Мой смысл жизни || Билли Айлиш

Конец февраля 2021-го.

Кейт стояла перед дверью и не могла заставить себя постучать.

Табличка на двери гласила: «Доктор Мира Патель. Психиатрия, психотерапия». Кабинет находился в частной клинике в центре города — дорогой, элитной, куда просто так не попасть. Мэгги сказала, что это лучший специалист в своей сфере, что за ней очередь на полгода вперёд, но подруга Мэгги, которая работала в этой клинике, помогла записать Кейт вне очереди, потому что случай был «особый».

Кейт чувствовала себя мошенницей. Она не заслуживала лучшего специалиста. Она не заслуживала ничего.

Коридор пах дорогим кофе и кожей — здесь было всё по-другому, не как у Эбигейл. Никаких дешёвых ламп дневного света, никакого запаха хлорки. Мягкий, тёплый свет от бра на стенах, удобные кресла в зоне ожидания, обитые тёмно-синей кожей, свежие цветы на стеклянном столике — белые орхидеи в прозрачной вазе. Журналы на глянцевой бумаге, разложенные веером. За стойкой регистратуры сидела женщина в безупречном костюме и тихо говорила по телефону, её голос звучал приглушённо, не нарушая тишины.

И всё равно Кейт трясло.

Последний раз, когда она входила в такой кабинет, закончился кошмаром. Последний раз, когда она доверилась человеку в белом халате, этот человек разрушил её жизнь. Как она может снова? Как она может снова рассказывать всё незнакомому человеку? Снова погружаться в воспоминания, которые чуть не убили её?

Рука замерла в сантиметре от двери.

«Я не могу, — подумала она. — Я не могу. Я лучше умру, чем снова через это пройду».

Но она уже чуть не умерла. И Мэгги нашла её на кухне с таблетками. И Билли... Билли теперь знала правду. И если Кейт сейчас развернётся и уйдёт, она подведёт их всех. Снова.

Она постучала.

— Войдите, — раздался спокойный, ровный голос.

Кейт толкнула дверь и вошла.

Кабинет был светлым и просторным. Большое окно во всю стену выходило в небольшой внутренний сад — Кейт видела зелень, фонтанчик, скамейки, по которым бродили люди в больничных халатах, редкие посетители, медсёстры. Вместо тяжёлых штор — лёгкая тюль, пропускающая солнце, и жалюзи, которые можно было опустить при желании. Вместо герани — живые растения в горшках, много зелени, какие-то цветущие, с яркими бутонами, названий которых Кейт не знала. Пахло мятой и лимоном — свежо, чисто, успокаивающе. Никакого сладкого, навязчивого запаха, от которого потом болит голова.

За столом сидела женщина лет пятидесяти. Тёмные волосы с проблесками седины собраны в аккуратный пучок. Тёплые карие глаза за очками в тонкой оправе. На ней был простой, но дорогой костюм — тёмно-синий, сдержанный, профессиональный. Никаких мягких свитеров, никаких попыток казаться "своей". Всё в ней говорило о компетентности и дистанции.

Она не встала, не бросилась навстречу. Не улыбнулась той приторной улыбкой, к которой Кейт привыкла. Просто подняла глаза и слегка кивнула.

— Кейт? Я доктор Патель. Присаживайся.

Кейт села в кресло — удобное, но не слишком мягкое, не то, в котором хочется раствориться и потеряться. Оно было с прямой спинкой, с подлокотниками, на которые можно опереться, с тканью приятного серо-зелёного оттенка. Здесь всё было продумано для работы, а не для уюта.

Она сцепила пальцы на коленях. Молчала.

Доктор Патель молчала тоже. Не задавала вопросов. Не пыталась помочь. Просто смотрела на Кейт спокойным, выжидающим взглядом. В её глазах не было ни жалости, ни любопытства — только профессиональное внимание.

Тишина тянулась минуту. Две. Три.

Кейт слышала своё дыхание. Слышала, как где-то за окном журчит фонтан. Слышала, как тикают часы на стене — негромко, успокаивающе, размеренно.

— Я не знаю, с чего начать, — наконец выдавила Кейт. Голос прозвучал хрипло.

