Мой смысл жизни || Билли Айлиш

Февраль 2021-го.

Кейт стояла перед дверью кабинета Эбигейл и чувствовала, как дрожит всё тело.

Дрожь начиналась где-то в коленях, поднималась выше, захватывала живот, грудь, руки. Она сжимала пальцы в кулаки, пытаясь унять эту противную, выматывающую вибрацию, но тело не слушалось. Слишком много всего было внутри. Слишком много пустоты, которая теперь заполнялась чем-то другим — страхом, надеждой, недоверием.

Мэгги ждала внизу, в машине. Кейт видела её через окно на лестнице — маленький серебристый автомобиль у тротуара, тёплый свет салона, силуэт, который не уезжал. Они договорились: Мэгги отвезёт её, подождёт, отвезёт обратно. Как маленькую. Кейт не спорила — после того утра на кухне она вообще мало с чем спорила. Сил не было. Слов не было. Была только эта тягучая, вязкая покорность, с которой она принимала заботу Мэгги, потому что иначе было нельзя. Иначе она бы просто упала и не встала.

Она подняла руку, чтобы постучать, и замерла.

В коридоре пахло больницей и одиночеством. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, и этот гул отдавался в висках тупой пульсацией. Где-то далеко хлопнула дверь, прозвучали шаги — кто-то шёл по своим делам, по своей нормальной жизни, в которой не было места тому, что происходило сейчас с ней.

Последний раз она была здесь в декабре. Почти два месяца назад. Перед днём рождения Билли. Перед новым годом. Перед тем, как всё рухнуло.

Она помнила тот день смутно, как в тумане — серый свет за окном кабинета, тёплый голос Эбигейл, её слова о паузе, о сомнениях, о том, что Кейт должна понять себя без Билли. А ещё они переписывались — в те полторы недели, когда Кейт пыталась "побыть одна". Эбигейл писала каждый день, поддерживала, утешала. Кейт помнила, как ждала те сообщения. Как они заполняли пустоту. Как она ловила себя на мысли, что проверяет телефон в ожидании не звонка от Билли, а уведомления от Эбигейл.

Тогда это казалось нормальным. Теперь, стоя в этом пустом коридоре, Кейт вдруг остро осознала, как много места Эбигейл занимала в её голове в те дни. Как легко она позволила себя заполнить.

А потом наступила новогодняя ночь. Билли ушла. И Кейт перестала отвечать всем.

Эбигейл писала. Сначала коротко: «Кейт, как ты? С новым годом». Потом тревожно: «Ты пропустила сеанс. Всё в порядке?» Потом отчаянно: «Пожалуйста, ответь. Я волнуюсь. Очень». Потом снова и снова, каждый день, иногда по несколько раз. Сообщения приходили утром, днём, поздно ночью. Они множились в телефоне, как белые точки на тёмном экране.

Кейт видела уведомления. Иногда открывала, читала. Текст расплывался перед глазами, буквы танцевали, теряли смысл. Один раз даже набрала ответ — стёрла. Не могла. Сил не было. Слов не было. Мысли были как вязкое болото — они текли медленно, цеплялись друг за друга, тонули в той темноте, которая заполнила всё вокруг.

А потом телефон разрядился и больше не включался. И вместе с ним исчезли все голоса. Осталась только тишина и трещина на потолке.

— Заходи, — раздался знакомый голос из-за двери. Наверное, услышала шаги. Или просто ждала. Всё это время ждала.

Кейт толкнула дверь и вошла.

***

Кабинет встретил её привычным полумраком и запахом герани. Этот запах когда-то казался успокаивающим, домашним. Теперь он ударил в нос чем-то чужим, почти отталкивающим — слишком сладким, слишком густым, навязчивым.

Всё было на своих местах — подсолнухи Ван Гога на стене, велюровое кресло, стол с блокнотами. Свет настольной лампы падал на знакомый беспорядок, на ручки, на чашку с остывшим чаем. Но что-то изменилось. Что-то было не так.

