Глава девятая
— Ладно, — произносит Алекс.
Его мать сидит по другую сторону стола, сложив руки и выжидающе глядя на сына. Его ладони начинают потеть. Они сидят в крохотной комнатушке — самом тесном конференц-зале из всех, что есть в Западном крыле Белого дома.
Алекс понимает, что ему стоило пригласить маму на обед или что-то подобное, но он запаниковал.
Ему просто нужно признаться.
— Я, эм… — начинает он. — За последнее время я кое-что осознал и… хотел, чтобы ты знала, потому что ты — моя мама, и я хочу, чтобы ты была частью моей жизни, и не собирался ничего скрывать от тебя. И еще это… эм… важно для кампании с точки зрения перспектив.
— Хорошо, — отзывается Эллен нейтральным тоном.
— Хорошо, — повторяет Алекс. — Ладно. В общем. Я понял, что я нетрадиционной ориентации. На самом деле я — бисексуал.
Выражение ее лица проясняется, и она смеется, расцепив руки.
— О, и всего-то, милый? Господи, я волновалась, что услышу что-то гораздо хуже! — Она наклоняется вперед и накрывает его ладони своими. — Это замечательно, детка. Я очень рада, что ты сказал мне.
Алекс улыбается в ответ, чувствуя, как пузырь тревоги в его груди немного уменьшается. Остается сбросить на нее еще одну бомбу.
— Эм… Есть кое-что еще. Я типа… встречаюсь кое с кем.
Мама склоняет голову.
— Вот как? Что ж, я рада за тебя. Надеюсь, ты уладил все бумажные вопросы.
— Дело в том, что… — прерывает ее Алекс, — это Генри.
Тишина. Эллен хмурится, сдвинув брови.
— Генри?..
— Да, Генри.
— Генри, который… принц?
— Да.
— Принц Англии?
— Верно.
— Не какой-то другой Генри?
— Нет, мама. Принц Генри. Уэльский.
— Но я думала, ты ненавидишь его? — спрашивает она. — Или… теперь вы с ним друзья?
— В каком-то смысле ты во всем права. Но, эм… теперь между нами вроде бы есть… что-то. Где-то около семи месяцев.
— Я… понимаю.
Пару минут Эллен просто смотрит на сына. Он нервно ерзает в кресле.
Внезапно, достав телефон, она вскакивает и задвигает свое кресло за стол.
— Ладно, я освобожу свое расписание на сегодняшний день, — говорит она. — Мне нужно время, чтобы… подготовить материалы. Ты будешь свободен через час? Мы можем встретиться здесь. Я закажу еду. Захвати, эм… свой паспорт и все расписки и важные документы, милый.
Не желая слушать, свободен ли он, она просто выходит из комнаты и исчезает в коридоре. Дверь даже не успевает за ней закрыться, когда Алекс видит напоминание на телефоне: «От мамы: 14:00 первый этаж, западное крыло, доклад по международной этике и сексуальному самоопределению».
Спустя час перед Алексом выстраиваются картонные коробки с китайской едой, а перед глазами высвечивается первый слайд презентации: «Сексуальные эксперименты с зарубежными монархами: нюансы».
Алекс думает, не слишком ли поздно, чтобы пойти и сигануть с крыши.
— Ладно, — говорит Эллен, когда он садится, почти тем же тоном, каким сам Алекс разговаривал с ней до этого. — Прежде чем мы начнем, я… я хочу быть честна. Я люблю тебя и поддержу в любом случае. Но мы, честно говоря, в настоящей логистической и этической жопе, поэтому необходимо убедиться, что все в порядке. Договорились?
Название следующего слайда гласит: «Исследуем свою сексуальную ориентацию: верный подход, но необходимо ли делать это с принцем Англии?» Эллен извиняется — у нее не было времени придумывать названия получше. Алекс всерьез задумывается о смерти.
Следующий слайд: «Федеральный бюджет, расходы на поездки, грязные звоночки и ты».