— Ничего страшного, — голос доктор Патель был ровным, без той приторной заботы, к которой Кейт привыкла у Эбигейл. — Начинай с того места, которое кажется тебе важным сейчас. Если такого места нет — можешь просто сидеть. Время есть.

Кейт смотрела на неё и чувствовала... ничего. Ни тепла, ни холода. Ни доверия, ни страха. Пустоту. И это было странно — пустота вдруг стала безопасной. Здесь не нужно было ничего изображать. Не нужно было быть благодарной пациенткой. Можно было просто быть.

— Я была у психотерапевта три года, — сказала она. — Эбигейл Тёрнер. Она... она манипулировала мной. Внушала сомнения. Разрушила мои отношения, после чего я чуть не убила себя.

Доктор Патель кивнула. Ни удивления, ни жалости. Профессиональное спокойствие.

— Это тяжёлый опыт, — сказала она. — Предательство от того, кому доверяешь, — одно из самых болезненных переживаний. Особенно когда речь идёт о психическом здоровье.

— Я не знаю, как доверять снова, — прошептала Кейт. — Я не знаю, как сидеть здесь и рассказывать вам всё, когда последний раз это привело к...

Она замолчала. Слова застряли в горле, превратились в ком, который невозможно было проглотить.

— Ты не обязана доверять мне сейчас, — сказала доктор Патель. — Доверие — это не то, что возникает по команде. Оно строится постепенно, шаг за шагом. Сегодня ты можешь просто быть здесь. Рассказывать то, что готова рассказать. Молчать, когда хочешь молчать. Всё, что происходит в этом кабинете, под твоим контролем.

Кейт смотрела на неё. И впервые за долгое время ей показалось, что её слышат. Не пытаются заполнить, не пытаются спасти, не пытаются занять место — просто слышат.

— Я боюсь, — призналась Кейт.

— Это нормально. Страх — здоровая реакция на травму. Мы будем работать с ним. Медленно. Аккуратно. В твоём темпе.

Кейт кивнула. И вдруг почувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не знала, откуда они взялись. Просто текли — тёплые, солёные, освобождающие. Доктор Патель протянула ей коробку с салфетками. Просто протянула, без лишних движений. Кейт взяла.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что. Ты сделала первый шаг. Это самое трудное. Я здесь, чтобы помочь тебе идти дальше.

Кейт вытерла слёзы. Посмотрела в окно, на зелень, на фонтанчик, на мир, который существовал за пределами её боли.

— Я попробую, — сказала она. — Я попробую.

***

Неделю спустя.

Кейт знала, что этот день наступит. Знала с того самого момента, как Мэгги позвонила и пригласила на ужин.

— Приходи завтра, — сказала Мэгги. — Я испеку твой любимый пирог.

— Там будет Билли, — сказала Кейт. Не спросила, а именно утвердила.

Пауза. Мэгги вздохнула.

— Будет. Она приезжает на выходные.

— Мэгги, я не готова...

— Я знаю, — перебила Мэгги. Голос её был мягким, но твёрдым. — Но если ты будешь ждать, пока станешь готова, ты можешь прождать всю жизнь. А жизнь — она проходит, Кейт. Прямо сейчас. Пока мы тут разговариваем.

Кейт смотрела на свою руку. Она дрожала.

— Я не знаю, что ей сказать.

— Ничего не говори. Просто приди. Посидим за столом, поедим, послушаем дурацкие шутки Финнеаса. Никто не заставляет вас разговаривать. Просто будь рядом.

— А если она не захочет, чтобы я была рядом?

— Это её право, — сказала Мэгги. — Но ты хотя бы попробуешь. А если не попробуешь, будешь жалеть всю жизнь.

Кейт молчала долго. Считала удары сердца. Дышала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я приду.

Она пришла за час до ужина.

Дом О'Коннеллов встретил её теплом и знакомыми запахами. Пахло корицей — Мэгги пекла свой знаменитый яблочный пирог. Пахло ванилью и чем-то вкусным, может быть, запечёнными овощами. Пахло домом.

Кейт остановилась на пороге, прикрыла глаза и вдохнула этот запах. Сколько раз она входила сюда за эти годы — сначала как подруга Билли, потом как... своя. Этот дом стал для неё убежищем задолго до того, как она поняла, что любит Билли.

