пролог
Не по-доброму смеясь
Нажимаю на курок
Убиваю твою грязь
Она падает на пол
Остаётся чистота
Твоё белое нутро
И бездонные глаза
Ты актриса моих снов
Мы с тобою не друзья
Притворившись тишиной
Ты приехала на час
Но останешься со мной
Почитай мне до утра
Обжигай меня всю ночь
Не получится унять
Настоящую любовь
(медуза, MATRANG)
1973 год...
Над Англией стояла та самая, классическая глубокая осень, когда природа, кажется, ополчается против всего живого. Стояла середина ноября — время, когда остров по уши утопает в сырости и бесконечных, затяжных дождях. И в этот час разгула стихии, на открытом всем ветрам пустыре, стоял одинокий мужчина, закутанный в черную мантию.
Ветер дул с такой неистовой силой, что казалось, вот-вот не выдержит земля. Он выл и кружил, подхватывая полы мантии, которые трепетали, как крылья гигантской хищной птицы. Порывы были столь мощны, что старый, корявый дуб, росший неподалеку, отчаянно скрипел, гнулся до самого грунта, а его корни, будто живые змеи, напряглись под землей, готовые вот-вот вырваться на поверхность и сдаться на милость урагана. Казалось, еще немного — и дерево будет выворочено с корнем, а вместе с ним в небытие снесет и крепкую фигуру в черном.
Но ветер был не единственным испытанием. С небес обрушился настоящий ливень, не капли, а сплошная стена ледяной воды, которая хлестала по лицу, заливала глаза и пронизывала до костей промозглым холодом. Однако ни свирепая буря, ни пронизывающая влага не могли заставить этого человека отступить. Он был одержим одной целью, слишком долго ждал этой встречи, чтобы хоть что-то могло его остановить. Ведь наконец-то он должен был узнать свое предсказание — тайну, ради которой он жил все эти годы.
И вот, в самый разгар ярости стихии, в его собственную душу стала проникать другая ярость — ярость разочарования и гнева. Мысль о том, что его цинично обманули, что этот загадочный старик не появится, отравляла его изнутри. Бешенство застилало глаза густой пеленой, затмевая бурю вокруг. И в тот самый миг, когда отчаяние готово было поглотить его окончательно, прямо перед ним, будто из самой гущи дождя и ветра, материализовалась фигура.
Это был он.
Мужчина, стоявший перед ним, был гораздо старше и ниже ростом — почти на полтора головы. Его тщедушную фигуру скрывало какое-то жалкое, потрепанное одеяние, больше похожее на лохмотья. Создавалось впечатление, что это бедняк, последний из последних, выживающий на свои жалкие пару сиклей , едва сводящий концы с концами. Но больше всего поражали его глаза. Они были неземного, неестественно яркого голубого цвета, словно два осколка тропического льда, и этот пронзительный взгляд, казалось, видел насквозь. А его волосы... они были настолько сухими, растрепанными и обожженными на вид, что возникало дикое предположение, будто этот человек едва уцелел в страшном пожаре или сам случайно подпалил их пламенем свечи.
Взгляд мужчины, всё ещё кипевшего от нетерпения, непроизвольно скользнул по всклокоченной шевелюре старика. И вновь его поразила эта нелепая, почти комичная деталь. Да, мужик просто спалил их. Это было очевидно. Отдельные пряди, торчащие клочьями, были не просто сухими — они выглядели спекшимися, будто их на мгновение поднесли к раскаленной спирали. Кончики волос, цвета пепла и грязной соломы, слиплись в жесткие, обугленные комочки, словно опаленные внезапной вспышкой пламени. От всей его головы веяло чем-то химическим, горьким, как запах паленой проводки или перегоревшей лампы. Это не была прическа — это была авария.
Две фигуры, застывшие в эпицентре ненастья, молча измеряли друг друга взглядами. Секунды растягивались в вечность, каждая из которых стоила невыносимо дорого. Старичок взирал на него с язвительной, почти голодной насмешкой, уголки его тонких губ подрагивали в зачаточке улыбки, которую он не спешил выпускать на свободу. Он, казалось, наслаждался этим моментом, как гурман, смакующий первый глоток дорогого вина.
Мужчина в мантии, напротив, пылал. Ярость, которую он едва сдерживал, клокотала в нем, подпитываемая каждой потерянной минутой. Этот тип, этот жалкий паяц с обожженными волосами, осмеливался тянуть время?! Для него, ожидающего, каждая секунда отсчитывала шаги к некоей великой цели, и эта бессмысленная пауза была хуже прямого оскорбления. Это была пытка. Молчание стало невыносимым, и нарушил его именно он, его голос прорвался сквозь вой ветра и шум ливня, грубый и рваный, как напильник.