Его мать крайне обеспокоена. Не пользовался ли Алекс частными полетами, оплачиваемыми из средств федерального бюджета, для своих личных встреч с Генри? Нет, не пользовался. Не медля ни минуты, она заставляет его заполнить целую кучу бумаг, чтобы прикрыть их задницы. Пункт за пунктом проверять их отношения, в особенности тогда, когда большинство из тех вещей, о которых спрашивает мать, они не обсуждали даже с Генри, — по-идиотски и неправильно.
Наконец все заканчивается, и, перенеся мучительные страдания, Алекс все же остается жив, а это уже что-то. Мать забирает у него последнюю анкету и кладет листок в конверт с остальными документами. Отложив его в сторону, она снимает очки.
— Итак, — произносит Эллен. — Дело такое. Я знаю, что многое взвалила на тебя. Но я делаю это, потому что доверяю тебе. Ты тупица, но я тебе доверяю, так же, как доверяю твоим суждениям. Много лет назад я пообещала, что никогда не заставлю тебя быть тем, кем ты не являешься. Поэтому, как президент или как мать, я не стану запрещать тебе видеться с ним.
Она делает паузу в ожидании от Алекса подтверждающего кивка.
— Но, — продолжает Эллен, — все это охренеть как серьезно. Это не просто какой-то твой одноклассник или интерн. Ты должен долго и основательно надо всем подумать, потому что ты подвергаешь себя, свою карьеру и, кроме всего прочего, эту кампанию и всю администрацию большой опасности. Я знаю, что ты молод, но такое решение — одно на миллион. Даже если ты не останешься с ним навсегда, если люди узнают обо всем, это пристанет к тебе навечно. Поэтому тебе необходимо понять, тянут ли твои чувства к нему на понятие «навечно». И, если нет, то оборвать все к чертовой матери.
Она кладет руки на стол перед собой, и между ними сгущается тишина. Алекс чувствует, как в горле образовался ком.
Навечно. Невероятно сильное слово, к которому он собирался прийти только лет через десять, не меньше.
— Кроме того, — добавляет мать. — Мне очень жаль, милый, но я отстраняю тебя от участия в кампании.
В мгновение ока Алекс возвращается к суровой реальности. Живот резко сводит.
— Подожди, не надо…
— Это не обсуждается, Алекс, — говорит Эллен. На лице ее действительно читается сожаление, но стиснутые зубы ему слишком хорошо знакомы. — Я не могу так рисковать. Ты слишком близок к солнцу. Мы скажем прессе, что ты решил сосредоточиться на других вариантах развития своей карьеры. Я попрошу, чтобы до конца недели твой стол освободили.
Она протягивает ладонь. До Алекса наконец доходит.
Сунув руку в карман, он достает оттуда значок кампании. Первый артефакт за всю его карьеру — карьеру, которую он умудрился развалить за несколько месяцев. Он отдает его матери.
— Ах да, и последнее, — говорит она, роясь в бумагах. Ее тон вновь приобретает деловой оттенок. — Я знаю, что в школах Техаса нет полового воспитания от слова «совсем» и мы не касались этой темы в своих разговорах, в чем, разумеется, моя вина. В общем, я просто хотела убедиться, что ты знаешь о том, что необходимо использовать презервативы даже несмотря на то, что ты…
— Да, спасибо, мам! — почти кричит Алекс, спешно покидая комнату.
— Подожди, дорогой, — бросает Эллен ему вслед. — Я попросила центр планирования семьи распространить их брюшюры, возьми себе одну из них! Их разносят курьеры!
Сборище дураков и мошенников
От: А <agcd@eclare45.com>
8/10/20 1:04 AM
Кому: Генри
Г,
ты читал письма Александра Гамильтона к Джону Лоуренсу?
О чем вообще я? Конечно же, не читал. Тебя, вероятно, разжаловали бы из наследника престола за такие симпатии к революционерам.
Что ж, с тех пор как меня выкинули из кампании, мне не осталось ничего, кроме как смотреть кабельное (день за днем с усердием разрушать свои мозговые клетки), перечитывать «Гарри Поттера» и перебирать старье из колледжа. Просто смотрю на бумаги и думаю: «Оценка отлично», да, я так рад, что писал это всю ночь, не смыкая глаз, чтобы единственным получить 98 баллов из всей группы, а впоследствии бесцеремонно быть уволенным со своей первой работы и быть изгнанным в собственную спальню! Отличная работа, Алекс!