В прихожей горел торшер с тёплым жёлтым абажуром. На вешалке висела куртка Патрика, старая, потёртая, которую он носил уже лет десять и ни за что не хотел менять. На полу стояли тапки Финнеаса — огромные, смешные, с зайцами.

— Кейт? — Мэгги выглянула из кухни, вытирая руки о фартук. На щеке у неё была полоска от муки. — Заходи, чего стоишь?

Кейт разулась, повесила куртку. Прошла на кухню.

Кухня была её убежищем. Здесь всё было просто и понятно — нарезать овощи, замесить тесто, проверить духовку. Никаких сложных эмоций, только работа руками. Только запахи и звуки.

Мэгги уже колдовала у плиты. На ней был старенький фартук в цветочек, который Кейт помнила столько лет, сколько знала эту семью. Волосы убраны под косынку, из-под которой выбивались седые пряди. Она обернулась, когда Кейт вошла, и улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, от которой на душе всегда становилось легче.

— Ну, здравствуй, — сказала Мэгги. — Дай-ка посмотрю на тебя.

Она подошла, взяла лицо Кейт в ладони, вгляделась в глаза. Кейт чувствовала тепло её рук, чуть шершавых от работы, запах муки и ванили, исходящий от кожи.

— Бледная ты, — сказала Мэгги. — Ешь?

— Стараюсь.

— Плохо стараешься. — Мэгги покачала головой, но в глазах её была только любовь. — Ладно, за ужином наверстаем. Давай, мой руки и за дело. Лук вон там, помидоры на доске.

Кейт вымыла руки под горячей водой, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам. Надела фартук, висевший на крючке — у неё здесь был свой, Мэгги давно выделила. Встала к разделочной доске.

Лук щипал глаза, и она была благодарна ему за эти слёзы — не настоящие, по крайней мере, можно было сделать вид, что плачешь из-за лука. Слёзы капали на доску, смешивались с луковым соком, и Кейт яростно моргала, пытаясь справиться и с луком, и с собой.

— Ты как? — спросила Мэгги, не оборачиваясь. Мешала что-то в кастрюле, деревянная ложка ритмично стучала о стенки.

— Нормально, — автоматически ответила Кейт.

— Кейт.

— Не нормально, — поправилась Кейт. — Страшно. Очень.

— Это естественно, — Мэгги повернулась, оперлась о столешницу. — Знаешь, когда я первый раз осталась одна с детьми — Патрик уехал в командировку на месяц, Финнеасу было четыре, Билли только родилась — я тоже боялась. До дрожи. Думала, не справлюсь.

— Ты? — Кейт удивилась. Мэгги всегда казалась ей воплощением уверенности, надёжности, спокойствия.

— Я, — Мэгги усмехнулась. — Сидела ночью на кухне, пила чай и ревела в три ручья. А потом утром вставала и делала. Потому что надо.

— И что помогло?

— То, что я не была одна. Патрик звонил каждый вечер. Соседка приходила помогать. Мама приехала на две недели, — Мэгги посмотрела на Кейт. В её глазах было столько тепла, что Кейт захотелось снова расплакаться. — Ты тоже не одна, запомни это.

Кейт кивнула. Лук продолжал щипать глаза, и она была рада этому — можно было не прятать слёзы.

— А с Билли... — начала она и замолчала.

— Что с Билли?

— Я не знаю, что ей сказать. Я не знаю, как смотреть ей в глаза после всего. И ещё... она же знает Эбигейл. Ходила к ней раньше.

Мэгги вздохнула.

— Да, ходила. Перестала, потому что стало лучше. Билли вообще не любит эти разговоры — она же у нас вся в отца, считает, что всё можно решить работой и позитивным настроем.

— Она знает, какая Эбигейл на самом деле?

— Теперь знает. Я рассказала. Она была в шоке. Сказала, что когда ходила, Эбигейл была нормальной. Профессиональной. Ничего такого не было.

— Значит, это я... — Кейт запнулась. — Это я её спровоцировала?

— Не смей даже думать так, — твёрдо сказала Мэгги. — Ты не провоцировала. Это она — взрослый человек, врач, который должен был соблюдать границы. Она их нарушила. Сама и по своей воле.

Кейт молчала, переваривая.

