это дела взрослых, Сириус. Так что не лезь. Через пару лет, возможно, и расскажем.

С этими словами, оставив в воздухе шлейф недосказанности и тайны, она так же бесшумно, как и её супруг, начала выходить из столовой.

— Мне вообще-то скоро шестнадцать, — пробурчал Сириус, откинувшись на спинку стула и с вызовом уставившись на уходящую фигуру матери. — Так что я уже могу считаться практически взрослым.

Но Вальбурга уже выходила из столовой, не удостоив его возражения ответом. Её спина была пряма, а шаг безмятежен. Она не видела, как он сжал кулаки от досады. Но она и не нуждалась в этом — она знала его слишком хорошо.

За поворотом коридора, вдали от его взгляда, она позволила себе ту самую, сдержанную, но искреннюю улыбку, которую Сириус так хотел увидеть. Его вспыхнувшее самолюбие, эта попытка заявить о своей взрослости — всё это было так на него похоже. И в этот момент, глядя в пустоту, Вальбурга Блэк уже всё для себя решила. Возможно, он и правда почти взрослый. И скоро, очень скоро, ему предстоит это доказать.

— Сириус... — тихо, почти шёпотом, произнёс Регулус.

Его голос был настолько слабым, что едва нарушил тяжёлую тишину, повисшую в столовой после ухода родителей. Он сидел, не двигаясь, уставившись на брата, и в его глазах читалась целая буря — смесь надежды, вины и отчаянной мольбы.

— Я не хочу с тобой говорить, — немедленно, резко и холодно отрезал Сириус.

Он даже не повернул головы, не удостоил брата взглядом. Его поза, его голос, каждое движение излучали ледяное отчуждение.

— То, что было пару минут назад, — это просто наша договорённость, — продолжил он, и его слова падали, как удары хлыста. — О том, что мы при родителях притворяемся, будто всё как прежде. Но на территории, где их нет, мы остаёмся такими, какими и стали.

С этими словами Сириус резко поднялся из-за стола. Стул с громким скрежетом отъехал назад. Он не смотрел на Регулуса, его профиль был обращён к двери, будто младший брат был для него пустым местом, пятном на стене.

— Ты сам всё испортил, — бросил он через плечо, и в этих словах прозвучала не просто констатация факта, а горькое, окончательное осуждение. — И я тебе сказал: каждый из нас теперь идёт своей дорогой. Так что не разводи драм.

Он вышел. Дверь за ним не захлопнулась с грохотом — она закрылась с тихим, но безжалостно-финальным щелчком. Этот звук прозвучал для Регулуса громче любого грома.

И тогда он остался один. Совершенно один в огромной, пустой, мрачной столовой. Давление, которое он держал внутри себя, рухнуло, и волна тоски и боли накрыла его с такой силой, что перехватило дыхание. Ему стало до жути тоскливо и больно. Горло сжал ком, а в глазах застыло жгучее унижение и осознание полной потери.

Ведь это и вправду он сам испортил всё. Он, Регулус. Тот самый поступок, то самое решение, которое сейчас казалось ему величайшей ошибкой жизни, разорвало ту невидимую нить, что связывала его с братом. А ведь раньше... раньше всё было иначе. Они были командой. Сириус был его героем, его защитником, его единственным союзником в этом холодном доме. Их отношения были... хорошими. Нет, больше чем хорошими — они были всем.

И если бы сейчас у Регулуса спросили, готов ли он повернуть время вспять, отмотать плёнку назад и не совершать того, что разрушило их мир... Он бы согласился без малейших раздумий. Он был бы готов заплатить любую цену. Отдать всё, что у него есть, всё, что ему когда-либо принадлежало бы. Лишь бы снова увидеть в глазах брата не эту ледяную стену, а ту самую, старую, насмешливую и чуть снисходительную улыбку, которая значила: «Всё в порядке, я с тобой».

1976 год, Платформа 9¾...

Платформа девять и три четверти гудела, как гигантский растревоженный улей. Воздух звенел от смеха, прощальных напутствий, визга колёс тележек и возбуждённого совиного гомона. Одни студенты и их семьи толпились у вагонов, спешно разыскивая свободные купе, другие, не торопясь, наслаждались последними минутами перед долгой разлукой, образуя шумные, оживлённые кружки. А некоторые, как семья Поттеров, только что прибыли, внося в общую суматоху свою струю спокойной организованности.

