Мой смысл жизни || Билли Айлиш

Январь 2021-го.

Кейт проснулась от того, что за окном было темно.

Она не знала, день сейчас или ночь, утро или вечер — время потеряло значение, превратилось в одну бесконечную, тягучую субстанцию, которая просто текла мимо, не задевая её. Шторы были задёрнуты уже Бог знает сколько времени — плотные, чёрные, они не пропускали ни лучика света, создавая в комнате вечные сумерки, в которых удобно было просто лежать и не думать.

Воздух в комнате стоял тяжёлый, спёртый. Пахло пылью, немытой посудой, засохшей едой и чем-то ещё — кислым, затхлым, тем особенным запахом, который появляется, когда человек перестаёт жить и начинает просто существовать. Запах распада.

Кейт лежала и смотрела в потолок.

Там, в полумраке, можно было разглядеть трещину — тонкую, извилистую линию, которая тянулась от люстры к углу, разделяя белую поверхность на две неровные половины. Кейт изучила её вдоль и поперёк за эти недели. Знала каждый изгиб, каждое ответвление, каждую мельчайшую трещинку. Она смотрела на неё каждый раз, когда просыпалась. Иногда подолгу. Иногда часами.

Тело казалось чужим, налитым свинцом. Простое движение — поднять руку, повернуть голову — требовало невероятных усилий, которых у неё не было. Кожа была сухой, шершавой, волосы спутались в колтуны, которые она даже не пыталась расчесать.

Она не помнила, когда в последний раз мылась. Когда в последний раз смотрела на себя в зеркало.

Телефон где-то под кроватью давно разрядился. Последний раз, когда она пыталась его включить, на экране загорелся красный значок батареи и тут же погас. Кейт не помнила, когда в последний раз ставила его на зарядку. Может, три дня назад. Может, пять. Может, неделю.

Вставать не хотелось. Есть не хотелось. Дышать не хотелось.

Она просто лежала и смотрела на трещину в потолке.

***

Она не помнила, когда в последний раз выходила из дома.

В памяти всплывали обрывки: кажется, когда заканчивалась вода. Она натянула первое попавшееся — старые джинсы, которые висели на ней мешком, и грязную толстовку с капюшоном. Дошла до магазина на углу, чувствуя, как дрожат ноги от непривычной нагрузки, как слепит глаза даже тот серый, зимний свет.

Купила несколько бутылок воды и пачку дешёвого печенья. Вернулась обратно домой. Закрыла дверь. Задёрнула шторы. И снова в кровать.

Это было... давно. Может, неделю назад. Может, две. Может, вечность.

Печенье так и лежало где-то на кухне, нераспечатанное. Вода кончилась дня три назад. Надо было бы сходить ещё, но мысль о том, чтобы выйти на улицу, казалась невыносимой.

***

Работа... работа перестала существовать.

Босс из музыкального магазина, пожилой мужчина с седой бородой и добрыми глазами по имени Марк, звонил несколько раз в первые дни января. Кейт смотрела на экран, где высвечивалось его имя, и не брала трубку. Телефон вибрировал, скользил по полу, натыкался на какие-то препятствия — и затихал. Потом снова вибрировал. Потом затихал насовсем.

Потом пришло сообщение:

«Кейт, если с тобой что-то случилось, я пойму. Возвращайся, когда сможешь. Мы все переживаем за тебя. Твой друг, Марк».

Она прочитала. Уставилась на слово «друг». Друг. У неё были друзья. Когда-то. Кажется, в другой жизни.

Не ответила.

Потом были ещё звонки. Потом они прекратились.

Кейт не ходила на работу. Ей было всё равно. Магазин, пластинки, запах дерева и старой бумаги, мягкий свет ламп над витринами, тяжелые коробки с винилом, которые надо было перебирать, та самая подсобка с потрёпанным кожаным диваном, где она провела столько вечеров с гитарой — всё это осталось в том мире, который перестал для неё существовать.

Она даже не уволилась. Просто перестала приходить.

Иногда, в редкие минуты просветления, она думала о Марке. О том, как он принимал её на работу, как улыбался, говорил: «У тебя хороший вкус, Кейт, это главное для продавца пластинок». О том, как он не задавал лишних вопросов, когда она приходила с синяками под глазами после бессонных ночей. Просто кивал и наливал кофе.

Она представляла, как он заходит в подсобку и видит её гитару, которую она там оставила. Инструмент, подаренный Билли, с надписью на грифе: «Для Кейт. С любовью, Билли». Наверное, он убрал её куда-нибудь, чтобы не пылилась. Или оставил на диване — ждать.