— Билли не винит тебя, — добавила Мэгги. — Она злится на Эбигейл. И на себя, что не заметила. Но не на тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Я мать. Я знаю.

Через полчаса Кейт отправили в гостиную со словами: «посиди с Патриком, а то он там один скучает».

Гостиная тоже была полна знакомых деталей. Старый диван, на котором они с Билли столько раз смотрели фильмы, укрывшись одним пледом. Кресло Патрика у камина — кожаное, потёртое, с продавленным сиденьем, идеально принявшее форму его тела за двадцать лет. Фотографии на стенах — Билли и Финнеас в детстве, смешные, с выпавшими зубами, с тортами на днях рождения. Мэгги и Патрик на свадьбе — молодые, счастливые, смотрящие друг на друга с той любовью, которая не прошла за десятки лет.

Патрик сидел в своём кресле с книгой — он любил читать по вечерам, детективы, приключения, что-то лёгкое. На носу у него были очки для чтения, на коленях — плед, потому что он всегда замерзал, даже в тёплые вечера.

Увидев Кейт, он отложил книгу и снял очки. Глаза у него были добрые, чуть усталые, с морщинками в уголках.

— Ну, иди сюда, — сказал он, раскрывая объятия. — Дай посмотрю на тебя.

Кейт подошла, позволила себя обнять. От Патрика пахло деревом — он любил мастерить что-то в своей мастерской, и этот запах въелся в его одежду, в кожу. Надёжный, тёплый, отцовский запах.

— Худая ты, — сказал он, оглядывая её. — Мэгги говорила, что совсем не ешь. Это не дело.

— Стараюсь, — улыбнулась Кейт.

— Плохо стараешься, — повторил он слова Мэгги, и Кейт почти рассмеялась. — Садись-ка. Рассказывай, как дела.

Кейт села на диван напротив. Обхватила себя руками — в доме было тепло, но её всё равно знобило.

— Хожу к новому врачу, — начала она. — Начала на этой неделе.

— Это хорошо. Страшно?

— Очень.

— Это нормально, — Патрик кивнул. — Знаешь, я когда новую машину первый раз купил, тоже боялся. Дорогая, непривычная, думал — разобью. А ничего, привык.

Кейт невольно улыбнулась — Патрик умел находить простые аналогии для сложных вещей.

— А с Билли? — спросил он вдруг.

Кейт вздрогнула.

— Я не знаю, — честно сказала она. — Я не знаю, что будет.

— Никто не знает, — Патрик пожал плечами. — Это и есть жизнь. Но если ты будешь прятаться, точно ничего не будет.

— Я не прячусь. Я здесь.

— Здесь, — согласился Патрик. — И это уже хорошо. А дальше — как пойдёт.

Он протянул руку и сжал её ладонь. Рука у него была большая, тёплая, с мозолями от работы в мастерской.

— Ты смелая, Кейт, — сказал Патрик. — Сама, может, не знаешь, но я вижу. Смелость — это не когда не страшно. Это когда страшно, но ты всё равно идёшь.

Кейт смотрела на него и чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Спасибо, Патрик.

— Не за что, родная.

Они сидели в тишине, и это была хорошая тишина — тёплая, безопасная. Где-то на кухне звенела посуда, Мэгги напевала что-то себе под нос. Финнеас возился в своей комнате, создавал музыку — басы глухо доносились через стену.

А потом хлопнула входная дверь.

Кейт замерла. Патрик посмотрел на неё понимающим взглядом.

— Дыши, — сказал он тихо. — Просто дыши.

Шаги в прихожей. Знакомые шаги — быстрые, лёгкие, чуть неровные. Голос Билли: «Мам, я приехала! Чем пахнет? Умираю с голоду!»

Кейт зажмурилась. Сердце билось так, что, казалось, его слышно во всём доме. Она сжимала подушку на диване, пальцы побелели.

Билли вошла в гостиную. И застыла.

Они смотрели друг на друга. Билли стояла в дверях, в своей обычной одежде: свободные джинсы, футболка, поверх была лёгкая куртка, которую она уже начала расстёгивать. Волосы растрёпаны после дороги, на лице — застывшая улыбка, которая медленно тает, сменяясь чем-то другим.