— Давай выкладывай, что за пророчество, которое я должен обязательно услышать именно сейчас.
Фраза прозвучала не как просьба, а как ультиматум. В каждом слове слышалась сталь, отточенная годами ожидания, и яд накопленной злости. Это был голос человека, который больше не намерен терпеть.
Старик не шелохнулся. Его неестественно яркие голубые глаза, эти два осколка полярного льда, блеснули хитрой искрой. Он медленно, с театральным пафосом, склонил голову набок.
— Как же невежливо с вашей стороны, — произнес он, и его голос, скрипучий и сладковатый, резал слух сильнее, чем визг ветра. — Где ваши манеры?
Он сделал маленькую, мнимую паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, смешаться с каплями дождя.
— Я ожидал более теплого приема, — продолжал он, с наслаждением растягивая слова, — а не так сразу... сухо и по делу.
Ветер рвал с губ слова, но мужчина в мантии больше не собирался кричать. Ярость, что пылала в нем бешеным пожаром, внезапно остыла, превратившись в тлеющий лед. Он понял простую и раздражающую истину: ключ к его судьбе зажат в руках этого жалкого, насмешливого стариканы. И играть в его унизительные игры — единственный способ этот ключ получить.
— У меня времени нет, — его голос прозвучал уже иначе — не грубо, а холодно и тяжело, как глыба льда. В этих словах не было прежней злости, лишь стальная, безразличная решимость. Он отсек все лишние эмоции, понимая, что именно они и питают удовольствие старика. — Поэтому прошу вас, просто озвучьте то, что вы мне пообещали.
Слово «прошу» далось ему нелегко, оно обожгло гордость, но было произнесено без тени подобострастия — как суровая необходимость, констатация факта.
Старик, казалось, почувствовал эту перемену. Его насмешливый прищур сменился более пристальным, оценивающим взглядом. Он видел, что игра усложнилась. Его губы растянулись в узкой, хитрой улыбке, которая обнажила мелкие, желтоватые зубы. Эта улыбка была как лезвие бритвы — тонкое, острое и опасное. Она злила мужчину еще больше, ибо теперь была лишена даже притворного простодушия и являла собой чистую, неприкрытую манипуляцию.
— Я-то скажу, — медленно проговорил старик, и каждый слог был похож на падение монеты в шапку нищего. — Не сомневайтесь в моей щедрости. Но всему в этом мире есть своя цена. А вот что получу я в замен?
И здесь, в самый пик раздражения, рука мужчины инстинктивно сжала гладкое дерево своей палочки, спрятанной в складках мантии. Мысль, стремительная и ядовитая, как молния, пронзила сознание: так просто — взмах, слово, и эта противная усмешка навеки сойдет с его лица. Но это было непростительно. Непозволительно. Глупо. Он не боялся последствий — он презирал саму идею быть ведомым своими эмоциями, как какой-то вспыльчивый юнец. И потому ему приходилось терпеть. А он ужас как не любил терпеть. Это ожидание, эта вынужденная пауза, когда все его существо рвалось к действию, была для него хуже любой схватки.
Холодная ярость в груди мужчины начала закипать вновь. Эта словесная игра, эти аллегории — всё это было для него лишь пустой тратой драгоценных секунд. Он привык оперировать конкретными, осязаемыми категориями. Его разум, острый и прагматичный, сразу же предложил самые очевидные решения.
— Что тебе нужно? — его голос прозвучал резко, высекая слова, как искры. Он сделал шаг вперед, и его тень, отброшенная мерцающим светом где-то из-за туч, накрыла тщедушную фигуру старика. — Деньги? Мешок золота? Назови сумму. Ты только скажи.
Он был готов заплатить, откупиться, сбросить эту ношу со счетов и двинуться дальше. Но старик лишь брезгливо сморщился, словно от дурного запаха. Он отмахнулся костлявой рукой, его движение было полного презрения к предложенным благам.
— Фу, какая пошлость! — фыркнул он. — Мне это не нужно. Деньги, золото... Это всё — бездуховная мишура, шелест высохших листьев. Ничего не стоит.