«Прости, Марк», — думала Кейт в эти редкие минуты. — «Прости, что я так».

Но мысль таяла, и она снова смотрела в потолок.

***

Эбигейл писала каждый день.

Сначала сообщения были тёплыми, заботливыми.

«Кейт, как ты себя чувствуешь? Ты пропустила сеанс. Я волнуюсь».

«Напиши мне, пожалуйста. Хотя бы пару слов».

«Я знаю, что тебе тяжело. Но ты не одна. Я рядом».

Кейт читала и откладывала телефон. Иногда отвечала одним словом: «Нормально». Иногда просто смотрела на экран, пока он не гас.

Потом сообщения стали настойчивее.

«Кейт, это уже второй пропущенный сеанс. Так нельзя».

«Ты меня пугаешь. Пожалуйста, ответь».

«Если ты не выйдешь на связь, мне придётся принять меры».

Кейт прочитала последнее сообщение и усмехнулась — сухо, хрипло, почти беззвучно. Какие меры? Приедет? Вызовет полицию? И что они увидят? Девушку, которая не может встать с кровати? Девушку, которая потеряла всё, включая себя?

Она отложила телефон и снова уставилась на трещину.

***

Мысли о смерти приходили не как враги.

Они приходили как старые знакомые. Тихие, спокойные, почти успокаивающие. Они не пугали, не заставляли сердце биться чаще. Они просто были — всегда рядом.

«А ведь можно просто не просыпаться завтра».

Кейт лежала и думала об этом. Не с ужасом, не с паникой. Просто думала. Как о варианте. Как о возможном выходе.

«Это не больно. Это просто конец. Как выключить свет».

Она вспоминала отца. Интересно, было ли ему больно в тот момент? Когда машина превращалась в груду металла, когда стекло летело в лицо — чувствовал ли он что-то? Или всё случилось слишком быстро? Может, он даже не понял, что произошло. Просто ехал домой, слушал радио, думал о чём-то своём — а через секунду ничего.

«Может, это и есть лучший способ. Быстро. Без подготовки. Просто перестать».

«Билли будет больно, но она справится. Она сильная».

Кейт закрыла глаза. Билли. Это имя теперь отзывалось глухой болью где-то в груди. Не острой — просто тупой, ноющей, как старый ушиб, который уже зажил, но всё ещё напоминает о себе, когда меняется погода.

«Она справится. У неё есть семья, карьера, миллионы фанатов. У неё есть её музыка, её брат, её родители. У неё есть для чего жить».

«А у меня... у меня ничего».

Кейт открыла глаза. Трещина на потолке ждала её, никуда не делась.

«Никто не узнает. Никому не будет дела».

Она перебирала в голове людей, которые могли бы прийти на похороны. Мэгги, Патрик, Финнеас. Может, Марк из магазина. Эбигейл, наверное, пришла бы из профессионального долга. И всё. Несколько человек в чёрном, которые будут чувствовать себя неловко, потому что не знают, что говорить. Которые будут смотреть на гроб и думать: «А могло бы быть иначе».

«А через год меня забудут. Через два — перестанут вспоминать. Через пять — имя сотрётся».

«И что в этом плохого?»

***

В какой-то момент — Кейт не знала, какой это был день и час — она встала.

Это было самое трудное движение за последние недели. Ноги не слушались, кружилась голова, перед глазами плыли чёрные точки. Она оперлась о стену, постояла, переводя дыхание, и медленно, держась за мебель, побрела на кухню.

Аптечка висела над раковиной. Маленький белый пластиковый ящик с красным крестом — Мэгги когда-то подарила ей, сказала: «Лучше пусть будет, чем не будет».

Кейт открыла её.

Внутри лежали пузырьки. Старые антидепрессанты, которые она перестала пить, потому что Эбигейл выписала новые — те, что не блокируют либидо. Обезболивающие, купленные когда-то давно от головной боли, которая теперь казалась такой мелкой, такой незначительной по сравнению с тем, что было внутри. Снотворное, которое она принимала в самые тяжёлые периоды, чтобы хоть как-то уснуть, чтобы остановить бесконечный поток мыслей.

Она взяла пузырёк со снотворным. Потом второй. Потом третий.

Высыпала таблетки на ладонь. Белые, круглые, маленькие. На вид безобидные. На вид — как конфеты, которые она любила в детстве.