Именно такие чувства ты испытываешь, все время находясь во дворце? Дерьмово, дружище.
Так вот, я рылся в своих вещах из колледжа и нашел то исследование, которое делал по переписке Гамильтона военных лет. Слушай: думаю, Гамильтон был би. Его письма к Лоуренсу почти наполнены романтикой не меньше, чем его письма к жене. Половина из них подписана «Ваш» или «С любовью, Ваш», а последнее письмо перед смертью Лоуренса обозначено, как «Ваш навсегда». Я не могу понять, почему никто не рассматривает вероятность того, что один из отцов-основателей был нетрадиционной ориентации (кроме Чернова в его биографии — великолепная книга, кстати говоря, обрати внимание на прикрепленную библиографию). То есть я понимаю, почему, но все же.
В общем, я нашел эту часть письма, которое он писал Лоуренсу, и оно заставило меня вспомнить о тебе. И обо мне, наверное:
«Истина в том, что я — несчастный, но честный человек, который делится своими чувствами со всеми и с особым упорством. Я говорю это Вам, потому что Вы знаете об этом и не станете судить меня за мое тщеславие. Я ненавижу конгресс, я ненавижу армию, я ненавижу мир, я ненавижу Вас. Все они сборище дураков и мошенников, из которого, я почти исключаю Вас…»
Размышляя об истории, я задумываюсь о том, как однажды я смогу стать ее частью. Так же, как и ты. Мне бы хотелось, чтобы люди по-прежнему так писали.
История, а? Мы могли бы попасть в историю.
С любовью, твой, медленно сходящий с ума,Алекс, сын богохульных отцов-основателей
Re: Сборище дураков и мошенников
От: Генри <hwales@kensingtonemail.com>
8/10/20 4:18 AM
Кому: А
Алексу, Любителю Онанистского Исторического Чтива
Фраза «обрати внимание на прикрепленную библиографию» — самая сексуальная вещь, которую ты когда-либо мне писал.
Каждый раз, когда ты упоминаешь о том, как постепенно разлагаешься в стенах Белого дома, я неизбежно чувствую свою вину, и мне хреново от этого. Мне очень жаль. Я должен был подумать сто раз, прежде чем начинать подобное. Меня понесло, я совсем не думал головой. Я же знаю, сколько эта работа значила для тебя.
Я просто хочу… ну, понимаешь… Дать тебе выбор. Если бы ты предпочел меньше общаться со мной и больше уделять времени работе и менее запутанным вещам, я бы все понял. Правда.
При любом раскладе… Можешь не верить, но я немного читал Гамильтона, на то были свои причины. Во-первых, он шикарно пишет. Во-вторых, я знал, что тебя назвали в честь его (к слову, вы оба обладаете пугающе схожими чертами характера: страстная решимость, непонимание, когда нужно вовремя заткнуться, и т. д. и т. п.). И, в-третьих, одна сексапильная шлюшка однажды пыталась лишить меня целомудрия прямо возле портрета Гамильтона, однако некоторые воспоминания требуют контекста.
Ты намекаешь на ролевую игру, в которой будешь солдатом революции? Должен тебя предупредить: кровь короля Георга III, которая течет во мне, застынет в моих жилах, что сделает меня почти бесполезным.
Или предлагаешь обмениваться написанными при свечах страстными письмами?
Стоит ли мне говорить о том, что, когда мы далеко друг от друга, я вижу твое тело во сне? Что, когда сплю, я вижу тебя, изгибы твоей талии, родинку над бедром, а когда просыпаюсь утром, то чувствую себя так, словно только что был с тобой, ощущаю фантомное прикосновение твоей руки на моей шее — совсем недавнее и столь реальное? Что я чувствую, как наши тела соприкасаются, и это заставляет каждую мою косточку изнывать от боли? Что на какую-то долю секунды я могу задержать дыхание и вернуться к тебе, в этот сон, в те тысячи комнат, в никуда?