Эбигейл сидела в своём кресле, и Кейт едва узнала её.

Она похудела. Сильно, до прозрачности. Скулы заострились, проступили под тонкой, почти пергаментной кожей. Под глазами залегли тёмные круги — такие глубокие, будто она не спала месяцами, будто каждую ночь проводила в борьбе с чем-то невидимым. Кожа была бледной, почти серой, с синеватым отливом под глазами и у губ. Волосы небрежно собраны в пучок, из которого выбивались спутанные пряди — она явно не прикасалась к ним с утра, а может, и не мыла несколько дней. Ручка в её руках дрожала — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно было контролировать.

А ещё Кейт заметила, как изменилось лицо Эбигейл, когда она её увидела. Оно будто осветилось изнутри — страшным, болезненным светом. Облегчение. Боль. Радость. Страх. Всё вместе, такое явное, такое человеческое, что Кейт стало физически не по себе. Так не должен смотреть врач на пациентку. Никогда.

— Кейт, — выдохнула Эбигейл. Голос сорвался, превратился в хрип, в котором не осталось ничего от того ровного, профессионального тона, к которому Кейт привыкла за три года.

Она встала. Резко, порывисто, забыв про ручку — та упала на пол, покатилась под стол, но Эбигейл даже не заметила. Сделала шаг вперёд. Остановилась. Руки дрожали так сильно, что она сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но это не помогало — дрожь пробивала, сотрясала всё тело.

— Ты жива, — сказала она. Голос дрожал так, что слова рассыпались, теряли форму. — Ты здесь. Ты жива. Ты пришла.

— Я... да, — Кейт не знала, куда деться от этого взгляда. Он обжигал, проникал под кожу, требовал чего-то, чего она не могла дать. — Я пришла.

— Садись, — Эбигейл указала на кресло, но сама не спешила садиться. — Пожалуйста. Садись. Прошу тебя.

Кейт опустилась в кресло. Велюр был прохладным, знакомым — это кресло помнило её тело, её слёзы, её отчаяние. Оно приняло её форму, как вода принимает форму сосуда.

Эбигейл наконец села напротив, но продолжала смотреть на Кейт так, будто не верила своим глазам. Будто перед ней был призрак, видение, которое могло исчезнуть в любой момент, стоило только моргнуть.

— Полтора месяца, — тихо сказала Эбигейл. — Полтора месяца, Кейт. Ты пропала. Ты не отвечала на сообщения. Ни на одно. Я писала каждый день. Каждый день, Кейт.

Она замолчала, сглатывая. Кадык дёрнулся на худой шее. По щеке потекла слеза — одна, потом вторая, потом дорожка стала мокрой. Эбигейл вытерла их быстрым, почти раздражённым движением, но они текли снова, и она перестала обращать на них внимание.

— Я думала, что ты... — голос её сорвался, превратился в хриплый шёпот. — Я думала, что не увижу тебя больше. Никогда.

— Я была... — Кейт запнулась, подбирая слова. Мысли ворочались медленно, как камни в болоте. — Я была не в себе. Я не могла... не могла ничего.

— Что случилось? — Эбигейл подалась вперёд, всем телом, впилась взглядом в лицо Кейт. В её глазах было столько боли, столько голода, что Кейт физически почувствовала это — как удар, как толчок, как волну, идущую от Эбигейл к ней. — Расскажи мне. Пожалуйста. Я должна знать.

Кейт рассказала.

Слова выходили с трудом, цеплялись друг за друга, путались. Она рассказывала о новогодней ночи, о террасе дома О'Коннеллов, о холодном воздухе, который обжигал лёгкие, о разноцветных вспышках салютов, которые освещали лицо Билли в тот момент, когда Кейт сказала те слова. О том, как Билли смотрела на неё — с такой болью, что у Кейт до сих пор сжималось сердце при воспоминании. О том, как та ушла, и дверь закрылась, и вместе с ней закрылось что-то внутри самой Кейт.