Затем его взгляд изменился. Если до этого в его глазах светилась лишь насмешка, то теперь в их неестественно голубой глубине вспыхнул настоящий, не прикрытый никакими масками, хитрый огонек. Он прищурился, изучая мужчину с видом коллекционера, подбирающего ключик к редкому экспонату. Его голос понизился до интимного, ядовитого шепота, который был слышен даже сквозь завывания ветра.
— Нет, мой нетерпеливый гость. Мне нужно нечто... более существенное. Мне нужно то, что заставит твою черствую душу дрогнуть. То, от чего тебе станет по-настоящему больно. То, что заставит тебя почувствовать потерю.
Мужчина в мантии тут же скрестил руки на груди. Этот жест был одновременно и защитным, и демонстративно отстраненным. Его лицо, орошаемое дождем, не дрогнуло. В его сознании мгновенно всплыли образы — бледные, незначительные, не оставившие в нем и следа.
— Плохой ты выбрал товар для торга, старик, — парировал он, и в его голосе вновь зазвучали стальные нотки. — Я не из тех людей, что чем-то или кем-то дорожат. Если ты намекаешь на привязанности, семью, друзей... то ты сильно заблуждаешься. У меня ничего этого нет.
Старик не отступил. Казалось, он не просто слушал слова, а читал саму душу мужчины, видя те пустые, пыльные чертоги, что скрывались за его надменным фасадом. Его голубые глаза, яркие, как лед на утреннем солнце, сверкнули с новым, хищным интересом. Он не был разочарован холодностью собеседника; напротив, он словно нашел именно ту трещину, в которую можно было вставить клин.
— Но... это не означает того, что ты в будущем останешься таким, — продолжил старик, и его голос обрел шелковистую, ядовитую убедительность. Он сделал маленький шаг вперед, его потрепанная одежда хлопала на ветру. — Самые крепкие башни рушатся от одной незаметной трещины. Самые холодные ледники... оттаивают под одним-единственным лучом. Ты не знаешь, что готовит тебе завтра.
Он выдержал паузу, позволяя этим словам просочиться в сознание, как медленный яд.
— Давай поступим так, я — человек честный. Я заберу у тебя не что-то эфемерное, а нечто очень... осязаемое. Возможность продолжения рода... но не с кем попало. А от той самой, единственной, любимой женщины. - Он с наслаждением растянул слово «любимой», вкладывая в него всю сладость предвкушаемой боли. - Та самая, чей образ выжжет твое ледяное сердце, кого ты полюбишь вопреки всем своим правилам и убеждениям... она умрет. Умрет в муках, на самом пороге величайшего чуда, во время родов. И заберет с собой на тот холодный свет твоих наследников. Твою кровь. Твое будущее, которое ты пытаешься построить здесь.
Мужчина в мантии не дрогнул. Не моргнул. Вместо ужаса его острый, циничный ум мгновенно начал работу, сканируя условие на наличие уязвимостей. И он тут же нашел ее — блестящую, очевидную лазейку. Ключевое слово — «любимой». Значит, весь этот пафос, вся эта трагедия, зависела от одной-единственной, легко устранимой переменной — сентиментальной привязанности. Что мешало ему просто найти подходящую, здоровую женщину, лишенную глупых романтических иллюзий, «одарить» ее своим вниманием, и она родит ему наследника? Сильного мальчика, который станет продолжением его воли, его дела, чистого от всей этой эмоциональной шелухи. Мысль об этом обходном пути, такой простой и элегантной, вызвала у него короткую, едва заметную ухмылку, тень торжества, мелькнувшую в уголках его губ. Он уже чувствовал себя победителем в этой игре.
Старик был опытным игроком. Он не пропустил эту мгновенную вспышку самодовольства, этот проблеск хитрости в глазах собеседника. Его взгляд стал еще более пристальным, почти жалостливым.
— Да... такой способ, конечно, работает, — тихо согласился он, и в его голосе не было ни капли досады. Скорее, звучало почти отеческое снисхождение. — Разумеется, работает. Биология — вещь примитивная. Но вот в чем тогда, скажи мне, соль нашего договора? В чем... прелесть? Он произнес последнее слово с легким оттенком брезгливости. — Ты получишь наследника, лишенного самой сути наследия. Продолжение — без связи. Будущее, в котором нет ни капли тепла прошлого. Холодный расчет вместо пылающей жизни. Ребенок, рожденный как инструмент, а не как плод любви... Разве это не есть величайшая потеря сама по себе? Разве это не есть та самая боль, которую я требую? Боль от осознания, что ты навсегда обрек себя на духовное бесплодие?