Я думаю, Гамильтон гораздо лучше выразил это в своем письме к Элизабет:
«Ты слишком завладела моими мыслями, чтобы я мог подумать о чем-то еще. Ты не просто занимаешь мой разум целыми днями — ты вторгаешься в мои грезы. Я вижу тебя в каждом сне, а когда я просыпаюсь, то не могу закрыть глаза вновь, размышляя о твоих ласках».
Если ты действительно принял решение, которое я предложил тебе в начале этого письма, я искренне надеюсь, что ты не дочитал всю эту чушь до конца.
С наилучшими пожеланиями,
Безнадежный Романтик и Еретик Принц Генри Совершенно Рехнувшийся
Re: Сборище дураков и мошенников
От: А <agcd@eclare45.com>
8/10/20 5:36 AM
Кому: Генри
Г,
не будь идиотом. Среди всего этого нет ничего, что могло бы быть менее запутанным.
В любом случае тебе следует стать писателем. Ты уже писатель.
Даже спустя все это время я все еще хочу знать о тебе больше. Звучит безумно? Я просто сижу здесь и задаюсь вопросом: кто этот человек, который знает о Гамильтоне и так пишет? Откуда берутся такие люди? Как я мог так ошибаться?
Это странно, потому я знаю людей. Внутреннее чутье обычно ведет меня в более-менее нужную сторону. Я действительно считаю, что чутье было у меня и по поводу тебя, в моей голове лишь не было чего-то, чтобы к нему прислушаться. Однако я все равно продолжал следовать ему, словно шел вслепую в определенном направлении, надеясь на лучшее. Полагаю, это делает тебя моей путеводной звездой?
Я хочу увидеть тебя вновь. И скоро. Я продолжаю перечитывать тот абзац вновь и вновь. Ты знаешь какой. Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне. Я хочу твое тело и всего тебя. И я хочу вырваться из этого дома к чертовой матери. Следить по телику за тем, как Джун и Нора выходят в свет без меня, — просто мучение.
Скоро у нас состоится эта ежегодная фигня в отцовском доме у озера в Техасе. Целые длиннющие выходные без цивилизации. Там есть озеро с пирсом, а мой отец всегда готовит что-то охренительно вкусное. Не хочешь приехать? Я не могу перестать думать о тебе, загорелом и на фоне всей этой природы. Это будет через выходные. Если Шаан поговорит об этом с Захрой или с кем-нибудь еще и ты прилетишь в Остин, мы сможем подобрать тебя там. Ну же, соглашайся.
Твой,
Алекс
P.S. От Аллена Гинзберга к Питеру Орловски, 1958 год:
«Хотя я тоскую по солнцу сияющему между нами я скучаю по тебе как по дому. Свети мне вновь любимый и думай обо мне». [Гинзберг отрицал знаки препинания.]
Re: Сборище дураков и мошенников
От: Генри <hwales@kensingtonemail.com>
8/10/20 8:22 PM
Кому: А
Алекс,
если я твоя путеводная звезда, то боюсь подумать, куда, во имя Господа, мы катимся.
Я размышляю над тем, кто я есть, и твоим вопросом о том, откуда берутся такие люди, как я. Лучше всего я смогу объяснить тебе это, рассказав одну историю:
Жил да был молодой принц, который родился в замке.
Его мать была ученой принцессой, а отец — самым прекрасным и грозным рыцарем во всем королевстве. Когда он был еще мальчишкой, люди давали ему все, чего он только мог пожелать: самые красивые шелковые одежды, спелые фрукты прямо из садов. В те времена он был так счастлив, что думал, что ему никогда не надоест быть принцем.
Он происходил из древнего рода королей, но не было до него принцев, подобных ему: принцев с открытым нараспашку сердцем.
Когда он был ребенком, его родные улыбались и смеялись, говоря, что однажды это пройдет. Но пока принц рос, его сердце оставалось все там же, у всех на виду, такое алое и такое живое. Принц не обращал на это внимания, но страх его родных за то, что люди королевства вскоре это заметят и отвернутся от принца, рос с каждым днем.Его бабушка, королева, жила в высокой башне. Она желала разговаривать только о других принцах, прошлого и настоящего, которые родились обыкновенными людьми.