Она смотрела на них. Считала. Примерно прикидывала, сколько нужно, чтобы...

Мысли текли спокойно, деловито. Как будто она планировала не смерть, а обычный день. «Этого хватит? Или лучше добавить ещё? А если запить водой — быстрее подействует? А если не подействует? Тогда будет только хуже — промывание желудка, больница, вопросы».

Она почувствовала их вес на ладони. Холодные, гладкие. Такие лёгкие — и такие тяжёлые одновременно.

«Один глоток. Просто один глоток. И всё кончится. Вся эта боль. Вся эта пустота. Всё».

***

Она не слышала, как открылась входная дверь.

Не слышала шагов в прихожей.

Не слышала, как Мэгги зовёт её по имени — сначала тихо, потом громче, потом с нарастающей паникой в голосе.

Она была где-то далеко. Внутри себя. Внутри этой ладони с белыми таблетками. Внутри мысли о том, как легко всё может закончиться.

Мэгги замерла в дверях кухни.

То, что она увидела, навсегда врезалось в её память — Кейт в старой, грязной футболке, исхудавшая, с дикими, пустыми глазами, стоящая у раковины. Её рука была протянута вперёд, на раскрытой ладони лежала горсть таблеток. Она смотрела на них невидящим взглядом, и по её лицу текли слёзы — тихие, беззвучные, которых она сама не замечала.

— Кейт, — выдохнула Мэгги. Голос сорвался, превратился в хрип. — Кейт, девочка моя, нет...

Кейт не шелохнулась. Она не слышала.

Мэгги сделала шаг вперёд. Потом другой. Потом, забыв про осторожность, бросилась к ней, схватила за запястье, сжала так сильно, что Кейт вздрогнула. Таблетки посыпались на пол — белым градом, застучали по кафелю, разлетелись в разные стороны.

Кейт моргнула. Посмотрела на Мэгги так, будто видела её впервые. Будто не понимала, откуда она здесь взялась, как она вообще сюда попала.

— Мэгги? — голос был хриплым, чужим. — Ты... как ты...

— Я пришла, — Мэгги задыхалась, слёзы текли по её щекам. — Я пришла, потому что ты не отвечала. Потому что я волновалась. Потому что Финнеас звонил, и Марк из магазина звонил мне, спрашивал, всё ли с тобой в порядке, потому что ты не появлялась уже три недели, и я не могла больше ждать, я должна была...

Она всхлипнула, прижала Кейт к себе, обхватила руками, не давая пошевелиться.

— Боже мой, Кейт, что ты делаешь? Что ты собиралась сделать?

Кейт замерла в её объятиях. Тело было ватным, не слушалось. Мысли всё ещё были там, в таблетках, в белых кругляшах, разбросанных по полу.

— Я... — начала она и не смогла продолжить.

— Не надо, — Мэгги гладила её по спине, по спутанным волосам, по плечам. — Не надо ничего говорить. Просто стой. Просто будь здесь. Я держу тебя. Я не отпущу.

Кейт стояла и чувствовала, как её трясёт. Мелкая дрожь начиналась где-то внутри и расходилась по всему телу, до кончиков пальцев. Она смотрела на таблетки на полу. Белые точки на грязном кафеле. И вдруг до неё дошло — что она чуть не сделала. Что она собиралась сделать.

— Я чуть не... — прошептала она.

— Но не сделала, — Мэгги отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты не сделала этого, Кейт. Ты остановилась. Ты здесь. Ты жива.

— Я не знаю, остановилась ли, — голос Кейт дрожал. — Я просто... я не знаю. Я не помню, как я сюда пришла. Я не помню, зачем взяла их. Я просто... я смотрела на них и думала...

— Я знаю, — Мэгги кивнула, не отпуская её. — Я знаю, о чём ты думала. Но ты здесь. Ты стоишь. Я держу тебя. — Мэгги говорила твёрдо, хотя сама дрожала не меньше. — И сейчас мы с тобой сядем. Прямо здесь, на пол. И посидим. А потом... потом будем разбираться.

Она осторожно, поддерживая Кейт под руки, опустилась вместе с ней на пол. Прямо среди рассыпанных таблеток. Прислонилась спиной к кухонному шкафчику, притянула Кейт к себе, обняла, укачивая, как маленькую.

— Тише, — шептала Мэгги. — Тише, моя хорошая. Я здесь. Я с тобой. Ты не одна.

Кейт уткнулась лицом в её плечо и разрыдалась. Беззвучно, сухо, судорожно — слёзы текли, но звука не было. Только дрожь, сотрясающая всё тело.

