Мой смысл жизни || Билли Айлиш

Март 2021-го.

Билли проснулась в пять утра и поняла, что больше не заснёт.

Это было знакомое чувство — липкая, тягучая ясность, которая приходит всегда в самое неподходящее время. Она лежала в темноте своей спальни, глядя в потолок, и слушала, как за окном просыпается город. Где-то далеко гудела трасса — ровный, монотонный гул, похожий на дыхание огромного зверя. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь машины. Обычные звуки. Обычное утро.

Только внутри неё всё было необычно.

Сердце билось где-то в горле — часто, неровно, как будто пыталось вырваться наружу. Ладони вспотели, хотя в комнате было прохладно. Она сжимала край одеяла и смотрела в потолок, где тени от уличной лампы рисовали причудливые узоры.

Сегодня она шла к терапевту.

Эта мысль висела в воздухе, как тяжёлый запах — от него нельзя было спрятаться, нельзя было проветрить комнату. Она откладывала этот момент три недели. Сначала думала: «Сама справлюсь». Потом: «Найду время на следующей неделе». Потом: «Может, не надо?»

Но каждую ночь она просыпалась и думала о Кейт.

О том, как та стояла на террасе, обхватив себя руками. О том, как плакала. О том, как сказала: «Я подожду». О том, что Кейт пережила — те недели в темноте, ту кухню, те таблетки.

И каждый раз внутри что-то сжималось — не злость, не обида, а что-то другое, чему Билли не могла подобрать названия. Страх? Тоска? Любовь, которая никуда не делась, просто спряталась глубоко, чтобы выжить?

Кейт сказала: «Я подожду». И Билли знала, что это правда. Кейт умела ждать.

Но ждать — это одно. А быть готовой — совсем другое.

Билли встала. Тело было ватным, не слушалось. Она прошла босиком на кухню — холодный пол обжёг ступни, заставил вздрогнуть. Налила воды из-под крана, сделала глоток. Вода была ледяной, обжигающей горло, и это было хорошо — хоть что-то реальное, хоть что-то, что можно почувствовать.

За окном только начинало светать. Небо на востоке серело — медленно, нехотя, как будто тоже не хотело просыпаться. Где-то вдалеке закричала птица — резко, пронзительно.

Шарк, её пёс, подошёл бесшумно, ткнулся мокрым носом в ладонь. Билли присела на корточки, обняла его, уткнулась лбом в его лоб. От него пахло собакой, сном, домом. Он лизнул её в ухо — шершаво, влажно, преданно.

— Как думаешь, я справлюсь? — прошептала она.

Шарк только вздохнул — тяжело, по-человечьи, и положил голову ей на колено.

Это не было ответом. Но стало чуть легче.

***

Кейт проснулась от того, что солнце светило в окно.

Тонкий, золотистый луч пробивался сквозь щель между шторами и ложился на пол яркой полосой, в которой танцевали пылинки. Кейт смотрела на них, не двигаясь, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое.

Обычно она ненавидела яркий свет, который бил по глазам, заставлял просыпаться раньше времени. Напоминал о том, что день наступил, а значит, нужно что-то делать, куда-то идти, кем-то быть.

Но сегодня она почему-то улыбнулась.

Три недели прошло с того вечера на террасе. Три недели, за которые она научилась просыпаться без ужаса. Научилась понемногу, но каждый день завтракать. Научилась выходить на улицу и не бояться, что увидит Эбигейл на каждом повороте.

Возвращение к жизни было странным чувством. Оно не было громким и праздничным. Оно было тихим, почти незаметным. Как рост травы. Как прилив, который медленно поднимается, сантиметр за сантиметром.

Она была у доктора Патель уже четыре раза. Четыре сеанса, на которых она говорила, плакала, молчала, злилась. И каждый раз уходила с чувством, что внутри становится чуть больше места для чего-то нового.

Доктор Патель не пыталась её спасать. Не пыталась стать ближе. Она просто была рядом — спокойная, тёплая, но на расстоянии. Профессиональная и надёжная.

Вчера на сеансе Кейт вдруг поймала себя на мысли, что не боится. Не боится говорить. Не боится молчать. Не боится, что её снова предадут.

— Это прогресс, — сказала доктор Патель, и Кейт почти поверила.