Затем отец принца, рыцарь, был сражен в битве. Копье пронзило его доспехи и тело. Он истекал кровью на пыльной земле. И когда королева прислала новые одеяния и доспехи для принца, чтобы спрятать ото всех его сердце, мать принца не остановила ее.
Потому что теперь она боялась: боялась, что однажды копье пронзит и сердце принца.
Вот так принц и носил эти доспехи много лет, веря, что поступает правильно.
До тех пор, пока он не встретил самого невероятного и обворожительного крестьянского паренька из ближайшей деревни, кто говорил ему абсолютно жуткие вещи, которые заставили его почувствовать себя живым в первый раз за долгие годы. Он оказался самым опасным магом — тем, что умел наколдовывать золото, шоты с водкой и корзиночки с абрикосом из ниоткуда. И вся жизнь принца превратилась в сплошное облако из фиолетового тумана, и все королевство сказало: «Невероятно, мы так поражены».
Я за выходные на озере. Должен признать, я рад, что ты выберешься из дома. Меня мучают опасения, что ты сожжешь там все дотла. Это значит, что я познакомлюсь с твоим отцом?
Скучаю по тебе. х
Генри
P.S. Это унизительно и жалко, и, честно говоря, я надеюсь, что ты забудешь об этом сразу же, как прочтешь.
P.P.S. От Генри Джеймса к Хендрику К. Андерсену, 1899:
«Да не станут в твоих глазах США бесчеловечным чудовищем. Я чувствую уверенность в тебе, мой дорогой мальчик, показать которую мне только в радость. Мои надежды, желания и симпатии сердечно и непоколебимо стремятся к тебе. Поэтому крепись духом и поведай мне свою американскую историю такой, как она есть (разумеется, как я полагаю, более или менее странную). Как бы то ни было, да будут tutta quella gente [Все эти люди (ит.).] добры к тебе».
— Не смей, — говорит Нора, откидываясь на пассажирское сиденье. — Есть правила, и ты должен их уважать.
— А я не верю в правила, когда я на отдыхе, — возражает Джун, согнувшись пополам над Алексом, и пытается отбросить руку Норы.
— Это простейшая математика, — отвечает Нора.
— У математики здесь нет власти.
— Математика вездесуща, Джун.
— Слезь с меня, — просит Алекс, спихнув Джун со своего плеча.
— Ты должен был поддержать меня в этом! — взвизгивает она, потянув его за волосы и получив очень неприглядное выражение лица в ответ.
— Я покажу тебе одну из своих грудей, — говорит ему Нора. — Самую симпатичную.
— Они обе хороши, — внезапно отвлекается Джун.
— Я видел обе. Я практически вижу их и сейчас, — говорит Алекс, жестом указывая на то, во что одета Нора — потрепанный комбинезон с короткими шортами и весьма легкомысленный топ, больше смахивавший на лифчик.
— Хэштег «соски на каникулах», — острит она. — Ну пожа-а-а-айлуста.
Алекс вздыхает.
— Прости, Жучок, но Нора загрузила гораздо больше музыки, поэтому кабель достается ей.
С заднего сиденья раздается смесь из звуков отвращения и триумфа, и Нора подключает свой телефон, клятвенно обещая, что разработала что-то вроде безопасного алгоритма для идеального дорожного плейлиста. Взрываются первые трубные звуки из песни Loco in Acapulco американского квартета Four Tops, и Алекс наконец сворачивает к заправке.
Джип, на котором они едут, был отремонтирован — это сделал отец Алекса, когда тому было около десяти. Теперь он живет в Калифорнии, но каждый год пригоняет джип на выходные в Техас и оставляет его в Остине, чтобы Алекс и Джун могли на нем ездить. Когда-то, во время летних каникул, Алекс учился водить именно на этом джипе, и теперь, когда он выруливает в направлении автострады в сопровождении двух внедорожников службы безопасности, педаль газа под его ногой ощущается точно так же, как и тогда. Сам он за рулем не бывал уже очень давно.
