Шон
Амман всё ещё улыбался. Эта улыбка была тонкой, такой улыбаются люди, которые уверены, что остались последними, кто всё понял правильно. Он наблюдал, как его племянник лежит замертво, как лица каменеют, как горе медленно вползает под кожу выживших.
— История любит трагедии. — произнёс он задумчиво. — Особенно те, где никто не остаётся правым.
— Ты слишком много говоришь...— сказал Зейн.
Амман повернул к нему голову.
— А ты слишком долго молчал. Мы с тобой похожи больше, чем тебе хотелось бы, волчонок.
Но он не услышал шагов, потому что они были тихими, его разум был слишком занят самим собой. Отец двигался к нему. И шёл он к нему иначе, чем остальные. В нём не было спешки, не было ярости, только тяжёлая выношенная годами решимость человека, который слишком долго жил с призраками и наконец понял, что один из них всё ещё дышит. Он остановился в шаге за спиной Аммана.
И на мгновение, всего на один короткий, почти невидимый миг перед глазами вспыхнула она. Мама Ричарда. Я словно смотрел на неё глазами Аммана. Женщина с мягким голосом и упрямым взглядом. Та, что смеялась, когда мир был жесток и верила, что любовь может всё исправить. Та, что смотрела на него так, будто он был домом, а не только воином и братомкороля, его тенью. Он вспомнил, как Амман смотрел на неё тоже. Слишком внимательно. Слишком жадно. Слишком долго.
— Любовь не даёт права разрушать. — тихо сказал он.
Амман вздрогнул.
Он начал оборачиваться медленно, с тем самым выражением раздражённого удивления, которое бывает у людей, не привыкших к возмездию.
— Что?..
Клинок вошёл между рёбер точно, без лишних движений. Амман выдохнул резко, будто из него вышибло воздух. Его глаза расширились от боли.
— Ты… — прошептал он и на губах дрогнула тень узнавания. — Значит… это ты.
Отец Шона наклонился ближе.
— Я должен был сделать это раньше. — сказал он тихо. - Ради всех нас...
Амман усмехнулся. Даже теперь.
— Забавно… — прохрипел он. - Я ведь любил её...
Отец вытащил клинок.
Амман сделал шаг вперёд и упал на колени. Кровь тёмным пятном расползалась по земле. Его руки дрожали, но он всё ещё пытался говорить.
— Я… не хотел… чтобы всё… так…
— Я знаю.— сказал отец Шона.
И это была правда.
Амман рухнул лицом в землю. Просто ещё одно тело на поле, которое и так было переполнено мёртвыми мечтами.
Я смотрел на отца широко раскрытыми глазами.
— Папа… — выдохнул он.
Тот медленно повернулся ко мне. В его взгляде не было облегчения. Только бесконечная усталость и что-то похожее на прощание.
— Прости. — сказал он. — Что ты увидел это. Не легко убивать друга...но так же не легко осознавать какие подлости он совершал...
— Нет. — Шон покачал головой, и его голос дрогнул. — Спасибо…
Отец кивнул и обнял меня, затем посмотрел туда, где лежали Ричард и Ева.
Я всё ещё стоял рядом с отцом, когда услышал странный звук и медленно обернулся.
Я увидел её.
Килия лежала на земле. Чёрные волосы разметались по грязи, на губах застыло удивление, будто она до последнего не верила, что конец возможен и для неё.
Королева воронов.
Без армии.
Без власти.
Без силы.
Над ней стоял Сайлас. Он не смотрел на тело. Он смотрел в никуда широко раскрытыми глазами, в которых не было ни победы, ни облегчения. Только пустота, из которой медленно, болезненно рождалась боль. Его руки дрожали. Меч выпал из пальцев и с глухим звоном ударился о камни.
— Нет… — прошептал он и это слово сорвалось, будто было последним, что держало его на ногах. — Ты говорила, что это ради порядка. Ради силы. Ради будущего. — он покачал головой. — А я верил. Я всегда тебе верил.
Я сделал шаг вперёд, но остановился.
Сайлас поднял взгляд.
— Амман… — выдохнул он. — Он был прав, да? Власть стоит любой цены.
Он закрыл глаза.
И в передо мной сново воспоминания хлынули, как чёрная вода: тайные встречи, договоры, заключённые шёпотом, планы, выстроенные не за год, за десятилетия.
Амман хотел корону. Килия абсолютную власть над воронами и миром. А он… он хотел семью.
— Я думал, что если буду рядом… — прошептал Сайлас. — Если помогу… если закрою глаза… то ты оставишь Еву в стороне.
Его дыхание сорвалось.
— Она же была моей сестрой.
Он наконец посмотрел туда, где лежала Ева. Сайлас видел её так ясно, будто она была перед ним — живую, упрямую, светлую.
Ту, что смеялась. Ту, что верила. Ту, что не сломалась, даже когда мир ломал её снова и снова.
— Прости меня… — прошептал он. — Я не защитил тебя.
Слёзы хлынули внезапно. Он согнулся, прижимая ладони к лицу и его плечи затряслись.
— Я должен был быть рядом… — глухо говорил он сквозь слёзы. — Должен был выбрать тебя. Всегда тебя.
Кто-то из воронов подошёл ближе, но остановился. Никто не осмеливался нарушить этот момент.
Я опустил голову. Понял слишком хорошо, что иногда самые страшные предательства рождаются не из ненависти, а из страха потерять хоть что-то, когда теряешь всё.
Сайлас медленно поднялся.
Он посмотрел на тело Килии, долго и внимательно, будто пытался запомнить её не как королеву, не как чудовище, а как ту, кем она была когда-то. Килия умерла не тогда, когда Сайлас вонзил клинок. Она умерла тогда, когда тот, кто был её самым верным союзником, наконец выбрал правду вместо власти.
Поле боя окончательно замолчало.
Две короны лежали в пыли. Две любви — разрушенные. Два мира — сломанные.
И где-то между ними — память о тех, кто отдал всё, чтобы другие могли жить. Война закончилась. Но её эхо ещё долго будет звучать в сердцах тех, кто выжил.
Килия лежала неподвижно. Та, чьё имя произносили шёпотом. Та, чьей тени боялись. Та, ради которой рушились миры.
Теперь просто тело.
— Ты всегда была для меня светом. — прошептал он.
Слёзы прорвались резко, он не пытался их сдержать, они стекали по щекам.
— Прости меня, сестра… — выдохнул он. — Я должен был умереть вместо тебя.
Я почувствовал, как что-то ломается внутри него окончательно. Я знал эту боль. Боль, когда любовь становится оружием против тебя самого. Когда прошлое невозможно переписать, а будущее... пусто.
Сайлас согнулся, прижимая ладони к лицу.
Тишина вокруг была почти невыносимой. Некоторые вороны опустились на колени, кто-то закрыл глаза и тихо плакал.