Потом о пустоте. О том, как она вернулась в свой дом и просто легла. О том, как дни превратились в одну бесконечную, тягучую субстанцию, которая текла мимо, не задевая её. О шторах, которые были задёрнуты так плотно, что она перестала различать день и ночь. О трещине на потолке — Кейт описала её в мельчайших подробностях, каждый изгиб, каждое ответвление, каждую тонкую линию, которую она изучила за эти недели.

О работе, которую бросила. О сообщениях, на которые не отвечала. О запахе, который появился в комнате — запахе распада, затхлости, одиночества. О том, как она перестала есть, перестала мыться, перестала чувствовать своё тело.

Эбигейл слушала, не перебивая. Слёзы текли по её лицу непрерывно — она не вытирала их больше, просто сидела и смотрела, впитывая каждое слово, каждую паузу, каждую дрожь в голосе Кейт.

— А потом, — Кейт сглотнула. Горло пересохло, слова давались с трудом, царапали горло. — Потом, в конце января, я встала.

Она помнила это движение — как вставала с кровати, держась за стену, потому что ноги не слушались. Как шла на кухню, цепляясь за мебель, оставляя следы на пыльном полу. Как открыла аптечку — белый пластиковый ящик с красным крестом, который Мэгги когда-то подарила ей.

— Я взяла таблетки, — голос Кейт дрогнул. — Все, что были. Снотворное, антидепрессанты, обезболивающие. Высыпала на ладонь. Горсть. Большую горсть. Белые, круглые, маленькие. На вид безобидные.

Она замолчала. Воспоминания нахлынули — холодный пол под босыми ногами, тяжесть таблеток на ладони, тишина. Такая громкая тишина, что в ней можно было утонуть.

— Я смотрела на них, — прошептала Кейт. — И думала... думала, сколько нужно, чтобы...

Она не смогла закончить.

— Но ты здесь, — быстро сказала Эбигейл, задыхаясь. — Ты здесь, Кейт. Ты жива. Ты передо мной. Значит, ты не сделала этого. Значит, что-то остановило тебя.

— Мэгги, — выдохнула Кейт. — Мэгги пришла. Она... она нашла меня. С таблетками в руке.

Она вспомнила тот момент — как Мэгги схватила её за плечи, как таблетки посыпались из её руки на пол, застучали по кафелю, разлетелись белыми точками. Вспомнила, как Мэгги обняла её, прижала к себе, и она впервые за долгое время почувствовала тепло другого человека.

— Если бы она опоздала на час... если бы не пришла...

— Не думай об этом, — Эбигейл соскочила со своего стула и прижалась лбом к её лбу. Кейт почувствовала тепло её кожи, влажность слёз, дрожь. — Не думай. Ты здесь. Ты жива. Это главное. Это единственное, что имеет значение.

Кейт чувствовала её дыхание на своём лице. Тёплое, прерывистое, пахнущее кофе и усталостью. Чувствовала, как дрожат её руки, которые легли на плечи. Слишком близко. Слишком интимно. Не по-врачебному.

— Эбигейл... — она попыталась отстраниться, но сил не было.

— Я думала, что потеряла тебя, — прошептала Эбигейл, не открывая глаз. — Эти полтора месяца были адом. Хуже, чем всё, что я пережила. Я не спала. Не ела. Я писала тебе каждый день, каждую ночь, даже когда знала, что ты не ответишь. Я готова была молиться, если бы верила в Бога. Я готова была на всё, лишь бы ты была жива. Лишь бы увидеть тебя ещё раз.

— Эбигейл, отпусти, — Кейт попыталась отодвинуться, но Эбигейл держала её, не давая уйти.

— Я не могу, — выдохнула Эбигейл. — Не могу отпустить. Не после этого.