Над ними ясное небо василькового цвета, еще только поднимающееся солнце уже освещает своими яркими лучами дорогу, и Алекс в солнечных очках, закатав рукава, ведет по автостраде свой джип без крыши и дверей.
Врубив музыку на полную, он чувствует себя так, словно может бросить что угодно на ветер, свистящий в его волосах, и просто дать этому исчезнуть так, словно его и не было. Сейчас для Алекса не имеет значения ничего, кроме скорости и стука его собственного сердца.
Но за дымкой дофамина скрываются потеря работы, беспокойное расхаживание по комнате целыми днями, размышления о «вечных чувствах».
Подставив лицо теплому ветру родных мест, Алекс ловит свое отражение в зеркале заднего вида. Загорелый, с пухлыми губами и молодой, он видит техасского мальчишку — того же ребенка, каким он был, когда переехал в Вашингтон. Решено. Хватит на сегодня тяжелых мыслей.
Возле ангара толпится кучка охраны принца, окружая Генри в хлопчатобумажной рубашке с коротким рукавом, модных солнечных очках и с сумкой от Burberry, перекинутой через плечо. Просто чертов мираж. Плейлист Норы переключается на песню Here You Come Again в исполнении Долли Партон, и Алекс свешивается с одной стороны джипа, удерживаясь одной рукой.
— Да, привет-привет, я тоже рад вас видеть! — произносит Генри откуда-то из удушающих объятий Джун и Норы.
Прикусив губу, Алекс смотрит, как Генри стискивает талии девушек в ответ. Затем настает очередь Алекса. Он вдыхает свежий запах Генри и смеется ему на ухо.
— Привет, дорогой, — Он осознает, как Генри тихо приветствует его так, чтобы никто не услышал. Дыхание принца касается волос над его ухом, и, забыв, как дышать, Алекс может лишь беспомощно рассмеяться.
— Барабанная дробь! — звучит из динамиков джипа, раздается трек Summertime, и Алекс издает возглас одобрения.
Как только охрана принца погрузилась в свои внедорожники, они снова трогаются в путь.
Генри ухмыляется во весь рот, сидя рядом с Алексом и радостно качая головой в такт музыке, пока они летят по шоссе 45. Алекс не может удержаться от взглядов в его сторону, окрыленный тем, что Генри, принц Генри, здесь, в Техасе, едет к нему домой. Джун достает четыре бутылки мексиканской колы из холодильника под своим сиденьем и передает им. Сделав первый глоток, Генри буквально расплывается в улыбке. Алекс потягивается и берет его руку в свою, сплетая пальцы на подлокотнике между ними.
Примерно полтора часа они добираются до озера Джонсона от Остина, и, когда они проезжают мимо воды, Генри спрашивает:
— Почему озеро называется ЛБД?
— Нора? — обращается за помощью Алекс.
— Озеро ЛБД, — начинает Нора, — или озеро Линдона Бэйнса Джонсона, одно из шести водохранилищ Хайленд Лейкс, образованное в результате строительства плотин на реке Колорадо. Было создано после принятия закона об электрификации сельских местностей Линдоном Б. Джонсоном, когда тот занимал пост президента США. У него был здесь свой загородный дом.
— Так и есть, — подтверждает Алекс.
— Забавный факт: ЛБД был одержим собственным членом, — добавляет Нора. — Он называл его Джамбо и постоянно вытаскивал его перед коллегами, репортерами, да вообще перед всеми.
— Тоже правда.
— Американская политика, — вздыхает Генри. — Воистину очаровательно.
— Вспомни про вашего Генриха VIII! — отзывается Алекс.
— Так или иначе, — говорит Генри беспечно, — давно вы сюда выбираетесь?
— Папа купил этот дом, когда они с мамой разошлись, то есть когда мне было двенадцать, — отвечает Алекс. — Он хотел иметь какое-нибудь местечко поближе к нам, когда переехал. Раньше мы проводили здесь очень много времени летом.