Мужчина фыркнул, его ухмылка стала лишь шире и надменнее. Все эти высокопарные рассуждения о «сути», «связи» и «духовности» были для него лепетом, бессмысленным шумом, который издают слабые, пытаясь оправдать свою несостоятельность.
— Для меня любви не существует, — отрезал он, и его голос был тверд, как гранит. В нем не осталось и тени сомнения. — Ты говоришь о призраках, которые пугают лишь детей. Поэтому твоя «потеря» для меня — пустой звук, воздух. Ты требуешь с меня плату тем, чего у меня нет, нет сейчас и не будет никогда. Я согласен. Без колебаний.
Старик наблюдал за ним с тем же пронзительным, изучающим взглядом, в котором читалась не просто насмешка, а нечто более глубокое — знание, граничащее с предвкушением. Хитрый огонек в его гладах не угас, а лишь притулился, готовый разгореться вновь.
— Твоё право, — произнес он, и в его скрипучем голосе внезапно появилась официальная, почти ритуальная торжественность. — Что ж, тогда слушай внимательно. Слушай про то, зачем ты проделал этот путь и стоишь здесь, подыхая от ветра и дождя.
Он сделал паузу, не просто драматическую, а интригующую и тяжелую, словно заряжая пространство между ними магической силой. Воздух сгустился, и даже вой ветра на мгновение стих, будто затаив дыхание.
— Твоё пророчество гласит...
Старик плавно провел перед собой костлявыми руками. Его пальцы выписывали в сыром воздухе невидимые символы, и пространство перед глазами мужчины в мантии задрожало, как поверхность воды. Вихрь из света и тени сгустился, рождая живые, движущиеся картины. Мужчина, против своей воли, увидел их — смутные, но набирающие четкость образы.
— В нашем магическом мире живут двое, соединенные не просто чувством, а самой судьбой. Двое, чьи души — половинки одного целого. Они живут сердцем, а не разумом, и предначертаны друг другу извечно.
В воздухе проплыли видения: двое людей, чьи лица были скрыты дымкой, но между ними ощущалась мощная, невидимая нить. Они встречались в разных эпохах, в разных обличьях — средневековые рыцари и дамы, простые горожане, маги прошлых столетий...
— Они встречаются в каждой своей жизни, и сценарий их любви всегда один и тот же: страсть, испытания, неразрывная связь. Кроме одного-единственного воплощения... в этом мире. В нашем с тобой времени.
Голос старика затих, став едва слышным шепотом. Картина перед мужчиной резко переменилась. Теперь он видел тех же двоих, но разлученных. Они находились в разных местах, их лица, наконец, проступили сквозь пелену — отмеченные печалью и тоской по чему-то утраченному, чего они и сами не могли вспомнить. Между ними лежали не просто мили, а целые пропасти непонимания, магических барьеров и чужих интриг.
— В этот раз им предстоит пройти через множество испытаний, прежде чем они вновь обретут друг друга. Преодолеть темные силы, собственные страхи и чары, что развели их по разным дорогам.
Старик сделал еще одну паузу, на этот раз короткую и напряженную. Затем его голос прозвучал с новой, зловещей интонацией.
— Но именно их любовь, их вновь воссоединившиеся сердца... помогут тебе достигнуть всего того, чего ты хочешь. Их союз станет ключом. Именно они положат начало твоему Великому.
Слово «Великое» прозвучало с заглавной буквы, наполненное весом и значимостью. Картины сияли теперь ярче, показывая, как объединенная сила этих двух душ ломает какие-то древние барьеры, открывает пути, которые считались наглухо закрытыми.
— Но есть одно "но"...
И тут старик резко сомкнул ладони. Живописные видения перед глазами мужчины дрогнули, исказились и рассыпались на тысячи мерцающих осколков, которые тут же погасли, оставив перед ним лишь мрак промозглой ночи и ухмыляющееся лицо провидца. Самое главное осталось несказанным, повиснув в воздухе зловещей угрозой.
Молчание, последовавшее за словами старика, было густым и тягучим, как смола. Неизвестный не моргнув глазом выдерживал его взгляд. Его собственные, темные глаза, в которых плескалась одна лишь холодная решимость, были неподвижно устремлены в сияющие голубые бездны перед ним. Ни тени нетерпения, лишь ожидание ключевого факта.
— И какое же? — его голос был ровным и твердым, без колебаний. Он не просил, он требовал завершения фразы.