Сегодня был обычный день. Не сеанс, не встреча, ничего особенного. Просто день.

Кейт встала, накинула старый, вытертый, но любимый халат и прошла на кухню. Сварила кофе — тот самый, который любила, с корицей. Т ёплый, уютный, живой запах разлился по дому, 

Она села у окна с кружкой в руках, глядя на дом О'Коннеллов. Там уже лилась жизнь — Мэгги даже в выходные вставала рано. Вот она появилась в палисаднике в своём старом фартуке, с секатором в руках. Что-то подрезала, что-то поправляла. Даже в марте она находила, чем заняться в саду.

Мэгги подняла голову, увидела Кейт в окне, и помахала рукой — широко, радостно, как будто не виделись сто лет. Кейт помахала в ответ.

Просто день. Просто жизнь. Просто надежда.

Она сделала глоток кофе. Он был горячим, чуть горьковатым, с привкусом корицы. Вкус жизни.

***

Билли выехала за час до приёма. Она всегда выезжала пораньше, потому что ненавидела опаздывать. Но сегодня запас времени был нужен не для пробок, а для себя.

Она не знала, зачем остановилась у парка. Просто вдруг поняла, что не может ехать дальше. Заглушила мотор. Сидела, глядя перед собой.

В салоне было тихо. Только было слышно её собственное, слишком громкое в этой тишине дыхание. Пахло её духами — теми, которые любила Кейт. И кофе из термокружки — горьким, чёрным, без сахара.

Она смотрела на деревья за окном. Они стояли голые, чёрные, но где-то в глубине уже чувствовалось движение — почки набухали, готовились лопнуть. Весна.

Люди выгуливали собак. Дети играли на площадке — их крики доносились приглушённо, как сквозь вату. Обычная жизнь. Обычное утро.

А внутри неё всё дрожало.

Она думала о Кейт. О том, как та стояла на террасе — такая маленькая, такая хрупкая, такая живая. О том, как беззвучно плакала. О том, как сказала: «Я подожду».

Эти два слова звучали в голове снова и снова. «Я подожду». Просто. Без условий. Без требований. Просто обещание.

— Я тоже хочу быть готовой, — прошептала Билли в пустоту машины.

Слова повисли в воздухе, ни к кому не обращённые. Она слышала их и не знала, верит ли им сама. Но она завела мотор и поехала дальше.

***

Кейт решила, что сегодня она пойдёт в магазин.

Не в музыкальный — туда она ещё не была готова возвращаться. Слишком много воспоминаний было связано с тем местом. Слишком много надежд, которые рухнули. Слишком много боли.

В обычный продуктовый, за углом. Просто купить хлеба и молока. Маленький шаг, но для неё он был огромным.

Она оделась медленно, как будто собиралась на важную встречу. Старые, удобные джинсы, которые она носила годами. Мягкий, серый свитер, подаренный когда-то Мэгги. Куртка — лёгкая, весенняя.

Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. На неё смотрела девушка с бледным лицом, с тёмными кругами под глазами, но с живыми глазами. Вроде человек. Вроде нормальная.

На улице было свежо. Пахло весной — той особенной смесью влажной земли, прошлогодних листьев и чем-то новым, что только начинало просыпаться. Где-то ритмично и успокаивающе  капало с крыш. Где-то щебетали птицы — суетливо, радостно.

Кейт шла медленно, чувствуя, как солнце греет лицо. Оно было ещё не жарким, но уже тёплым — обещание лета, обещание тепла, обещание жизни.

В магазине было пусто. Только кассирша, пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, уложенными в аккуратную причёску. Она улыбнулась, когда Кейт вошла.

— Здравствуйте, милая. Давно вас не видела.

— Здравствуйте, — ответила Кейт. — Да, как-то... не было настроения.

— А сегодня?

— А сегодня... сегодня нормально.

Это было почти правдой. Впервые за долгое время.

Кейт взяла хлеб, молоко, сыр. А потом, уже у кассы, увидела ту самую шоколадку, которую любила в детстве. Она взяла и её, сама не зная зачем.

— Поправляйтесь, — сказала кассирша, протягивая сдачу.

— Спасибо, — ответила Кейт.

