Мой смысл жизни || Билли Айлиш

Мэгги вела машину и краем глаза следила за Кейт.

Та сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на проплывающий мимо город. В салоне было тихо — только шум мотора, шорох шин по мокрому асфальту и редкие всхлипы, которые Кейт пыталась сдерживать, но они всё равно вырывались наружу.

За окном тянулись серые февральские улицы. Деревья стояли голые, чёрные, с ветвями, похожими на переплетённые пальцы. Небо затянуло низкими облаками, тяжёлыми, свинцовыми — они висели над городом, давили, не пропускали солнце. Где-то вдалеке начинал капать дождь — мелкий, противный, зимний.

Кейт смотрела на всё это и ничего не видела. Перед глазами стояло другое — лицо Эбигейл, её слёзы, её слова. «Ты стала мне слишком дорога». Как это могло звучать как признание в любви и как приговор одновременно?

Она закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Мы почти приехали, — тихо сказала Мэгги.

Кейт кивнула, не открывая глаз.

Она знала, что Мэгги сейчас поедет к Билли. На другой конец города, туда, где за высокими заборами прятался дом, в котором Кейт провела столько счастливых часов. Знала, что этот разговор должен состояться. Знала, что сама она не сможет — не сейчас, не после этого сеанса, не в этом состоянии.

— Ты справишься одна? — спросила Мэгги, когда они остановились у дома Кейт. — Может, мне сначала проводить тебя, посидеть...

— Нет, — Кейт открыла глаза и посмотрела на неё. — Езжай. Я... я справлюсь.

Она не была уверена в своих словах. Но знала, что если Мэгги сейчас останется, этот разговор с Билли отложится снова. А откладывать было нельзя.

Мэгги смотрела на неё долго, изучающе. Потом кивнула.

— Хорошо. Я поеду. Но ты обещай мне кое-что.

— Что?

— Если станет совсем плохо — звони. Не важно, в какое время. Я отвечу.

Кейт кивнула. Вылезла из машины. Закрыла дверь. Стояла на тротуаре и смотрела, как серебристый автомобиль Мэгги отъезжает, становится меньше, исчезает за поворотом.

Она осталась одна.

***

Дом встретил её тишиной.

Кейт закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так несколько минут, глядя в пустоту прихожей. Всё было на своих местах — старая вешалка, зеркало в деревянной раме, пара обуви у порога. Обычный дом. Обычная жизнь.

Только внутри неё всё перевернулось.

Она прошла в гостиную, опустилась на диван. Тело было ватным, не слушалось. Мысли роились в голове, как потревоженные осы — жужжали, жалили, не давали покоя.

«Ты стала мне слишком дорога».

Кейт закрыла глаза и провалилась в воспоминания.

***

Она сидела в кресле Эбигейл. Три года. Сколько раз? Сотни? Она рассказывала этой женщине всё — о смерти отца, о депрессии, о суицидальных мыслях, о Билли. О том, как боялась своих чувств. О том, как училась доверять. О том, как впервые в жизни полюбила.

А Эбигейл слушала. Кивала. Записывала в свои блокноты. И задавала вопросы.

«Ты уверена, что это любовь, а не зависимость?»

«Она знаменитость. Ты не думала, что однажды она устанет?»

«Вы даже не можете быть вместе открыто. Это нормально для тебя?»

«Что ты чувствуешь, когда её нет рядом? Тоску или страх одиночества?»

Кейт прокручивала эти вопросы в голове, и каждый из них теперь звучал по-новому. Не как помощь. Как... как скальпель, которым аккуратно поддевали её чувства, отделяли её от Билли, создавали пустоту, которую можно было заполнить.

Собой.

— Боже, — прошептала Кейт в пустоту комнаты. — Боже мой.

Она вспомнила, как Эбигейл впервые коснулась её руки. Не по-врачебному — слишком долго, слишком тепло. Как смотрела на неё, когда Кейт рассказывала о Билли. Как в её глазах появлялось что-то странное, почти удовлетворённое, когда Кейт говорила о сомнениях.

Она вспомнила, как Эбигейл предложила паузу в октябре. Тогда это помогло — Кейт разобралась и вернулась к Билли. Но в декабре, когда Эбигейл предложила снова, всё было по-другому. Она настаивала. Говорила, что нужно больше времени. Что Кейт должна понять себя без Билли.

А сама писала каждый день. Заполняла пустоту. Становилась единственным голосом в тишине.

— Она делала это специально, — прошептала Кейт. Слова были страшными, но отчётливыми. — Она хотела, чтобы я ушла от Билли. Чтобы рядом никого не было. Чтобы я осталась одна. С ней.