— Джеймс, я надеюсь, тебе не нужно объяснять, что ты должен занести вещи сестры? — Флимонт Поттер, неся изящный, но на вид увесистый чемодан Клементины, обратился к сыну с лёгкой, почти незаметной улыбкой в уголках губ. В его тоне не было приказа, лишь мягкое, доверительное напоминание о негласном семейном законе.

— Да, не волнуйся, всё сделаю как надо, — не заставляя себя ждать, отозвался Джеймс, кивая с деловым видом. Он уже мысленно распределял обязанности: свой чемодан, сумку с книгами, мётлы... и теперь этот злополучный чемодан сестры, который, он был готов поклясться, с каждым годом становился всё тяжелее.

Отец лишь мягко улыбнулся в ответ, его взгляд, полный тёплой понимающей усмешки, скользнул по решительному лицу сына. Не добавляя больше ни слова, он продолжил путь, следуя за своей женой и дочерью, которые, улучив момент, ловко вырвались вперёд, оставив мужскую половину семьи позади с багажом. Они шли, склонив головы друг к другу, их тихий, оживлённый разговор тонул в общем гуле. Как они сами выразились, им нужно было в последний момент «поговорить о своём, о женском» — фраза, за которой обычно скрывались наставление от Юфимии.

— Клеми, прошу тебя, присматривай за братом, — мягко проговорила Юфимия, останавливаясь и поворачиваясь к дочери. Её тёплый, полный материнской тревоги взгляд встретился с ясным, аналитическим взором Клементины. Юфимия знала буйный нрав своего сына лучше кого бы то ни было и была почти на сто процентов уверена, что тот не успеет даже доехать до Хогвартса, как тут же ввяжется в какую-нибудь авантюру со своими друзьями. — Я знаю, что только ты можешь его образумить, хоть и отрицаешь это.

— Мам, — протянула девушка, и в её голосе не было ни капли того тепла, что звучало в голосе матери. Он был ровным, почти плоским. — Ты же прекрасно знаешь, кто единственный может повлиять на Джеймса. Это только папа.

Она произнесла это как констатацию неоспоримого факта, словно зачитывала вывод из научного трактата. Её тон был обыденным, холодным и полностью лишённым эмоций.

— Он только его и слушает, — добавила Клементина, пожимая плечами в лёгком, почти невесомом жесте, который ясно давал понять: это не её зона ответственности, и она не намерена брать на себя роль укротителя для своего не в меру энергичного брата.

— Но прислушивается-то он к тебе очень часто, — с лёгкой, обречённой улыбкой произнесла Юфимия, не отрывая любящего, но настойчивого взгляда от карих глаз дочери, таких же, как у неё самой. — Да, это, конечно, редко распространяется на его бесконечные шалости...

Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть глубже, а затем её лицо озарилось тёплой, почти озорной улыбкой.

— И к тому же, — продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота, — я даю тебе официальное разрешение давать ему по шее, если он переходит все мыслимые и немыслимые границы.

Юфимия подмигнула, и в этом простом жесте сквозила не только материнская любовь, но и полное понимание истинной природы отношений между её детьми. Они подошли к самому входу в алый паровоз, где суета достигала своего пика.

— Ты, конечно, и без моего разрешения прекрасно с этим справляешься, — добавила она, останавливаясь. — Но теперь у тебя есть официальный мандат.

Эта фраза, наконец, сорвала с губ Клементины ту самую, редкую, но искреннюю улыбку, которая преображала её обычно строгое лицо. Мама, как всегда, была права. Подзатыльники и строгие выговоры Джеймс и так регулярно получал от неё. Но теперь, с материнским благословением, это скоромное домашнее насилие приобретало новый, легальный статус. И в её блеснувших глазах читалась беззвучная, но вполне отчётливая мысль: теперь она будет проделывать это с чистой совестью и гораздо, гораздо чаще.