Она вышла, села на скамейку у магазина. Развернула шоколадку, отломила кусочек. Он растаял на языке — сладкий, чуть горьковатый, такой знакомый.

Кейт смотрела на проезжающие машины, на спешащих куда-то людей, на голубей, копошащихся в луже. И думала о том, что жизнь — она вот такая. Обычная. Простая. И в этом её красота.

***

Клиника находилась в том же районе, что и у доктор Патель, но в другом здании — светлом, современном, с большими окнами. Доктор Сара Коннорс — рекомендация от доктор Патель, специалист по работе с психологическими травмами и выгоранием.

Билли стояла перед дверью и не могла заставить себя постучать.

В коридоре пахло так же, как в той клинике, куда ходила Кейт — дорого, чисто, спокойно. Пахло деньгами и безопасностью. Мягкий свет от бра на стенах, удобные кресла, обитые тканью цвета слоновой кости, свежие цветы на стеклянном столике. Всё располагало к тому, чтобы расслабиться.

Но Билли не могла.

Сердце глухо и настойчиво колотилось где-то в ушах. Ладони вспотели, и она вытерла их о джинсы, но они снова становились влажными. Во рту пересохло, как будто она не пила неделю.

Она думала о Кейт. О том, как та стояла перед дверью доктор Патель несколько недель назад. О том, какой страх ей пришлось пережить. О том, как она нашла в себе силы войти — одна, без поддержки, без гарантий, что её снова не предадут.

— Я смогу, — сказала она себе. — Я тоже смогу.

Она постучала.

— Войдите.

Кабинет был светлым, с большим окном, выходящим в сад. Доктор Коннорс — женщина лет сорока пяти, с короткими светлыми волосами и спокойными серыми глазами — сидела в кресле и ждала. На ней был тёмно-синий костюм, простая белая блузка, никаких украшений.

— Билли? — сказала она. Голос был ровным, без лишних эмоций. — Присаживайся.

Билли села. Кресло было удобным — в меру мягким, в меру жёстким. Она сцепила пальцы на коленях и молчала.

Доктор Коннорс ждала. Не задавала вопросов. Не пыталась помочь. Просто смотрела спокойным, выжидающим взглядом.

Тишина затянулась на несколько минут.

Билли слышала своё дыхание. Слышала, как тикают часы на стене. Слышала, как где-то далеко за окном чирикают птицы.

— Я не знаю, зачем я здесь, — сказала наконец. Голос дрожал, срывался. — Я думала, что справлюсь сама. Я всегда справлялась сама.

— И что изменилось?

Билли молчала долго. Смотрела в окно, на деревья, на бледно-голубое небо с лёгкими облаками.

— Я потеряла человека, которого люблю, — сказала она. Слова давались с трудом, как будто их нужно было вытаскивать из себя силой. — Не потому, что разлюбила. Потому что кто-то другой вмешался в наши головы. И я не знаю, как теперь... как теперь быть.

— Расскажи об этом, — мягко сказала доктор Коннорс. — С самого начала.

И Билли рассказала.

О том, как встретила сидящую на бордюре семнадцатилетнюю Кейт, у которой были пустые глаза. О том, как они дружили четыре года — четыре года смеха, слёз, поддержки, тысячи общих воспоминаний. О том, как медленно, неожиданно и неизбежно полюбила. О том, как впервые в жизни по-настоящему была счастлива.

О том, как Кейт начала сомневаться. Как отдалялась. Как просила паузы. Как смотрела на неё чужими глазами.

О новогодней ночи. О террасе. О словах, которые разбили сердце: «Я не знаю, что я к тебе чувствую».

О двух месяцах ада. О бессонных ночах. О работе, которая спасала. О злости, которая стала её одеялом — неудобным, колючим, но тёплым.

О правде, которую рассказала мама. О Кейт на кухне с таблетками. О том, как близко всё было к катастрофе.

О террасе три недели назад. О разговоре. Об объятиях. О словах: «Я подожду».

— Я злилась на неё, — сказала Билли. — Я ненавидела её за те слова. Я думала, что она меня разлюбила. Что я была ошибкой. Что я недостаточно хороша.

Голос её сорвался. Она замолчала, сглатывая слёзы.

