Глава 49
Её последние слова повисли в воздухе, отдаваясь горькой иронией в тишине коридора. «Боги часто глухи к молитвам». Она произнесла это с той самой улыбкой, что резала по живому — лёгкой, почти невесомой, и оттого ещё более пронзительной. Богиня, с горькой усмешкой констатирующая собственную немощь.
Она забывала, что говорит это будучи божеством, но я-то помнил, всегда помнил. И видел, как за этой броней сарказма скрывается простая, страшная правда: она прекрасно осознаёт пределы своих сил. Она, дочь императора, вознесшаяся не по чину, одна из самых мелких богинь литературы на небесах, чей удел — пыльные свитки и вечная тень более великих дворцов. Она понимает, что не может исполнить и малой доли тех молитв, что летят в её сторону. И от этого понимания ей больно. И ещё больнее от осознания, что никто и не должен ей помогать. Она одна.
И то, что она всё ещё на небесах, а не разбилась о землю после пары столетий забвения, как того следовало ожидать от её положения, — уже чудо. Её личное, тихое чудо. После её пропажи на восемьсот лет, она не должна была объявиться, но Её Высочество жива.
Я молча вёл её дальше, вглубь моих владений, где воздух был прохладнее и пах старым деревом и воском. Я не оборачивался, давая ей время стряхнуть остатки того ужаса, что привиделся ей в зеркале. Мне не нужно было видеть её лицо — я чувствовал её смятение, сжавшуюся в комок душу, словно она была продолжением моего собственного существа.
Мы вошли в просторный зал, больше походивший на библиотеку древнего учёного мужа. Полки из тёмного дерева до самого потолка были уставлены свитками в аккуратных футлярах. Здесь не было показной роскоши Дома Блаженства, лишь тихая, сосредоточенная атмосфера знания, накопленного за несколько столетий.
— Вот они, — произнёс я, останавливаясь у одного из стеллажей и проведя рукой по футлярам, сметая несуществующую пыль. — Те самые свитки эпохи Юэлу. Почерк, и правда, отвратителен. Но содержание… — я обернулся к ней, — я подумал, что оно может заинтересовать именно вас.
Я взял один из футляров и протянул ей. Жест был простым, лишённым театральности. Не подношение князя демона могущественной богине. Скорее… дар от одного одинокого сердца другому. Я действовал от чистого сердца, иного у меня для неё и не было. Я не хотел её поразить, купить или обменять. Я просто хотел… дать. Дать ей что-то, что могло бы принести крупицу того знания, в котором она находила отдохновение.
Потому что в тот момент у зеркала я увидел не божество. Не ту небожительницу, что восемь веков назад поймала на руки испуганного, избитого мальчишку, подарив ему миг неземного, недостижимого чуда. Нет.
Я увидел молодую женщину. Девушку, что из последних сил сдерживала подступающий к горлу крик, в чьих глазах плескался настоящий, животный ужас перед тем, что бросило ей вызов из глубины тёмного стекла. Я увидел, как она пытается вдохнуть, как сжимает кулаки, чтобы они не дрожали, как натягивает на себя знакомую, холодную маску — и сквозь всё это проступает её человеческая, хрупкая, невероятно живая суть. И это было в тысячу раз прекраснее любого божественного сияния. Это было реально.
И моё сердце, уже давно принадлежавшее её образу, прикипело к ней ещё сильнее. К этой её истинной сути, спрятанной за колкими словами и маской высокомерной принцессы. Где-то там, под всем этим, прятались доброта, страх, ранимость, которую она ни за что не показала бы миру. Она была человечна в самой своей основе, и именно это делало её божественность такой уникальной и хрупкой.
И сейчас, в её богатом ханьфу алого цвета — цвета страсти, жизни и силы, что она так яростно отрицала, — с тщательно уложенными каштановыми волосами, увенчанными изящными шпильками, подчёркивающими её статус… сейчас она была прекрасна именно этой двойственностью. Внешнее великолепие и внутренняя, едва уловимая дрожь. Лёгкий румянец на щеках, сбитое дыхание, которое она старалась выровнять, и огромные глаза, в которых читалась вся глубина только что пережитого потрясения. В них была не просто красота…
Она взяла футляр, её пальцы на миг коснулись моих. Её Высочество не смотрела на меня, её взгляд был прикован к старой коже футляра, но я видел, как напряглись её плечи, как сжались уголки губ.
— Благодарю, — её голос прозвучал тихо, но без прежней сиплой дрожи. В нём послышалась знакомая, цепкая любознательность. — «Спорные теории о природе духовного жемчуга»… Звучит куда интереснее, чем разбирать донесения о потерявшихся кошках.
И в её тоне снова зазвучал тот самый, знакомый до боли сарказм. Но теперь-то я знал, что скрывается за ним. И для меня это звучало как самая искренняя, самая дорогая из возможных молитв. Молитва о нормальности. О том, чтобы всё снова стало как прежде. Чтобы можно было спрятаться за словами и улыбками, пока раны затягиваются.
И я был готов предоставить ей это убежище.
Любовь — это слово казалось таким малым и таким нищим, чтобы описать то, что происходило у меня внутри. Это была не страсть, не преклонение перед божеством, не благодарность за давнее спасение — что-то гораздо более тихое. Я люблю её сарказм, потому что знаю — это щит, который она выковала себе сама, чтобы выжить в мире, где её положение вечно висело на волоске. Я люблю ту холодную маску, за которой она прятала лицо, когда была в Сяньлэ, она всегда выглядела великолепно.
Я наблюдал, как она осторожно, почти с благоговением проводит пальцами по коже футляра. Вся моя власть меркла перед простым желанием: стоять здесь, в тишине, и смотреть, как она читает, чтобы просто быть рядом с ней.
Её Высочество откинула голову, чтобы лучше разглядеть иероглифы на полке, и свет одного из парящих шаров упал на её шею, на идеальную линию подбородка. В её каштановых волосах, уложенных в сложную, тяжёлую причёску, поблёскивали шпильки из белого нефрита — простые и изысканные, как и всё в ней. Это богатое ханьфу алого, моего, цвета, подчёркивало её суть — яркую, пламенную, скрытую под слоем льда. И я поймал себя на мысли, что готов был разрушить мир и собрать его заново всего лишь для того, чтобы видеть, как этот алый шёлк колышется при её дыхании.
Любовь к ней была моей единственной религией. Всё, что я делал для неё — будь то подарок в виде древнего свитка или готовность в одиночку выступить против всех небес, — исходило только из этого источника. Я не хочу её заполучить, а желаю ей служить, быть тем тихим пристанищем, куда она могла бы вернуться, когда маска принцессы становится слишком тяжёлой. Быть тем, кто всегда увидит за богиней литературы — просто единственную девушку.
— Надеюсь, почерк хоть немного разборчивее во внутренних столбцах, — произнесла она, и в её голосе снова зазвучала лёгкая насмешка. Но теперь я слышал за ней не страх, а лёгкость, и это было лучшее на свете.