— Ну что, — раздался ясный, слегка насмешливый голос Клементины, когда Флимонт и Джеймс, нагруженные багажом, приблизились к ним. Девушка стояла, грациозно скрестив руки на груди, и её взгляд скользнул с молчаливого отца на слегка запыхавшегося брата. — Уже успел настроить отца против себя , поэтому вы идёте такие мрачные и безмолвные? — Она позволила себе лёгкую, самодовольную улыбку.

Джеймс, поставив чемодан сестры на платформу с преувеличенным стуком, выпрямился и встретил её взгляд своей фирменной, беззаботной ухмылкой, в которой читался и вызов, и братская нежность.

— А вот и промахнулась, — парировал он, с наслаждением растягивая слова. — Нам с отцом не нужны слова, чтобы понять друг друга. Мы — мужчины действия. — Он гордо подбоченился. — И уж тем более нам не требуется сбегать на какие-то девчачьи разговоры с мамой, чтобы решить важные вопросы.

Клементина медленно, словно хищница, сделала шаг вперёд. Её губы изогнулись в сладкую, но опасную улыбку, а в карих глазах, обычно таких спокойных, вспыхнули весёлые, озорные чертики.

— Ну что ж, если ты такой проницательный, — начала она с притворной задумчивостью, — то, полагаю, тебе не помешает знать один маленький, но очень важный нюанс. — Она выдержала драматическую паузу, глядя, как на лице брата замирает ожидание. — На этих самых «девчачьих разговорах» я только что получила от мамы официальное разрешение... лупасить тебя так, чтобы у тебя искры из глаз посыпались и встать было проблематично.

Она закончила свою речь, и эти самые чертики в её глазах заплясали вприсядку. Эффект был мгновенным. Джеймс отшатнулся с комичным выражением ужаса на лице, а затем с театральным воплем развернулся к отцу, схватившись за сердце.

— Папа! — взмолился он, протягивая руки, словно прося милостыню. — Взываю к твоему отцовскому сердцу и чувству справедливости! Даруй и мне такое же разрешение, молю! Хоть для паритета! Хоть для священной мужской солидарности!

Флимонт, до этого наблюдавший за дуэлью отпрысков с мягкой улыбкой, сделал вид, что погрузился в глубокие размышления. Он почесал подбородок, взглянул на небо, потом перевёл взгляд на умоляющего сына и, наконец, на торжествующую дочь, чьи щёки порозовели от сдерживаемого смеха.

— Гм, — с деловой серьёзностью произнёс он, подходя к Клементине. Он возложил руку ей на плечо, как рыцарь, посвящающий в сан. — Мисс Поттер, — провозгласил он ясным голосом, — выслушав все стороны и приняв во внимание обстоятельства, настоящим подтверждаю и усиливаем ранее выданные вам полномочия. Отныне у вас есть два официальных разрешения — материнское и отцовское — давать по шее этому юному обормоту, — он кивнул в сторону Джеймса, — по первому вашему усмотрению.

Он торжественно подмигнул дочери. Клементина, сияя, склонила голову в благодарном поклоне, тогда как Джеймс с громким стоном повалился на их чемоданы, изображая смертельную обиду, но не в силах скрыть смех, подёргивавший уголки его губ.

— Ну, это просто нечестно! — воскликнул Джеймс, с преувеличенной обидой поправляя очки на переносице. Он смотрел на своих домочадцев с видом мученика, приносящего себя в жертву. — Такое чувство, что вы все объединились в клуб под названием «Кто лучше унизит Джеймса Поттера». — Он тяжело вздохнул, прижимая руку к сердцу.

Затем его взгляд упал на сестру, и его лицо озарилось поддельным возмущением. Он вытянул руку, прямо указав на неё пальцем.

— И возглавляет эту лигу ты, мелочь! — провозгласил он, ткнув пальцем в её сторону.

Клементина не моргнув глазом. Она лишь подняла одну изящную бровь, её взгляд стал холодным и безжалостным, как сталь.

— Джеймс, какой же ты невоспитанный, — произнесла она, и её голос был сладок, как мёд, и ядовит, как цикута. — Показывать пальцем на людей... Нас этому ещё в три года отучили. А тебе, я смотрю, уже ничего не поможет. Ты безнадёжен.