— А теперь я не знаю, что чувствовать, — продолжала она. — Я не могу просто взять и вернуться. Слишком больно. Слишком страшно. Но и отпустить не могу. Она... она часть меня. Всегда была.

— Ты не обязана ничего решать сейчас, — сказала доктор Коннорс. — Сейчас ты просто здесь. Ты сделала первый шаг.

— Кейт тоже так говорила, — Билли почти улыбнулась сквозь слёзы. — Что не надо ничего решать.

— Мудрая у тебя Кейт.

— Она правда мудрая. Она прошла через ад — через настоящий ад — и стала только сильнее. А я... я просто злилась.

— Ты имела право злиться. Твои чувства были настоящими. Но теперь, когда ты знаешь правду, у тебя появился выбор. И ты его делаешь — шаг за шагом.

Билли кивнула. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Я хочу быть готовой, — сказала она. — Я хочу быть готовой вернуться к ней. Но не знаю, как. Не знаю, сколько времени это займёт.

— Ты уже идёшь к этому. Каждый сеанс, каждое осознание — это шаг. Не торопи себя. Дай себе время.

Билли смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Совсем чуть-чуть. Как узел, который начинает распутываться. Медленно. Осторожно. Но распутывается.

***

После магазина Кейт вернулась домой. Поставила продукты в холодильник. Шоколадку оставила на столе.

Потом сделала бутерброд с сыром. Откусила. Прожевала. Проглотила. Это был первый нормальный приём пищи за долгое время — не попытка, не усилие над собой, а просто еда. Она чувствовала вкус. Чувствовала, как организм принимает её.

Потом она села за мольберт.

Она не рисовала несколько месяцев. С тех пор как всё рухнуло, краски стояли нетронутые, кисти засохли, холст покрылся пылью. Она даже не смотрела в ту сторону — слишком больно было вспоминать, как когда-то это приносило радость.

Но сегодня ей вдруг захотелось.

Она не знала, откуда взялось это желание. Может, от утреннего солнца. Может, от шоколадки. Может, просто пришло время.

Кейт подошла к мольберту, сдула пыль с холста. Открыла краски. Некоторые засохли и пришлось повозиться, чтобы их оживить. Она смешала синий, зелёный, немного жёлтого. И начала рисовать.

Не думая. Не планируя. Просто водила кистью по холсту, позволяя руке делать то, что она хочет. Краски ложились мазок за мазком, создавая что-то новое.

Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Три? Солнце переместилось по комнате, тени изменились. Она не замечала ничего — только холст, только краски, только движение руки.

Через два часа перед ней был лес.

Солнечный, тёплый, с тропинкой, уходящей вглубь. Лучи пробивались сквозь листву, ложились на землю золотыми пятнами. Где-то вдалеке угадывалась поляна.

Тот самый лес, который она мечтала нарисовать год назад. Тот самый, который видела во сне, когда всё было хорошо.

Она смотрела на картину и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Тёплые, живые, освобождающие. Она не вытирала их, позволяя течь.

— Я смогла, — прошептала она. — Я смогла.

В дверь постучали.

Кейт вздрогнула. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось часто-часто. Она посмотрела на часы — вечер. За окном уже темнело.

Кто мог прийти в такое время? Мэгги? Она бы позвонила. Финнеас? Он бы крикнул через дверь.

Кейт подошла к двери медленно, чувствуя, как дрожат ноги. Посмотрела в глазок.

И замерла.

На пороге стояла Билли.

***

Кейт открыла дверь. Руки дрожали так сильно, что она едва справилась с замком. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки. Воздух в лёгких закончился, и она дышала часто, поверхностно, не могла надышаться.

Они смотрели друг на друга.

Билли стояла на пороге в своей обычной одежде — джинсы, футболка, лёгкая куртка. Волосы растрёпаны, под глазами тени. Уставшая. Но с какой-то новой, спокойной улыбкой. В её глазах было что-то, чего Кейт не видела раньше — мягкость, что ли.

Кейт стояла в дверях — в фартуке, испачканном краской, с мокрыми от слёз щеками, с кисточкой, зажатой в руке. Она даже не заметила, что всё ещё держит её.

— Привет, — сказала Билли. Голос её дрожал.

— Привет, — ответила Кейт. Голос был хриплым, чужим.

— Я была у терапевта, — сказала Билли. — Первый раз. После всего.