Старик медленно кивнул, словно удовлетворенный тем, что его не стали умолять. Он снова поднял руку, и на этот раз его костлявые пальцы с громким, сухим щелчком сложились в причудливую фигуру. В ту же секунду из его сомкнутых ладоней пробился ослепительный луч света. Он был не теплым, а холодным, почти ледяным, и тут же начал дробиться в воздухе, распадаясь на сотни мерцающих частиц, которые сплетались в новые, движущиеся картины.
— Тебе нужно будет найти этих двух людей, — провозгласил старик, и его голос зазвучал, как голос оракула, вещающего с высокой горы. — Свести их. Стать тем, кто незаметно подтолкнет их судьбы навстречу друг другу. Лишь когда их сердца воссоединятся, их союз станет тем ключом, что отопрет для тебя врата к твоей цели.
Он видел, как в глазах мужчины мелькнул мгновенный, но ярый вопрос — вопрос охотника, которому указали на добычу, но не дали карты.
— Ты спросишь, как же тебе их найти? — старик ухмыльнулся, предвосхищая его мысль. — Тут всё... еще проще. Начни с девушки. Она — исходная точка. Она иная. Не такая, как весь её род.
Неизвестный мысленно перебрал варианты. «Иная»? Значит, изгой. Возможно, грязнокровка, — промелькнула у него логичная догадка, — ведь что может быть более «иным» в семье магов-фанатиков, чем рождение ребенка от маггла?
— Но опережу твои мысли, — старик резко оборвал его размышления, словто подслушав их. — Она будет чистокровной. От кончиков пальцев ног до самой макушки. Ее кровь — чище, чем у многих твоих знакомых. - Он сделал паузу, давая этому утверждению улечься. — Иная она не по крови, а по духу. Ее характер... он не семейный. Он — чужой. Он принадлежит не ее предкам, а... характеру семьи будущего спутника. Она — кусок пазла, который по ошибке попал в чужую коробку.
Картины в воздухе показали юную девушку с гордым, но одиноким взглядом, стоящую в стороне от веселящейся, похожей друг на друга родни.
— Ну, а если говорить коротко... когда ты ее встретишь, ты почувствуешь это сам. От нее ты ощутишь странное тепло, которое... будет обжигать. Словно прикоснешься к раскаленному металлу, скрытому под снегом. Оно опалит тебя изнутри, и все вокруг на мгновение покажется чужим и незначительным.
Сияющие образы передали это противоречивое ощущение — вспышку жара, от которой содрогнулся бы даже этот холодный человек.
— Но следом, сразу после этого ожога... накатит неимоверный холод. Такой леденящий, всепроникающий, что ни одно заклинание, ни один огонь в камине не смогут тебя согреть. Это будет холод разрывающейся души, которую ты обязан будешь разорвать окончательно.
Старик разомкнул ладони, и видения погасли, оставив в ночи лишь его насмешливый взгляд.
— Вообщем, не волнуйся... ты всё поймешь. С первого же взгляда.
Холодный, аналитический ум мужчины уже работал, обрабатывая полученную информацию. Он принял условие, он понял свою цель. Но одного лишь описания чувств было недостаточно. Ему нужен был конкретный, безотказный механизм идентификации. Его взгляд, все такой же пронзительный и лишенный терпения, впился в спину старика, который уже сделал полуоборот, собираясь раствориться в мраке.
— Парень? — его голос прозвучал резко, останавливая движение. — Ты рассказал мне о девушке, о её... ощущениях. Но пророчество — о паре. Как мне найти его? По каким приметам я узнаю того самого юношу, которого мне нужно будет свести с этой чистокровной изгоей? Что соединит их в моих глазах?
Он не спрашивал, он требовал инструмент. Прагматичный, четкий, как отлаженный механизм.
Старик медленно обернулся. На его лице не было удивления, лишь утомленное знание, будто он ожидал этого вопроса. Он не стал снова прибегать к магии или туманным описаниям.
— Тебе не нужно искать его отдельно, — ответил он, и его голос прозвучал почти устало. — Ищи её. Найди девушку. А когда ты увидишь их вместе — будь то на улице, на балу или в библиотеке, — ты всё поймешь. Над их головами сама магия проведет линию. Тонкую, сияющую нить судьбы. Она будет видна лишь тебе, ищущему. Она и покажет всё. Сомнений не останется.
С этими словами он снова повернулся, и на этот раз в его движении была окончательность. Его тщедушная фигура начала терять очертания, сливаясь с завесой дождя. Но мужчина сделал резкий шаг вперед, его мантия взметнулась порывом ветра.