— Ай, всё! Иди к Мерлину! Ай! — тут же вскрикнул Джеймс, рефлекторно хватаясь за затылок, будто ожидая подзатыльника, который, впрочем, так и  получилось . Он с обидой посмотрел на отца. — За что?! — взмолился он, разводя руками.

Флимонт, до этого наблюдавший за сценой с мягкой улыбкой, покачал головой. Его взгляд стал чуть строже, но в уголках его глаз по-прежнему играли смешинки.

— Не выражайся, — произнёс он ровным тоном, в котором, однако, слышалась непоколебимая родительская власть. И, не выдержав, его губы дрогнули в сдержанной, но от этого не менее весёлой ухмылке.

— Флимонт Поттер, какая приятная встреча, — раздался за спиной главы семейства ровный, вежливый голос, в котором, однако, чувствовалась стальная уверенность.

Вся чета Поттеров, как по команде, разом обернулась на звук. Перед ними стояла семья Блэков, представшая во всей своей аристократической, чуть отстранённой красоте. Картина была практически полной — не хватало лишь младшего отпрыска, Регулуса.

— Юфимия, вы, как всегда, прекрасны, — продолжил Орион Блэк, его тёмные глаза мягко скользнули по фигуре миссис Поттер. Следуя безупречному кодексу светского поведения, он с лёгким, почти церемониальным наклоном головы поднёс её руку к своим губам, коснувшись её тыльной стороны в безупречном, беззвучном поцелуе. Затем он выпрямился и обменялся с Флимонтом твёрдым, коротким рукопожатием — жестом, в котором читалось уважение между двумя главами древних родов. Флимонт, не сбиваясь, повторил тот же набор безупречных движений по отношению к Вальбурге.

— Вальбурга, годы идут, а вы остаётесь такой же, как и были, — проговорила Юфимия, её голос звучал тепло, но сдержанно. Она с лёгким, вежливым кивком головы обратилась к Леди Блэк, демонстрируя уважение, но не фамильярность.

— Взаимно, — парировала Вальбурга, её губы тронула едва заметная, холодная улыбка. Она в точности повторила элегантный, сдержанный кивок Юфимии, завершая ритуал светского приветствия.

— Здравствуйте, — раздался голос Сириуса, куда более неформальный, чем у его родителей. Его взгляд, живой и насмешливый, скользнул по семье Поттеров, пока не остановился на Клементине. И в этот момент его глаза, всего пару секунд назад сиявшие непринуждённой радостью при виде Джеймса, изменились. Они будто покрылись тонкой плёнкой льда, став холодными и откровенно раздражёнными, словно он увидел  нечто неприятное, хотя почему нечто? Он увидел Клементину Поттер.

— Сириус, где твои манеры? — немедленно, ледяным шёпотом, прошипела Вальбурга. Её движение было столь же отточенным, сколь и незаметным для посторонних: она легонько, но ощутимо толкнула сына локтем в бок, напоминая о необходимости соблюдать приличия.

— Извините, совсем забыл, — тут же выдал Сириус, стараясь придать своему голосу максимальную естественность. Он даже сделал подобие легкого, почтительного поклона.

Но Клементина, чьё восприятие было настроено на него, как компас на север, мгновенно уловила фальшь. Эта показная учтивость была слишком гладкой, слишком нарочитой. Под тонким слоем светского лака ясно читалось всё то же старое, знакомое раздражение. Она не сказала ни слова, лишь чуть заметно приподняла бровь, давая ему понять, что этот дешёвый спектакль её не обманул.

После своих слов, Сириус, повинуясь вбитым в голову манерам, сделал шаг вперёд, приблизившись к Юфимии Поттер. С безупречной, хоть и несколько механической учтивостью, он склонился и губами коснулся тыльной стороны её ладони, в точности повторяя жест, который несколькими мгновениями ранее совершил его отец. Воздух вокруг них, казалось, застыл в напряжённой формальности.