Мэгги гладила её по голове и смотрела на таблетки, рассыпанные по полу. Белые крупинки надежды, которые чуть не стали концом.

***

Они сидели на холодном кухонном полу долго.

Кейт плакала, пока слёзы не кончились. Потом просто сидела, чувствуя тепло Мэгги, её руки, её дыхание. Таблетки вокруг них белели в темноте, как напоминание о том, как близко она подошла.

— Я люблю тебя, Кейт, — прошептала Мэгги. — Ты слышишь? Я люблю тебя. И мы справимся. Вместе.

Кейт всхлипнула, уткнувшись лицом в её плечо.

— Я не хотела, чтобы ты это увидела, — прошептала она наконец. Голос был хриплым, чужим. — Ты не должна была...

— Я рада, что увидела, — перебила Мэгги. Голос её был твёрдым, хотя сама она всё ещё дрожала. — Я рада, что пришла. Представляешь, если бы я не пришла?

Кейт замерла.

— Я волновалась, — Мэгги чуть отстранилась, заглянула ей в глаза. — Каждый день. Каждую ночь. И я пришла. И я здесь.

— Я не знаю, что со мной, — прошептала Кейт. — Я не знаю, как выбраться.

— Тебе и не надо знать прямо сейчас, — Мэгги вытерла слёзы с её щеки тыльной стороной ладони. — Тебе надо только одно — дышать. И позволить мне быть рядом.

— Это так трудно, — голос Кейт сорвался. — Ты не представляешь, как это трудно — просто дышать.

Мэгги кивнула.

— Знаю, милая. Но ты дышишь. Ты здесь. Со мной. И это уже победа.

Кейт посмотрела на неё. На холодные голубые глаза, в которых не было ни капли жалости — только любовь. Самая настоящая, материнская, безусловная.

— Почему ты не злишься на меня? — прошептала Кейт. — Я чуть не... я заставила тебя это увидеть...

— Злиться? — Мэгги покачала головой. — Кейт, девочка моя, я не злюсь. Я боюсь. Боюсь за тебя. Но я не злюсь. Никогда.

— Я не заслуживаю...

— Не смей, — перебила Мэгги. Голос её стал строже, но руки остались такими же нежными. — Не смей говорить, что ты чего-то не заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего. Любви. Заботы. Жизни. Слышишь?

Кейт смотрела на неё и не могла ничего сказать. Ком в горле душил.

— Я знаю, что там, внутри тебя, сидит голос, который говорит обратное, — продолжала Мэгги. — Я знаю, что он громкий и убедительный. Но он врёт, Кейт. Он всегда врал. А я — нет.

— Откуда ты знаешь, что мне говорить? — прошептала Кейт.

Мэгги грустно улыбнулась.

— Потому что я мать, милая. И потому что я тоже когда-то была на твоём месте. Не так, как ты. Но я знаю, что такое темнота.

Кейт моргнула. Она никогда не думала о Мэгги так — как о ком-то, кто тоже страдал. Мэгги всегда казалась ей воплощением света, тепла, стабильности.

— Не сейчас, — Мэгги покачала головой. — Не надо на меня смотреть так. Я расскажу тебе когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня — только ты.

Она снова прижала Кейт к себе.

— Давай просто посидим, — прошептала Мэгги. — А потом я сделаю тебе чай. А потом мы будем сидеть ещё. Сколько понадобится.

Кейт кивнула в её плечо.

И они сидели. Долго. На холодном кухонном полу, среди рассыпанных таблеток. Мэгги гладила её по голове и шептала что-то ласковое, успокаивающее. А Кейт слушала её голос и впервые за долгое время чувствовала, что не одна.

Что есть кто-то, кто держит. Кто не отпустит.

***

Через час они сидели на террасе.

Мэгги укутала Кейт в тёплый плед — большой, мягкий, пахнущий домом О'Коннеллов. Дала кружку с горячим чаем — сладким, слишком сладким, с мёдом, который Мэгги всегда добавляла, когда кто-то болел. Села рядом на старый деревянный стул и взяла её за руку.

Солнце поднималось над горизонтом — огромное, оранжевое, оно медленно выползало из-за крыш соседних домов. Небо раскрашивалось в розовые и золотые тона — нежные, акварельные, невероятно красивые. Лучи света скользили по улице, зажигали окна домов, касались деревьев, травы, всего вокруг.