Она наконец открыла глаза. В них было столько всего — боль, страх, нежность, отчаяние. И что-то ещё. Что-то, от чего у Кейт похолодело внутри, несмотря на близость тёплого тела.

— Я знаю, — тихо сказала Эбигейл. — Я знаю, что я твой врач. Я знаю все правила. Я знаю, что нельзя. Я знаю, что это неправильно. Но когда ты пропала... когда я поняла, что могу никогда не узнать, что с тобой случилось... я поняла, что ты для меня больше, чем пациентка.

Кейт замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, неровно, больно.

В голове вдруг стало тихо. Очень тихо. И в этой тишине начали всплывать картинки — одна за другой, как фотографии, как кадры из фильма, который она смотрела много раз, но не замечала деталей.

Эбигейл, которая держит её руку на сеансе чуть дольше, чем нужно.

Эбигейл, которая смотрит на неё с той самой улыбкой, когда она рассказывает о Билли.

Эбигейл, которая говорит: «Ты не думала, что однажды она просто устанет?»

Эбигейл, которая предлагает паузу. Вторую паузу. «Чтобы понять себя без неё».

Эбигейл, которая пишет каждый день. Которая заполняет пустоту. Которая становится единственным голосом в тишине.

Эбигейл, которая сейчас держит её лицо в руках и смотрит так, как не должен смотреть врач.

Пазл складывался. Медленно, мучительно, неумолимо.

Все эти месяцы. Все эти «помогающие» советы. Все эти вопросы, которые заставляли сомневаться. Все эти разговоры о зависимости, о привычке, о том, что она не знает своих чувств.

Она думала, что это терапия. Она думала, что Эбигейл помогает ей разобраться в себе.

А Эбигейл просто хотела, чтобы рядом никого не было. Кроме неё.

— Ты... — выдохнула Кейт. Голос был чужим, хриплым. — Всё это время...

— Я не хотела, — перебила Эбигейл. Голос её дрожал. — Я правда не хотела сделать тебе больно. Я думала, что помогаю. Я думала, что ты действительно сомневаешься. Я не заставляла тебя — ты правда сомневалась.

— Потому что ты внушала мне эти сомнения, — сказала Кейт. Голос звучал глухо, как из бочки, но слова были чёткими, отчётливыми. Впервые за долгое время она думала ясно. — Ты говорила мне это месяцами. А я слушала, потому что доверяла тебе. Потому что ты была моим врачом.

— Я не понимала, что делаю, — Эбигейл тоже повысила голос. — Я не понимала, пока ты не пропала. Пока я не осталась одна и не поняла, что...

Она замолчала.

— Что? — спросила Кейт. — Что ты поняла?

— Что ты стала мне слишком дорога, — тихо сказала Эбигейл. — Что я не могу тебя потерять. Что я готова на всё, лишь бы ты была в безопасности. Лишь бы ты была жива.

Кейт смотрела на неё. На женщину, которая была её опорой три года. Которая знала о ней всё. Которая спасла её от смерти — или привела к ней?

— Ты разрушила мои отношения, — сказала Кейт. Голос был пустым, как тот январь. — Ты внушала мне сомнения, пока я не перестала понимать, что чувствую. Ты предложила паузу, которая стала концом. Ты писала мне каждый день, пока я лежала в темноте и не могла даже пошевелиться. А теперь говоришь, что я тебе дорога?

— Кейт...

— Ты понимаешь, что я чуть не умерла? — перебила Кейт. — Ты понимаешь, что если бы Мэгги не пришла, меня бы уже не было? И всё это — после твоих советов. После твоей помощи.

Эбигейл закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Сквозь пальцы текли слёзы, падали на колени, на пол.

— Прости, — прошептала она. — Прости меня. Я не хотела.

Кейт смотрела на неё. На этого сломленного человека, который сидел перед ней и плакал. Который три года был её спасением. Который стал её проклятием.