Выпрямившись, он уже собирался отступить назад, в безопасное пространство рядом с Джеймсом, как его взгляд поймал строгий, безмолвный приказ в глазах матери. Вальбурга не произнесла ни слова, но её холодный, выжидающий взгляд, скользнувший в сторону Клементины, был красноречивее любого выговора. Она ясно давала понять: миссис Поттер — не единственная дама, чьего внимания требует церемония.

Сириус почувствовал, как внутри у него всё сжимается. Он медленно, почти неохотно, развернулся к Клементине. Его взгляд встретился с её — и он не увидел в нём ни тени приветливости, ни намёка на снисхождение. Лишь ровную, непробиваемую стену отстранённости и тот самый ледяной холод, который она, казалось, который был специально для него. Карие глаза девушки были подобны отполированному камню — красивые, но абсолютно бесстрастные.

С внутренним вздохом, сопротивляясь каждым мускулом, он потянулся к её руке, чтобы исполнить тот же самый ритуал, на который его немым приказом обрекала мать. Его пальцы уже готовы были коснуться её ладони...

Но в этот момент Клементина совершила изящный, но безошибочно ясный жест. Она не отдернула руку резко — это было бы грубо. Вместо этого она просто перевела свой холодный взгляд с него на его родителей, и её руки плавно, почти небрежно, скрестились за спиной. Это было не просто избегание прикосновения; это был безмолвный, но уничижительный отказ от самой возможности такого контакта, молчаливое заявление о том, что он недостоин даже этой формальной учтивости.

Повисла секундная, оглушительная пауза. Сириус замер с протянутой рукой, чувствуя, как по его щекам разливается жгучий румянец унижения. Затем Клементина, словно ничего не произошло, вновь посмотрела на Ориона и Вальбургу, и её голос, ровный и вежливый, нарушил неловкое молчание, задав вопрос, который витал в воздухе с момента их появления:

— А где ваш младший сын?

Орион и Вальбурга синхронно издали короткие, сдержанные усмешки — негромкие, но полные своеобразного понимания. Они были прекрасно осведомлены о затяжном конфликте между их старшим сыном и сестрой его закадычного друга; за годы они наслушались достаточно язвительных комментариев и колких замечаний с обеих сторон. Этот немой, но столь красноречивый жест от Клементины Поттер — изящный и в то же время уничижительный отказ от ритуала вежливости — не вызвал у них ни капли возмущения. Напротив, он развеселил их. Проскользнул мимолётный взгляд между супругами, и каждый про себя отметил с долей холодного одобрения: девушка действительно с характером, и Сириус в своих жалобах отнюдь не преувеличивал.

— Регулус уже в поезде, — ответила Вальбурга, её голос был ровным и бесстрастным, будто она комментировала погоду. Однако её пронзительный взгляд скользнул в сторону Сириуса, который уже отступил от Клементины, отойдя на несколько шагов. — Увидел своих друзей и решил не задерживаться на перроне.

В её словах не было упрёка, но они висели в воздухе немым укором, подчёркивая, что один сын предпочёл общество сверстников семейным проводам. И всё же основное внимание Вальбурги было приковано к Сириусу. По его напряжённой спине и тому, как он избегал смотреть в сторону Поттеров, было ясно: он пылал от злости. Его лицо, обычно такое оживлённое и насмешливое, застыло в холодной маске, но глаза — его глаза выдавали бурю унижения и ярости, направленной исключительно на младшую Поттер.

Сириуса задел этот жест Клементины куда сильнее, чем он готов был признать. Ладно их вечные перепалки и словесные дуэли — с кем не бывает. Но то, что она сделала сейчас, было иным. Это был не просто отпор в их личной войне. Это был публичный, демонстративный щелчок по носу, направленный не столько даже в его адрес, сколько в адрес его матери и тех неписаных правил, что царили в их мире.

Увидев, что сама Вальбурга — эталон невозмутимости и строгости — молчаливо настояла на соблюдении формальности, Клементина выбрала самый унизительный из возможных ответов. Она не просто отказалась. Она изящно, почти небрежно, с видом королевы, отклонившей докучливую просьбу, спрятала руки за спину, всем своим видом показывая, что даже эта пустая формальность для него — слишком большая честь.