Кейт сидела на диване, с побелевшими пальцами, вцепившимися в подушку, с застывшим взглядом.

Тишина. Длинная, невыносимая. Даже музыка Финнеаса, казалось, затихла.

Патрик кашлянул, поднялся с кресла. Крякнул, разминая колени.

— Пойду-ка я помогу Мэгги, — сказал он и вышел, оставив их вдвоём.

***

Ужин прошёл в напряжённой, но внешне спокойной атмосфере.

Стол был накрыт, как всегда — любимая скатерть Мэгги в клетку, салфетки, свечи в подсвечниках, которые Кейт помнила с первого своего ужина в этом доме. Пирог румянился в центре стола, рядом стояли тарелки с запечёнными овощами, картошкой.

Финнеас, как всегда, нёс какую-то чушь о своих проектах — говорил без остановки, жестикулировал, расплёскивал сок. Патрик вставлял мудрые замечания, кивал, посмеивался. Мэгги подкладывала всем еду, приговаривая: «Ешьте, ешьте, худущие какие».

Кейт почти не ела — кусок в горло не лез. Она ковырялась вилкой в тарелке, перекладывала еду с места на место, делала вид, что жуёт. Билли тоже больше молчала, отвечала односложно, смотрела в тарелку.

Их взгляды иногда встречались, но сразу разбегались.

После ужина Мэгги встала и начала собирать тарелки. Звякнула вилка, упавшая на пол. Мэгги наклонилась, подняла, вытерла.

— Финнеас, помоги отцу в гостиной, там телевизор барахлит, — сказала она. — Патрик, ты же хотел показать ему, как настраивать?

Патрик понятливо кивнул и увёл сына. Финнеас что-то возражал, но отец уже тащил его в гостиную.

— Кейт, Билли, помогите мне убрать со стола, — сказала Мэгги тоном, не терпящим возражений.

Они переглянулись. Встали и взяли тарелки.

На кухне Мэгги принялась мыть посуду, делая вид, что полностью поглощена этим занятием. Вода шумела, пар поднимался над раковиной, пахло моющим средством — лимонным, свежим. Кейт и Билли стояли рядом, не зная, что делать.

— Вытирайте, — бросила Мэгги, кивнув на полотенца.

Они взяли полотенца. Встали рядом у сушки. Молчали. Слышно было только, как вода течёт, как тарелки звякают, как Мэгги напевает что-то себе под нос.

— Ну, — сказала Мэгги, не оборачиваясь. — Я вас оставлю. Посуда сама не просушится, а мне нужно проверить, как там мужчины с телевизором разобрались.

— Мам, — начала Билли.

— Что? — Мэгги обернулась, вытирая руки о фартук. На лице её не было ни капли вины — только решимость. — Вы обе взрослые девушки. Если не сейчас, то когда? Я устала смотреть, как вы мучаетесь по отдельности.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — не заперла, просто прикрыла плотно.

Тишина. Гул холодильника. Звук воды, капающей из крана.

— Она всегда такой была, — сказала Билли, не глядя на Кейт. Голос её звучал устало, но в нём не было злости. — С детства. Если думает, что надо поговорить — сделает всё, чтобы мы поговорили. Может, даже запереть в одной комнате.

— Я знаю, — Кейт поставила тарелку на сушку. — Она меня вчера час уговаривала прийти. Говорила, что если ждать готовности, можно прождать всю жизнь.

— Мне она сегодня утром то же самое сказала, — Билли усмехнулась, но усмешка вышла грустной. — Я психовала, никуда не собиралась ехать. Думала, сяду в машину и развернусь по дороге. А она говорит: «Приезжай. Хуже уже не будет, а лучше — может быть».

— И ты поехала.

— И я поехала.

Билли отложила полотенце. Села на табуретку у кухонного островка — высокую, деревянную, с поцарапанной поверхностью. Обхватила себя руками.

Кейт осталась стоять, но потом тоже села — напротив, через столешницу. Между ними были разделочная доска, солонка, забытая кем-то кружка.

— Я боялась этого момента, — сказала Билли. — Думала, что если увижу тебя, то или разревусь, или закричу. Или разревусь и закричу одновременно.

— А что сейчас?

— Не знаю. Ни то, ни другое. Просто... странно. Как будто смотришь на фотографию себя из прошлого.