— Оу, Алекс, помнишь, как ты в первый раз здесь напился? — спрашивает Джун.
— Клубничный дайкири весь день напролет.
— Ты блевал дальше, чем видел, — ласково произносит она.
Они сворачивают на подъездную дорогу, окаймленную толстыми деревьями, и подъезжают к дому на вершине холма: старая добрая оранжевая облицовка, арки с плавными переходами, высокие кактусы и алоэ.
Мать Алекса никогда не разбиралась во всей этой фигне с декором, поэтому отец пошел ва-банк, купив этот дом у озера с высокими дверями цвета морской волны, тяжелыми деревянными балками и плиткой в испанском стиле розовых и красных тонов. По всему периметру дом окружает большая веранда, а лестница спускается вниз по холму прямо к пирсу. Все окна, выходящие к озеру, открываются нараспашку, и занавески на них колышутся от теплого бриза.
Охрана уходит проверять периметр — они арендовали дом по соседству, чтобы не нарушать личное пространство, но при этом соблюдать обязательные нормы безопасности. Генри без труда закидывает переносной холодильник Джун на плечо, и Алекс изо всех сил старается скрыть свое восхищение.
Из-за угла доносится громкий крик Оскара Диаса. Мокрый с ног до головы, по всей видимости, он только что вылез из воды. На нем красуются старые коричневые гуарачи и пара плавок с попугаями. Он стоит, вытянув руки к солнцу, и Джун безо всяких промедлений бросается к нему в объятия.
— СиДжей! — восклицает он, закружив ее в приветствии, а затем опускает девушку на декоративную ограду. За ней следует Нора, последним отец обнимает Алекса, чуть не переломав тому все кости.
Генри делает шаг вперед, и Оскар меряет его взглядом с ног до головы — сумка Burberry, холодильник на плече, элегантная улыбка, протянутая к нему рука. Отец Алекса был сбит с толку, когда тот спросил, может ли привезти с собой друга, и вскользь упомянул, что этим другом может быть принц Уэльский, однако в итоге решил уступить. Алекс, тем не менее, был не уверен, как все пройдет.
— Здравствуйте, — говорит Генри. — Рад познакомиться. Я Генри.
Оскар с хлопком отвечает на его рукопожатие.
— Надеюсь, ты готов хорошенько повеселиться.
Может, Оскар и является поваром в их семье, но мать Алекса отвечает за гриль. Неписаное правило в Пембертон Хайтс, которое всегда работало: отец-мексиканец, готовящий на кухне фирменный торт «Три молока», пока их белокурая мама переворачивает бургеры, стоя у гриля во внутреннем дворике дома. Решительно переняв лучшие качества своих родителей, Алекс единственный в доме, кто может управляться с ребрышками, пока Оскар занимается остальным.
Окна кухни в доме у озера выходят на воду. В ней всегда пахнет чем-то цитрусовым, солью и специями, а к их приезду отец постоянно пополняет запасы сочных томатов и мягких спелых авокадо. Алекс стоит у больших открытых окон, на плите перед ним лежат на сковородках три порции ребрышек. Отец нависает над кухонной мойкой, чистя кукурузу и мурлыкая себе под нос старые записи Висенте Фернандеза.
Коричневый сахар. Копченая паприка. Луковый порошок. Молотый чили. Чесночный порошок. Кайенский перец. Соль. Молотый перец. Еще коричневого сахара. Каждый ингредиент Алекс берет на глаз и добавляет в миску.
Внизу, у пирса, Джун и Нора увлечены тем, что выглядит как импровизированный рыцарский поединок: атакуют друг друга, оседлав надувных животных и колошматя друг друга резиновыми нудлами. Генри, без рубашки и уже навеселе, пытается выполнять роль судьи в поединке, стоя на пирсе на одной ноге и как безумный размахивая бутылкой Shiner.
Алекс слегка улыбается себе под нос, наблюдая эту картину. Генри и его девчонки.
— Так что, ты хочешь поговорить об этом? — раздается голос отца откуда-то слева. Он говорит по-испански.
