Горький Шоколад.

В понедельник, в три часа дня Ева сидела у фонтана. Волосы стянуты назад и скреплены

заколкой. Михаэль не пришел.

Ева сняла обувь и пошла босиком по дорожке. Камешки больно кололи ее нежные

ступни. Она думала: "Все правильно. Мне должно быть больно". Она старалась наступать

так сильно, что камни впивались в кожу, и она сжимала зубы от боли.

Она прошла через парк до кафе, потом вернулась обратно. Михаэля не было. Ноги

налились свинцом.

Она обулась и пошла в сторону вокзала. Остановилась возле большого книжного

магазина. Она медлила, потом заставила себя войти.

"Я могу Вам чем-нибудь помочь?", - спросила молодая, стройная продавщица.

"Спасибо", - ответила Ева. "Я только посмотрю". Она остановилась возле полки с книгами

о диетах, снижение веса и о здоровом питании.

Ева взяла одну книгу и начала ее листать. Хлеб в калориях и джоулях, йогурт - в

калориях и джоулях, нежирный стейк (150 гр.) - в калориях и джоулях.

Ева оглянулась, почувствовав, что за ней наблюдают. Но рядом была только

продавщица, та самая стройная девушка. Она снова обратилась к Еве с вопросом: "Вам

помочь?"

Ева помотала головой, поставила книгу назад на полку, взяла другую, первую

попавшуюся и сказала: "Я беру эту книгу".

Дома она села за письменный стол и начала читать. Вечером она знала наизусть всю

таблицу по калориям, выучив ее как иностранные слова. Я сама виновата в том, что я

такая толстая. Я сама виновата во всем, раз не могу себя контролировать. В какой

больнице Франк? Тысяча калорий в день, не больше. Нет, лучше пятьсот. Почему

Михаэль не пришел? Что с Франком?

"Ева, ужинать!" - раздался голос мамы. Два куска хлеба с маслом и кусочками семги -

это 500 калорий. И то, если только масло намазано тонким слоем. И Ева сказала:

- Я неголодна. Ничего не хочется сегодня.

- Как это так? Ты не больна?

Ева подумала: Ох, мама, могу ли я с тобой поговорить, довериться тебе? Нет, лучше не

стоит. Чтобы не слышать глупых замечаний вроде этого: "Всегда найдутся мужчины,

любящие полных женщин". И она ответила:

- Я не больна. Просто мне совсем не хочется есть

Медленно проходили дни. Ева вставала, одевалась, на завтрак пила только черный кофе,

не обращая внимания на укоризненные взгляды матери. Но чтобы избавиться от этих

взглядов она готовила себе толстые бутерброды для школы. Эти бутерброды она

выбрасывала в урну за углом. Ева была на диете.

Франциска спрашивала: "Ты не больна?" Ева не отвечала одно: "Нет. Какие-то

проблемы с желудком. Пустяки". Франциска брала Еву за руку. Рука Франциски была

теплой и приятной. Несмотря на жару, Ева мерзла.

Когда желание поесть становилось особенно сильным, когда во время урока начинал

болеть живот, Ева смотрела на свои бедра. Сначала на свои, затем на бедра Франциски.

До обеда было тяжело, но после обеда было еще хуже. Дома она отказывалась от обеда,

говорила, что совсем неголодна, так приготовленные утром бутерброды она съела совсем

недавно, по дороге домой.
Потом она шла в парк и ждала Михаэля, хотя знала, что он не придет, но все же

надеялась. Да и почему он должен приходить! Ведь это она во всем виновата. Хотя нет, не

она, не Ева. Этот проклятый жир был во всем виноват. В четыре часа она возвращалась

домой и заставляла себя учить слова. Спать она ложилась еще до ужина, говоря при этом

матери: "Я чувствую себя не очень хорошо. Мама, пожалуйста, оставь меня в покое. Я

хочу спать".

Мама приносила ей бутерброды. "Ребенок, что с тобой?" Ева заворачивала бутерброды в

бумагу и прятала их в рюкзак. На следующее утро эти бутерброды оказывались в той же

урне, что и остальные. Она плакала во сне.

Почему Михаэль не приходит?

Желудок болел как никогда раньше. Ева взяла книгу, пыталась читать, но буквы

танцевали перед ее глазами. Она могла думать только о еде. Все остальное казалось

неважным в сравнение с таким сильным голодом.

Она думала: "Я не хочу есть. Не хочу. За эти 4 дня было сброшено 4 фунта. Только

четыре. Это не так уж много".

Она мерзла, хотя светило солнце. Кожа натянулась, болела голова. Она пошла на кухню,

схватила хлеб, прижав его к животу, отрезала толстый кусок. Затем положила этот кусок

на доску и намазала масло толстым слоем. Мама, глядя на все это, сказала:

- Может, не стоит намазывать масло таким слоем?

- Оставь меня. Я - голодна.

Она взяла солонку, а мама сказала:

- Может, суп подогреть?

Ева не ответила. Она унесла доску в свою комнату, поставила все на стол и села. Потом

она начала есть. Что остается в этом мире, кроме жевания? Что может сравниться с

маслом, с прохладным маслом на свежем хлебе? Что может быть вкуснее бутерброда,

слегка посыпанного солью? Нет другого счастья, кроме этого! Жевать, пережевывать и

глотать хлеб, и при этом видеть в своей руке хлеб и знать: после этого куска будет

следующий, а потом еще и еще...

При попытке проглотить очередной кусок у нее сдавило горло. Ева почувствовала

разочарование. Опять ничего не получилось. Разочарование было подавлено кашей из

хлеба, масла и соли.

До окончания учебного года осталась одна неделя. Теперь нельзя было изменить,

исправить оценки. Франциска сказала Еве:

- Я не могу. Ничего не получиться. По математике я получу пять.

- Зато у тебя с английским все в порядке.

- Да, но только с английским. Отец считает, что мне полезно остаться на второй год. По

его мнению, это лучший вариант для меня.

Они стояли на школьном дворе. И вокруг было так шумно, что Ева едва слышала тихий

голос Франциски. И внезапно она поняла, как важно для нее, чтобы Франциска училась

вместе с ней. Важно, чтобы она просто была утром в классе и могла поздороваться с Евой.

И Ева произнесла:

- Нет. Ты не должна оставаться на второй год.

- По-другому не получиться. Наверное, я просто тупа для математики. Мне бы хотя бы

половину твоих способностей.

- Я помогу тебе. Горнштейн рот откроет от удивления, так хорошо ты станешь

разбираться в математике.

- Правда?

- Да. Я буду заниматься с тобой.

Франциска обняла Еву за шею и поцеловала ее в щеку. "Ты - настоящее сокровище".

Ева замерла от этого прикосновения.