— Странно — это нормально, — Кейт сцепила пальцы. — Я тоже не знаю, что чувствовать.

Билли посмотрела на неё. Долго. Изучающе. В её глазах отражался свет лампы, висящей над столом.

— Ты похудела, — сказала она.

— Ты тоже.

— Я работала. Много. Это единственное, что помогало не думать.

— А я не работала. Вообще, — Кейт посмотрела на свои руки. — Лежала и смотрела в потолок. Там трещина есть, я её изучила вдоль и поперёк.

Билли отвела взгляд. Сглотнула.

— Мама рассказала мне про таблетки. Про тот день на кухне.

— Я знаю. Она сказала.

— Кейт... — Билли запнулась. Голос её дрогнул. — Как ты могла? Как ты могла дойти до этого?

Кейт молчала долго. Смотрела на свои руки, на солонку, на забытую кружку.

— Это как темнота, — сказала она наконец. — Она приходит не сразу. Сначала просто всё серое, потом темнеет, потом ты уже не видишь ничего. И кажется, что выхода нет. Что этот выход — единственный.

— А я? — голос Билли сорвался. — Я не была выходом?

— Ты была. Ты всегда была. Но я... я не верила, что имею право на тебя. После того, что сказала в новогоднюю ночь. После того, как ты ушла. Я думала, что потеряла тебя навсегда.

— Ты не теряла. Ты оттолкнула.

— Потому что она внушила мне, что я тебя не достойна. Что наши отношения — это зависимость. Что я не знаю, что чувствую, — Кейт подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. — Я запуталась так сильно, что перестала понимать, где правда, а где ложь. Где мои мысли, а где её.

Билли слушала. Молчала. Смотрела на неё.

— Я думала, что знаю Эбигейл, — сказала она вдруг. — Раз я к ней ходила, и она мне даже помогла.

Кейт замерла.

— Да, я помню.

— Когда мама рассказала мне, что она сделала... я не могла поверить. Она была нормальной. Строгой, профессиональной, немного холодной. Я перестала ходить, потому что стало лучше, и думала о ней хорошо.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что, может, она всегда была такой. Просто я не попадала в её поле зрения как объект.

Кейт сглотнула.

— Ты злишься на меня?

— За что?

— Что я... что она выбрала меня. Что из-за меня ты узнала о ней такое.

Билли покачала головой.

— Ты не выбирала. И это не ты сделала. Это она.

Они помолчали.

— Я не знаю, что делать, — сказала Билли. — Я злилась на тебя так долго, что привыкла к этой злости. А теперь её нет, и я не знаю, что вместо неё.

— Может, не надо ничего делать, — предложила Кейт. — Может, просто... быть. Не принимать решений. Не решать, что дальше. Просто быть здесь, сейчас.

— Это звучит страшно.

— Это звучит как единственное, что я могу сейчас предложить.

Билли почти улыбнулась. Чуть-чуть, уголками губ.

— Ты изменилась.

— В каком смысле?

— Раньше ты бы сказала: «Я всё исправлю», или «Я уйду, если надо», или ещё что-то такое героическое. А сейчас ты просто предлагаешь быть.

— Наверное, терапия работает, — Кейт слабо улыбнулась.

— Наверное.

Они помолчали. Где-то в доме смеялся Финнеас — заливисто, по-детски, хотя он уже давно не ребёнок. Мэгги что-то крикнула ему из гостиной, Патрик хмыкнул.

— Выйдем на террасу? — спросила Билли. — Здесь душно.

На террасе было холодно. Мартовский вечер ещё не пах весной, но в воздухе уже чувствовалось что-то новое — обещание тепла, обещание перемен. Где-то вдалеке лаяла собака.

Они стояли у перил, глядя на тёмный сад. Деревья стояли голые, чёрные, с ветвями, похожими на переплетённые пальцы. Где-то в кустах шебуршала какая-то живность — может, енот, может, просто ветки скрипели на ветру.

Звёзды начинали зажигаться на небе — сначала одна, яркая, потом другая, потом целая россыпь. Небо было чистым, тёмно-синим, почти чёрным, и звёзды на нём горели, как маленькие свечи.

— Помнишь, мы здесь стояли в новогоднюю ночь? — спросила Билли.