Внутри него что-то ёмко и болезненно сжалось. Жаркая волна стыда и гнева залила щёки. Он отошёл, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, и каждый нерв в его теле требовал ответа. Его ум, всегда полный авантюр и шалостей, теперь работал в ином направлении. Он уже начал перебирать в голове варианты мести — не грубой, не явной, но изощрённой и точной, как удар стилетом. Что-то, что заставило бы и её почувствовать себя униженной. Что-то, что доказало бы, что пренебрегать Сириусом Блэком, даже в мелочах, — опасно. Лёгкая, ядовитая улыбка тронула его губы. О, он придумает. Обязательно придумает.

— Дети, вам бы пора заходить в поезд, он скоро отправится, — мягко, но настойчиво произнесла Юфимия, её взгляд с материнской заботой скользнул по лицам детей, ненадолго задержавшись на старшем, словно безмолвно напоминая ему о его обещании вести себя благоразумно.

— Да, мама, ты права, — отозвалась Клементина, её голос прозвучал ровно и послушно. Она сделала шаг к матери, и на мгновение её обычно строгая осанка смягчилась. Обняв Юфимию в тёплом, хоть и кратком прощании, она ощутила ладонь матери, нежно поглаживающую её по спине. Затем, следуя общему ритуалу, она направилась к отцу.

Флимонт встретил её с той же спокойной улыбкой, но в его глазах читалась особая, тайная нежность, которую он часто дарил именно  дочери. Наклонившись, чтобы обнять её, он приблизил губы к её уху, и его шёпот был так тих, что уловили лишь они двое:

— Когда прибудешь, открой свою сумку. В внутреннем кармашке кое-что проверь.

Клементина, отстраняясь, встретила его взгляд лёгким, почти неуловимым кивком. На её губах играла тёплая, благодарная улыбка.

— Спасибо, — так же тихо ответила она, уже заранее зная, что в укромном уголке её багажа ждёт один из тех маленьких, изящных свёртков, что обычно содержали новое украшение — его молчаливый знак любви и поддержки перед долгой разлукой.

Выпрямившись, она снова обрела свой безупречно сдержанный вид. Её взгляд обратился к аристократичным фигурам Блэков.

— Лорд Блэк, Леди Блэк, до свидания, — произнесла она с безупречной, хоть и холодноватой вежливостью, сделав лёгкий, почтительный поклон головой.

И, не обременяя себя дальнейшими церемониями, она развернулась и направилась к открытым дверям пылающего алого поезда, с изящным безразличием оставив все свои вещи на попечение брата, как и полагалось по их негласному соглашению.

— Ну взяла бы хоть свои книги! — с преувеличенной досадой протянул Джеймс, глядя вслед удаляющейся сестре. Он с тоской посмотрел на стопку её учебников, лежавшую поверх его собственного багажа. — И как я всё это потащу один?

— Не волнуйся, Джеймс, — раздался ровный, мелодичный голос Вальбурги Блэк. Её тёмные глаза с холодноватой усмешкой скользнули по его лицу. — Сириус тебе поможет. Так ведь? — Она повернула голову к сыну, и на её устах застыла хитрая, почти невидимая улыбка. В её взгляде читалось не просто предложение, а тонкий, изящный намёк, полный скрытого смысла.

— Да... — выдохнул Сириус, и в этом одном слове слышалось всё его смирение перед материнской волей и затаённое раздражение. Он уже понял: мама откровенно издевается над ним. Она видела, как Клементина публично унизила его, отказавшись от простого знака вежливости, и теперь намеренно ставила его в ещё более неловкое положение, заставляя выступать в роли носильщика для той самой девушки.

«Прекрасно, просто прекрасно, — ядовито пронеслось в его голове, пока он с покорным видом подходил к горе багажа. — Заставляешь меня прислуживать той, что только что выставила меня на посмешище. Ну что ж, матушка... Ничего. Скоро вы получите весточку из Хогвартса. Письмо от самого Дамблдора о том, какую "невинную шалость" устроил ваш послушный сын. Вот тогда я посмотрю на ваше лицо».

Схватив одну из сумок Клементины с таким видом, будто брал в руки ядовитую змею, он бросил на мать короткий, испепеляющий взгляд, полный молчаливого обещания грядущего возмездия.