Холод пробежал по спине.

Она вспомнила, как ждала сообщений от Эбигейл в те декабрьские дни. Как они стали важнее, чем молчание Билли. Как она ловила себя на мысли, что проверяет телефон в ожидании уведомления от неё, а не от девушки, которую любила.

«Ты просто перенесла зависимость с Билли на неё», — подумала Кейт. — «А она этого и добивалась».

Злость поднялась откуда-то из живота — горячая, обжигающая, непривычная. Кейт не чувствовала злости годами. Только пустоту. Только боль. Только отчаяние.

А сейчас — злость.

— Ты сломала мне жизнь, — сказала она вслух, обращаясь к пустоте. — Ты разрушила мои отношения. Ты чуть не убила меня. И всё это — потому что я стала тебе «дорога»?

Слёзы текли по щекам, но это были другие слёзы — не те, беспомощные, январские. В них было что-то новое. Освобождение. Горечь. И злость. Много злости.

Кейт встала, подошла к окну. За ним моросил дождь. Капли стекали по стеклу, искажали мир, делали его размытым, нечётким.

Она смотрела на пустую улицу, на дом О'Коннеллов, в окнах которого не было привычного тёплого света. Мэгги сейчас не было там — она была далеко, на другом конце города. А Билли... Билли была там, куда ехала Мэгги. И Кейт не знала, что происходило в этот самый момент в доме за высоким забором.

— Что она скажет? — прошептала Кейт. — Что она подумает? Захочет ли она меня видеть?

Она не знала ответов. Но впервые за долгое время внутри не было той ледяной пустоты. Было больно. Было страшно. Было непонятно. Но не пусто.

Кейт села на подоконник, обхватила колени руками и стала ждать.

***

Мэгги ехала и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Она не часто волновалась так. За свою жизнь она повидала многое — болезнь мужа, проблемы детей, все взлёты и падения их семьи. Но этот разговор был особенным. Она должна была рассказать Билли правду. Всю правду. О том, что случилось с Кейт. О том, что сделала Эбигейл. О том, что новогодняя ночь была не концом, а началом самого страшного кошмара.

Дорога до дома Билли без пробок занимала час. Мэгги смотрела на серый асфальт, на дождь, который усиливался, на дворники, которые монотонно скользили по стеклу, и думала о том, как подобрать слова.

Как сказать дочери, что девушка, которую она любила и любит, чуть не умерла?

Как объяснить, что всё это время кто-то манипулировал ими?

Как передать ту сцену на кухне — Кейт с таблетками в руке, пустые глаза, белые крупинки на полу?

Мэгги сжала руль крепче. Костяшки побелели.

— Ты справишься, — сказала она себе вслух. — Ты должна.

Город кончился, потянулись пригороды, потом холмы. Дом Билли стоял на отшибе, за высоким забором, скрытый от чужих глаз. Мэгги подъехала к воротам, набрала код на панели. Ворота медленно открылись, впуская её на территорию, которую она знала почти так же хорошо, как свой собственный дом.

Билли стояла на крыльце.

Мэгги увидела её через лобовое стекло — фигуру в большом сером свитере, который был ей явно велик, тёмные волосы, потрёпанные ветром, бледное лицо. Она куталась в свитер, словно ей было холодно, хотя февраль в Лос-Анджелесе был вполне терпимым. Или холод был внутри.

Мэгги заглушила мотор, вышла из машины. Дождь моросил, но она не замечала его.

— Мам? — голос Билли дрогнул, когда Мэгги подошла ближе. — Что случилось? Ты сказала, это срочно. Что-то с папой? С Финнеасом?

— С ними всё хорошо, — Мэгги подошла ближе, взяла дочь за руки. Руки были ледяными. — Это о Кейт.

Билли отдёрнула руки так резко, словно обожглась. Лицо её замкнулось, стало чужим, непроницаемым.

— Я не хочу говорить о Кейт.

— Придётся, — твёрдо сказала Мэгги. — Пойдём в дом. Это не тот разговор, который можно вести на улице.

Они прошли в гостиную. Здесь было светло и тепло — Билли всегда любила свет, зажигала все лампы, даже днём. Но сейчас свет казался каким-то болезненным, слишком ярким для того разговора, который предстоял.

Билли села на диван, поджала под себя ноги, обхватила колени руками — жест, который Мэгги знала с её детства. Так Билли закрывалась, когда боялась. Когда ей было больно. Когда мир становился слишком большим и страшным.

Мэгги села напротив, на край кресла. Собралась с мыслями. И начала говорить.

— После нового года Кейт пропала, — сказала она.

Билли вздрогнула, но ничего не сказала.