— Помню, — голос Кейт дрогнул. — Это был худший момент в моей жизни.

— Для меня тоже.

— Прости меня. За те слова. Я не... я не хотела.

— Я знаю. Теперь знаю.

Билли повернулась к ней. В темноте её глаза казались почти чёрными, но в них отражался свет из окна, и Кейт видела в них слёзы.

— Я скучала по нашим разговорам, — сказала Билли. — По тому, как мы могли молчать вместе и это было нормально. По тому, как ты смеялась над моими глупыми шутками. По тому, как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу.

— Я всё ещё так смотрю, — тихо сказала Кейт.

— Я знаю. Я заметила.

Они улыбнулись друг другу. Чуть-чуть, неуверенно.

— Я хожу к новому терапевту, — сказала Кейт. — Доктор Патель. В частной клинике. Мэгги устроила через подругу.

— И как?

— Странно. Но по-другому. Она не пытается быть моим другом. Не пытается спасти. Просто работает. Профессионально.

— Это хорошо. Тебе нужен профессионал, а не подруга.

— Да. Я надеюсь, что поможет.

Билли кивнула. Снова посмотрела на звёзды.

— Я подумала... может, мне тоже стоит пойти к кому-то. Поговорить. Я никогда не была у психолога после Эбигейл, а теперь, кажется, пора.

— Я могу спросить у доктор Патель, есть ли у неё рекомендации.

— Было бы хорошо.

Они замолчали. Но молчание было другим — не напряжённым, не тяжёлым. Почти спокойным. Почти как раньше.

— Я не готова, — вдруг сказала Билли. — Не готова сразу вернуться. Не готова делать вид, что ничего не было. Мне нужно время.

Кейт кивнула.

— Я подожду.

— Ты правда будешь ждать?

— Правда. Я никуда не денусь. Я уже пробовала уходить — ничего хорошего не вышло.

Билли тихо рассмеялась. Почти беззвучно, но Кейт услышала.

— Дура, — сказала она.

— Знаю.

— Можно я... — Билли запнулась. — Можно я обниму тебя? Просто один раз. Просто чтобы... я не знаю. Просто чтобы.

Кейт шагнула к ней и обняла сама.

Билли прижалась к ней, уткнулась лицом в плечо. Кейт чувствовала, как она дрожит. Как слёзы текут по её щеке на её кофту, пропитывая ткань. Чувствовала запах её волос — тот самый, который помнила все эти месяцы. Тёплый, родной, такой знакомый. Пахло шампунем, чем-то цветочным, и просто — Билли.

— Тише, — прошептала Кейт. — Тише. Я здесь. Я никуда не уйду.

— Не смей, — выдохнула Билли. — Никогда больше не смей.

— Не буду.

Они стояли обнявшись на холодной террасе, где в новогоднюю ночь всё рухнуло. Стояли и обе плакали. И это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.

Ветер шевелил их волосы. Звёзды горели над головой. Где-то в доме смеялась семья.

Из окна кухни за ними наблюдала Мэгги. Патрик подошёл сзади, положил руки ей на плечи. Встал рядом, тоже посмотрел в окно.

— Ну что? — спросил он тихо.

— Разговаривают, — ответила Мэгги, вытирая слёзы краем фартука. — Наконец-то разговаривают.

— Ты молодец.

— Я мать. Это моя работа.

Она улыбнулась сквозь слёзы и отошла от окна, оставляя девочек наедине с их разговором.

Ночью Кейт лежала в гостевой спальне — той, где ночевала сотни раз до всего этого. Белые стены, простое одеяло, маленький столик у окна. На столе стояла кружка с остывшим чаем, который Мэгги принесла перед сном.

Кейт смотрела в потолок — здесь не было трещины, только ровная белая поверхность. И думала о Билли, которая спала где-то за стеной.

Они не вместе. Они ещё не вместе. Может, никогда не будут снова. Но сегодня она обнимала её. Сегодня они говорили — не о том, что было, а о том, что может быть. Сегодня она сказала: «Я подожду». И Билли не ушла.

Маленький огонёк внутри неё горел ярче, чем когда-либо. Хрупкий. Тёплый. Живой.

Кейт закрыла глаза и впервые за долгое время заснула без кошмаров.