Кейт смотрела на неё, не веря. Не могла поверить.

— Правда?

— Правда, — Билли сглотнула. — Я... я хочу быть готовой. Не знаю, сколько времени займёт. Может, недели. Может, месяцы. Но я хочу. Правда хочу.

— Билли...

— Я не прошу ничего, — быстро сказала Билли. — Я не прошу, чтобы ты ждала, хотя ты сказала, что будешь. Я не прошу, чтобы мы сразу стали как раньше. Я просто... я просто хотела, чтобы ты знала. Что я иду. Медленно, но иду.

Кейт молчала. Смотрела на неё.

— И ещё, — Билли запнулась. — Можно я просто посижу с тобой? Недолго. Просто рядом. Я не могу... я не могу уехать, не побыв с тобой хоть немного.

Кейт отступила, впуская её в дом.

Они прошли в гостиную. Билли села на диван — на самый край, как будто боялась занять слишком много места. Кейт села рядом. Не касаясь друг друга. Но рядом.

В комнате пахло красками и кофе. На мольберте стоял холст с нарисованным лесом.

— Я рисовала, — сказала Кейт, показывая на картину. Голос всё ещё дрожал.

Билли посмотрела. Долго. Внимательно.

— Красиво, — сказала она. — Очень красиво.

— Я давно не рисовала. С тех пор как... с тех пор.

— А сегодня смогла.

— А сегодня смогла.

Они замолчали. Тишина была тёплой, как плед. В ней можно было утонуть.

— Я так рада, что ты пошла к терапевту, — сказала Кейт. — Это... это огромный шаг.

— Я поняла, что не могу всё время злиться, — тихо сказала Билли. — Злость — это как одеяло. Неудобное, колючее, но тёплое. А теперь я хочу другого тепла.

Кейт протянула руку и накрыла ладонь Билли своей. Кожа Билли была тёплой, живой. Пальцы дрожали — или это её собственные дрожали? Кейт не знала. Не важно.

— Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду.

— Знаю.

Они сидели так долго. Держась за руки. Глядя на картину с лесом и слушая тишину.

За окном темнело. Зажигались фонари — один за другим, разгоняя тьму. Где-то начиналась ночь.

Но в этой маленькой гостиной было светло.

***

Билли уехала через час.

Перед уходом они стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Слова закончились. Остались только взгляды.

— Можно? — спросила Билли.

Кейт шагнула к ней и обняла сама. Снова.

Объятие было крепким, долгим, не отпускающим. Билли уткнулась лицом в её плечо, как тогда, на террасе. Кейт чувствовала, как она дрожит. Чувствовала, как слёзы текут по её щеке на её кофту.

— Спасибо, — прошептала Билли. — За то, что ждёшь.

— Всегда, — ответила Кейт.

Когда дверь закрылась, Кейт прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

Внутри горел огонёк. Больше, чем раньше. Теплее. Он не ослеплял, не обжигал — просто грел, как маленькая свеча в темноте.

Она прошла в гостиную, села на диван, где только что сидела Билли. Плед хранил её запах, который Кейт помнила все эти месяцы. Тёплый, родной, такой знакомый.

Она зарылась в него лицом и позволила себе улыбнуться.

Маленькими шагами. Осторожно. Но в правильном направлении.

***

Билли ехала домой и слушала музыку.

Ту самую, которую они любили вместе. Kavinsky — Nightcall. Мелодия заполняла салон, вибрировала в динамиках, отзывалась где-то глубоко внутри.

За окном проплывали огни ночного города. Красные, жёлтые, белые — они размазывались в цветные полосы, как акварель на мокрой бумаге.

Она улыбалась сквозь слёзы. Слёзы текли сами собой — не горькие, не солёные. Просто влага, которая должна была выйти.

— Я иду к тебе, — прошептала она в пустоту машины..

Шарк ждал её дома. Он уткнётся мокрым носом, лизнёт руку, прижмётся к ногам. И будет рядом. Как всегда.

А где-то в другой части города, в доме с видом на дом О'Коннеллов, Кейт будет сидеть на диване, вдыхать запах пледа и думать о ней.

Обе живы. Обе дышат. Обе идут навстречу. Маленькими шагами. Осторожно. Но вместе.