— Она не отвечала на звонки. Никому. Ни мне, ни Марку, никому. Я волновалась, но думала — ей нужно время. Она переживает разрыв. Это нормально.

Мэгги замолчала, собираясь с силами.

— А потом, в конце января, я не выдержала и пошла проверить.

Она рассказала всё. Как вошла в дом. Как темно было внутри. Как пахло этим страшным запахом запустения и боли. Как звала Кейт и никто не отвечал. Как зашла на кухню.

— Она стояла у раковины, — голос Мэгги дрогнул. — В старой футболке, худая, прозрачная почти. Волосы спутаны, под глазами круги. Я сначала не поняла, что она держит в руке. А потом увидела.

Билли смотрела на неё расширенными глазами. Дышала часто, поверхностно.

— Таблетки, Билли. Горсть таблеток. Снотворное, антидепрессанты, всё, что было в аптечке. Она стояла и смотрела на них. Не видела меня. Не слышала, как я вошла. Просто стояла.

— Нет, — выдохнула Билли. — Нет, неправда.

— Правда, — Мэгги смотрела ей прямо в глаза. — Если бы я опоздала на десять минут, её бы уже не было.

Билли закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Но она жива, — быстро сказала Мэгги. — Она жива. Я успела. Я забрала таблетки, обняла её, и она... она сломалась. Плакала несколько часов. А потом мы начали потихоньку вытаскивать её из этого.

— Я не понимаю, — голос Билли был приглушённым, из-за ладоней. — Я не понимаю. Она же сама... она сама сказала, что не знает, любит ли меня. Она сама попросила ту паузу. Она сама...

— Она сама ничего не делала, — перебила Мэгги. — Слушай меня внимательно, Билли. То, что я скажу сейчас, очень важно.

Она подалась вперёд, взяла Билли за запястья, мягко отняла руки от лица.

— Эбигейл Тёрнер. Ваш с ней психотерапевт. Она всё это время манипулировала Кейт.

Билли замерла.

— Что?

— Ты помнишь, как Кейт сомневалась? Как не могла понять, любит тебя или это дело привычки?

— Да, — прошептала Билли. — Это сводило меня с ума.

— Это Эбигейл внушала ей эти сомнения. Сеанс за сеансом, месяц за месяцем. Она говорила Кейт, что ваши отношения — это зависимость, а не любовь. Что ты знаменитость и однажды устанешь от неё. Что вы не можете быть вместе открыто, и это ненормально. Что ей нужно понять себя без тебя.

Билли смотрела на неё, не веря.

— Но зачем?

— Затем, что Кейт стала ей дорога, — Мэгги сказала это с горечью. — Не как пациентка. Как девушка. Эбигейл хотела, чтобы Кейт осталась одна. Чтобы рядом никого не было. Чтобы она могла заполнить эту пустоту собой.

— Она... она влюблена в Кейт?

— Кейт так говорит. Сегодня она была у неё на сеансе — первом за полтора месяца. И Эбигейл проговорилась. Сказала, что Кейт стала ей слишком дорога, что она не могла её потерять. И Кейт вдруг поняла всё — все эти месяцы, все советы, все вопросы. Пазл сложился.

Билли встала. Подошла к окну. Обхватила себя руками.

— Значит, всё это время... все её сомнения... это не она? Это ей внушили?

— Да.

— И новогодняя ночь? Когда она сказала, что не знает, любит ли меня?

— Это результат месяцев манипуляции. Она уже не понимала, что чувствует на самом деле. Эбигейл так замутила ей голову, что Кейт потеряла себя.

Билли молчала долго. Смотрела на дождь за окном. На капли, которые стекали по стеклу, искажая мир.

— Я ненавидела её, — сказала она тихо. — Эти полтора месяца я ненавидела её за те слова. За то, что она сделала с нами. За то, что позволила всему прекратиться.

— Я знаю.

— Я думала, что она просто перестала любить. Что я была для неё ошибкой. Что я недостаточно хороша.

— Билли...

— Я не спала ночами. Не ела. Плакала в подушку. Продолжала работать, потому что надо, но внутри... внутри я умирала.

Она повернулась к Мэгги. Глаза её были красными, по щекам текли слёзы.

— А она тоже умирала. Только по-настоящему. А я ничего не знала.

— Ты не могла знать.

— Должна была! — голос Билли сорвался. — Я должна была почувствовать! Я же любила её! Как я могла не почувствовать, что ей плохо?

— Потому что она не давала тебе почувствовать, — Мэгги встала, подошла к дочери. — Она оттолкнула тебя. Она сделала всё, чтобы ты ушла. Потому что так ей сказала Эбигейл.