— Постой! — его команда прозвучала громче воя стихии. — А где мне искать? Хогвартс? Лондон? Назови место!
Старик остановился, не оборачиваясь. Его плечи слегка вздрогнули, будто от тихого смешка.
— Тут я уже тебе не советчик, — его голос донесся, уже из далека . — Ищи там, где тебе подсказывает сердце, а не разум.
Он на мгновение обернул голову, и его неестественно голубой взгляд в последний раз пронзил мужчину, выискивая в глубине его глаз хоть крупицу того, о чем он говорил.
— ...Если, конечно, сердце у тебя есть.
И с этими словами, произнесенными с ледяной насмешкой, его фигура окончательно растаяла в кромешной тьме, оставив мужчину одного, с новым знанием, которое жгло его хуже любого пламени, и с единственной, издевательской подсказкой, что была хуже любого отказа.
Последние слова старика — «...если, конечно, сердце у тебя есть» — повисли в воздухе, не встретив ни ответа, ни возражения. Они просто остались там, колючие и ядовитые, как брошенная перчатка. И прежде чем мужчина смог бы что-то возразить, фигура старика дрогнула, словто растаяв во мгле. Она не растворилась в дыму и не исчезла в вспышке света — она просто перестала быть, будто её и не было никогда, а лишь игра теней и дождя обманывала зрение.
И в тот же миг мужчина с неожиданной остротой осознал, что стоит в гробовой тишине. Дождя не было. Тот яростный, хлещущий ливень, что еще секунду назад пытался смыть его с лица земли, прекратился. Если бы он был честен с собой, то признал бы, что даже не понял, в какой именно момент это произошло. Вихрь, вывший ему в уши и рвавший полы мантии, утих, сменившись легким, почти невесомым дуновением, которое лишь шевелило влажную траву. Небеса, еще недавно сплошные свинцовые тучи, теперь были просто ночным небом, где в разрывах облаков холодно сияли одинокие звезды.
Его взгляд машинально скользнул к тому самому дереву — старому, корявому дубу, который всего несколько минут назад бешено гнулся под напором урагана, а его корни, казалось, вот-вот вырвутся из земли в последнем отчаянном усилии. Теперь же оно стояло невозмутимо и прочно, как и должно стоять вековое дерево. Его ветви, тяжелые от дождевой влаги, были неподвижны. Ни один лист не шелохнулся. Вся неистовая ярость стихии ушла без следа, оставив после себя лишь мокрую, благоухающую сырой землей и корой тишину.
Мужчина еще несколько минут стоял неподвижно, впитывая эту внезапно наступившую мирную ночь. Внутри него, в противовес внешнему спокойствию, бушевал вихрь из обрывков фраз, образов и обещаний. Он прокручивал в голове всё, что услышал: пророчество о двух душах, насмешливый бартер, описание девушки, что будет жечь холодом, и сияющую нить над головами влюбленных. Но ум его, отточенный для сложных интриг и магических расчетов, не мог схватить сути. Это знание было подобно туману — видимо, но неосязаемо, и не поддавалось логическому анализу. Никакого толкового вывода, никакого четкого плана из этого потока информации извлечь не удалось. Он понимал лишь одно: размышлять об этом далее на промокшем пустыре бессмысленно.
Решение пришло мгновенно, как всегда. Лучше сделать это в стенах своего поместья, в кресле у камина, с чашей вина в руке, где ничто не будет отвлекать. Мысль тут же стала действием.
Воздух сдавленно вздохнул, резко сжавшись. Послышался короткий, оглушительный хлопок, разорвавший тишину подобно выстрелу. Он был так же резок и неуместен в этой внезапной идиллии, как и сам мужчина. И следом за ним — ничего. Пустота. След от мужчины простыл, будто его и не было.
Так и осталась поляна — пустая, безмолвная, без малейших признаков недавнего оживления на ней. Ни отпечатков сапог в грязи, ни клочьев магии. Лишь лужи, мерцающие отражением звезд, и тихий шепот ночи.
И только тогда, с верхней ветки того самого дуба, сорвалось черное, глянцевое существо. Ворон, который сидел здесь всё это время, невидимый в сумраке и под шум бури, будто бы внимательно слушая каждое слово. Он тяжело взмахнул крыльями, поднявшись в воздух, на мгновение заслонив собой луну. И на прощание, прежде чем исчезнуть в темноте леса, он протяжно и многозначительно каркнул. Звук был одиноким, медным и полным какого-то древнего знания, которое он уносил с собой, словно последний свидетель этой странной встречи.