В кабинете пахло геранью и слезами. Свет лампы падал на стол, на разбросанные бумаги, на фотографию подсолнухов на стене. Всё было как всегда. И ничего уже не будет как прежде.

— Я ухожу, — сказала Кейт. — И я никогда не вернусь.

Она встала. Ноги дрожали, но она держалась. Вцепилась пальцами в подлокотник кресла, чтобы не упасть, сделала шаг. Потом другой.

— Кейт, пожалуйста, — Эбигейл подняла голову. Лицо её было мокрым от слёз, глаза красными, опухшими. — Не уходи так. Мы можем... мы можем поговорить. Я могу объяснить.

— Ты уже всё объяснила, — Кейт покачала головой. — Своим молчанием.

Она пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, но она шла. Потому что если остановится — упадёт. Если упадёт — уже не встанет.

— Кейт! — крикнула Эбигейл вслед. — Я правда... ты правда дорога мне. Очень дорога.

Кейт остановилась у двери. Не обернулась.

— Знаешь, — сказала она тихо. — Билли тоже так говорила. Что я ей дорога. Только она не манипулировала мной. Не внушала сомнения. Не пыталась оторвать от всего, что у меня есть. Она просто была рядом. Четыре года.

Она открыла дверь. В коридоре гудели лампы, пахло хлоркой и пластиком. Холодный, бездушный запах.

— Прощай, Эбигейл.

Дверь закрылась за её спиной.

***

В приёмной было пусто. Кремовые стены, мягкие кресла, журналы на столике. Кейт прошла через это пространство, не замечая ничего. Лестница. Каждая ступенька отдавалась в ногах, в спине, в голове. Дверь на улицу. Холодный февральский воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, вырвал из оцепенения.

Солнце слепило глаза — яркое, холодное, равнодушное. Кейт щурилась и пыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Считала про себя, как учила когда-то. Раз. Два. Три.

Паническая атака поднималась откуда-то из живота — горячей волной, которая заливала грудь, горло, голову. Но Кейт боролась с ней. Дышала. Считала. Держалась.

— Кейт!

Мэгги выскочила из машины. Кейт видела, как она бежит — растрёпанная, встревоженная, в своей старой куртке. Как подбегает, хватает за плечи. Её руки были тёплыми, живыми, настоящими.

— Что случилось? Ты белая как мел.

Кейт смотрела на неё. На тёплые голубые глаза, в которых была только тревога и любовь. На морщинки вокруг глаз. На седые пряди в волосах. На руки, которые держали её, не отпускали.

Никакой манипуляции. Никаких скрытых мотивов. Просто Мэгги.

— Она... — голос Кейт дрогнул. — Она всё это время...

— Потом, — Мэгги обняла её, прижала к себе. От неё пахло домом, пирогами, безопасностью. — Потом расскажешь. Сейчас — дыши.

Кейт уткнулась лицом в её плечо. Плечо было мягким, тёплым, надёжным. Она позволила себе просто быть. Быть слабой. Быть живой. Быть не одной.

Слёзы текли по щекам, но это были другие слёзы — очищающие, живые. Она плакала в плечо Мэгги, а та гладила её по голове и шептала что-то ласковое, успокаивающее.

В машине, когда они отъехали, Кейт смотрела в окно. Город проплывал мимо — серые улицы, редкие прохожие, деревья с голыми ветками. Февраль. Время между зимой и весной. Время надежды и отчаяния.

— Что теперь? — тихо спросила Мэгги.

Кейт долго молчала. Солнце светило в окно, ложилось тёплыми пятнами на колени, на руки, на лицо.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я знаю только одно.

— Что?

— Я больше никогда не вернусь в этот кабинет.

Мэгги кивнула. Протянула руку и сжала её ладонь. Просто сжала — без слов, без советов, без вопросов.

Машина везла их домой.

К дому, где её ждала трещина на потолке. И надежда, что однажды она перестанет на неё смотреть. И может быть, однажды она сможет посмотреть в глаза Билли.