Билли всхлипнула.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я всё ещё зла на неё. За те слова. За то, что не сказала мне правду раньше. Но я... я не могу её бросить. Не после того, что ты рассказала.

— Никто не говорит тебе бросать её или возвращаться, — Мэгги обняла дочь. — Сейчас не время принимать решения. Сейчас время просто быть. Чувствовать то, что чувствуешь. Злиться, если злишься. Любить, если любишь.

— Я не знаю, что я чувствую.

— Это нормально. Пройдёт время, и поймёшь.

Билли уткнулась лицом в плечо матери и разрыдалась. Мэгги гладила её по голове и молчала. Слова были не нужны.

За окном моросил дождь. Где-то далеко, в другой части города, на подоконнике сидела Кейт и ждала.

***

Час спустя Мэгги вышла из дома Билли. Дождь почти кончился, небо начало светлеть — где-то там, за тучами, пряталось солнце.

Билли стояла в дверях, кутаясь в свой огромный свитер.

— Мам?

— Да?

— Передай ей... — Билли запнулась. — Передай, что я... что я рада, что она жива. Ладно?

Мэгги кивнула.

— Передам.

Она села в машину, завела мотор. Посмотрела на телефон. Сообщение от Кейт: «Всё хорошо?»

Мэгги набрала ответ: «Я еду. Поговорим, когда приеду».

Машина тронулась с места, увозя её обратно, к Кейт.

***

Дорога назад заняла столько же времени. Мэгги смотрела на проплывающие мимо огни, на город, который постепенно оживал после дождя, и думала о том, как много всего изменилось за один день.

Кейт встретила её на пороге.

Она стояла в дверях, кутаясь в тот самый плед, в который Мэгги укутала её тогда. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но глаза... глаза были живыми. Впервые за долгое время — живыми.

— Ну? — спросила Кейт. Голос дрожал.

Мэгги вошла в дом, закрыла за собой дверь. Сняла куртку, повесила на вешалку. Прошла в гостиную, села на диван. Кейт села рядом, вжалась в спинку, обхватила колени руками — точная копия позы Билли.

— Я рассказала ей всё, — начала Мэгги. — Про январь. Про таблетки. Про Эбигейл.

Кейт молчала, смотрела на неё. В глазах плескался страх.

— Она... для неё это был шок. Большой шок.

— Она злится? — прошептала Кейт.

— Злится, — честно сказала Мэгги. — Она злится на тебя за те слова в новогоднюю ночь. За то, что ты не сказала ей правду раньше. За то, что оттолкнула её.

Кейт опустила голову.

— Но она злится не только на тебя, — продолжала Мэгги. — Она злится на себя. За то, что не почувствовала. За то, что не пришла. За то, что оставила тебя одну.

— Это не её вина, — быстро сказала Кейт. — Это я... я её прогнала.

— Знаю. Но она всё равно чувствует вину. Это нормально. Так устроены люди, которые любят.

Кейт подняла голову. В глазах стояли слёзы.

— Она... она сказала что-нибудь ещё?

Мэгги помолчала. Потом взяла Кейт за руку.

— Она сказала, что рада, что ты жива. Попросила передать это тебе.

Слёзы покатились по щекам Кейт. Она не вытирала их.

— И ещё она сказала, что не знает, что чувствует. Что ей нужно время. Что она не может сейчас принимать решения.

— Это справедливо, — прошептала Кейт. — Я не жду, что она сразу...

— Знаю, — перебила Мэгги. — Но я хочу, чтобы ты знала: она не отвернулась от тебя. Она злится, ей больно, она запуталась, но дверь не закрыта.

Кейт смотрела на неё, и в её глазах загорался тот самый маленький огонёк, который Мэгги заметила ещё утром.

— Что мне делать? — спросила Кейт.

— То же, что и раньше, — Мэгги улыбнулась. — Жить. Дышать. Выздоравливать. Дать ей время. И быть здесь, если она захочет прийти.

— А если не захочет?

— Тогда ты будешь знать, что сделала всё, что могла. И что ты жива. И что у тебя есть мы. Это уже много.

Кейт кивнула. Вытерла слёзы. Посмотрела в окно. За ним уже почти стемнело. Дождь кончился, небо очистилось, и где-то там, за горизонтом, зажигались первые звёзды.

— Спасибо, Мэгги, — тихо сказала Кейт. — За всё.

Мэгги обняла её, прижала к себе.

— Не за что, девочка моя. Ты справишься. Я знаю.

Они сидели в тишине, и за окном зажигался вечер. Город дышал, жил, тек дальше.

А в маленьком доме на тихой улице две женщины держались друг за друга. И это было спасением.