Воздух был холодным, январским, но свежим — не спёртым, не тяжёлым, а живым. Кейт вдыхала его и чувствовала, как лёгкие наполняются чем-то, чего они были лишены весь этот месяц. Жизнью.

Внутри всё ещё было больно. Пустота никуда не делась — она сидела где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, и ждала. Мысли о смерти тоже не исчезли — они притихли, затаились, но Кейт знала, что они всё ещё там, готовые вернуться в любой момент.

Но сейчас, сидя на этой террасе, в тепле пледа, с чашкой чая в руках, рядом с женщиной, которая не ушла, Кейт впервые за месяц подумала:

«Может, стоит попробовать ещё раз».

Это была не надежда. Надежда — слишком громкое слово для того хрупкого, что шевельнулось внутри. Это было не исцеление. Исцеление — слишком далёкое, невозможное. Это был просто маленький, слабый росток чего-то, чему она не могла подобрать названия. Может, интерес. Может, любопытство. Может, просто усталость от того, чтобы лежать и смотреть в потолок.

Но это было что-то.

— Мэгги? — тихо сказала Кейт, не поворачивая головы.

— Да, милая?

— Ты расскажешь Билли?

Тишина. Кейт чувствовала, как Мэгги замерла рядом.

— Я не знаю, — честно ответила Мэгги. — Я не знаю, что правильно.

— Она не должна знать, — голос Кейт дрогнул. — Не после всего. Не после того, что я ей сказала в новогоднюю ночь.

— Кейт...

— Я разбила ей сердце, Мэгги. Я сказала, что не знаю, люблю ли её. А теперь... теперь она узнает, что я чуть не... — Кейт сглотнула. — Это её убьёт. Она решит, что это из-за неё.

— А это не из-за неё? — мягко спросила Мэгги.

Кейт задумалась. По-настоящему. Впервые за этот месяц.

— Нет, — сказала она наконец. — Это из-за меня. Из-за того, что у меня в голове. Из-за этой... пустоты. Она здесь была всегда. Ещё до Билли. До всего. Просто... когда Билли была рядом, я её не замечала. А когда она исчезла... пустота вернулась. И я не знала, как с ней быть.

Мэгги молчала, давая ей договорить.

— Я не хочу, чтобы она думала, что это её вина, — прошептала Кейт. — Это неправда. Она... она лучшее, что было в моей жизни. Она спасла меня. Не один раз. А я... я просто не умею быть счастливой. Наверное, не научили.

Мэгги сжала её руку.

— Научат, — тихо сказала она. — Медленно. По кусочкам. Но научат.

Кейт повернула голову и посмотрела на неё. В глазах стояли слёзы.

— А если не получится?

— Получится, — Мэгги улыбнулась той самой тёплой улыбкой, от которой на душе становилось легче. — Потому что ты сильная. Ты просто забыла об этом. Но я помню.

— Я не чувствую себя сильной.

— Знаю. — Мэгги чуть сжала её руку. — Но это ничего не меняет. Сила — это не то, что ты чувствуешь. Это то, что ты делаешь, даже когда не чувствуешь. А ты сейчас здесь. Ты дышишь. Ты говоришь со мной. Это и есть сила.

Кейт смотрела на неё и не знала, что ответить.

— Я не скажу Билли, — вдруг сказала Мэгги. — Пока. Но если ты снова... если ты попробуешь ещё раз и я не успею... она никогда себе этого не простит. Ты понимаешь?

— Понимаю, — прошептала Кейт.

— Тогда живи, — Мэгги посмотрела ей прямо в глаза. — Не ради себя — ради неё, если надо. Ради меня. Ради Финнеаса. Ради Марка, который волнуется и звонит. Ради того, чтобы однажды ты проснулась и поняла, что жить хочется уже не ради кого-то, а просто потому, что это твоя жизнь. Договорились?

Кейт долго молчала. А потом кивнула.

— Договорились.

— Хорошо, — Мэгги улыбнулась сквозь слёзы. — А теперь пей чай. Он остынет.

Кейт сделала глоток. Чай был тёплым, сладким, обволакивающим. Она снова посмотрела на солнце. Оно поднималось всё выше, заливая мир светом.

Живым, настоящим светом.

— Мэгги?

— Да, милая?

— Я попробую. Завтра позвоню Эбигейл.

Мэгги сжала её руку.

— Я отвезу тебя. Посижу в машине. Подожду.

Кейт кивнула.

Они сидели на террасе и смотрели, как солнце поднимается над городом.