От неожиданности Алекс подскакивает на месте. Его отец подходит к барной стойке в паре шагов от него и начинает смешивать в миске огромную порцию сыра котиха, сливок и приправ для кукурузы.
— Эм.
Неужели все так очевидно?
— О Рафе.
Алекс выдыхает, расслабляет плечи и возвращается к своим жареным ребрышкам.
— А, ты об этом ублюдке, — произносит он. С тех пор, как появились те новости о Рафе, они затрагивали эту тему лишь мимоходом, обмениваясь нецензурной бранью в сообщениях.
В воздухе повисает атмосфера предательства.
— У тебя есть идеи, о чем он вообще думал?
— Я не могу сказать о нем ничего хорошего так же, как и ты. И у меня нет объяснений. Но… — Оскар делает многозначительную паузу, по-прежнему мешая ложкой в миске. Алекс чувствует, как он взвешивает мысли в голове так же, как он делал всегда. — Я не знаю. Спустя столько времени я хочу верить, что у него была причина оказаться по собственной воле в одной комнате с Джеффри Ричардсом. Но я не могу представить, что это могло быть.
Алекс думает о том разговоре, который подслушал в кабинете экономки, и задается вопросом, собирается ли отец раскрыть перед ним все карты. Он не знает, как спросить его об этом, не признаваясь в том, что буквально залез в кусты, чтобы подслушать их беседу. Отношения его отца с Луной всегда были для него «разговором двух взрослых».
Они познакомились с Луной во время сбора средств для выборов Оскара в сенат. Алексу было всего четырнадцать, но он уже носился повсюду со своими заметками и конспектами. Луна появился эффектно, с радужным флагом, бесцеремонно торчащим из лацкана пиджака. Алекс внес это в свои заметки.
Почему ты выбрал его? — спрашивает Алекс. — Я помню ту кампанию. Мы встречали много людей, которые могли бы стать великими политиками. Почему ты не выбрал кого-то, за кого гораздо проще проголосовать?
— Имеешь в виду, почему я поставил все на гея?
Алекс с усилием пытается сохранить нейтральное выражение лица.
— Я не хотел выражаться именно так, — говорит он, — но да.
— Раф никогда не рассказывал тебе о том, как родители выкинули его из дома, когда ему было шестнадцать?
Алекс вздрагивает.
— Я знал, что до колледжа ему пришлось нелегко, но он не вдавался в подробности.
— Да, им нелегко далась новость о его ориентации. У него была пара тяжелых лет, но это лишь закалило его. Тем вечером, когда я познакомился с ним, он в первый раз вернулся в Калифорнию с тех пор, как родители вышвырнули его за порог, но он был чертовски уверен, что хочет поддержать своего земляка из Мехико. Как в тот раз, когда Захра влетела в офис твоей матери в Остине, сказав, что хочет всем доказать, что те ублюдки были неправы. Бойца всегда видно издалека.
— Да уж, — соглашается Алекс.
Следует еще одна пауза, разбавляемая лишь звуками песни Висенте Фернандеза. Все еще взбалтывая что-то в миске, его отец вновь заговаривает:
— Знаешь… Тем летом я послал тебя работать над кампанией, потому что ты был у нас лучшим оратором. Я знал, что ты справишься. Но еще я действительно считал, что ты можешь многому научиться у Рафа. У вас всегда было много общего.
Алекс не произносит в ответ ни слова. Воцаряется тишина.
— Я должен быть честен с тобой, — говорит отец, и когда Алекс вновь поднимает взгляд, тот смотрит в окно. — Я думал, принц окажется большим рохлей.
Алекс смеется, взглянув на Генри и на изгибы мышц его спины под полуденным солнцем.
— Он крепче, чем выглядит.
— Неплохо для европейского парня, — отзывается отец. — Гораздо лучше, чем половина тех идиотов, что приводила домой Джун. — Руки Алекса застывают, и он поворачивается к отцу, который с бесстрастным лицом все еще болтает тяжелой деревянной ложкой в миске. — Так же, как и половина девчонок, которых притаскивал ты. За исключением Норы, вообще-то. Она всегда была моей любимицей. — Алекс пялится на отца, пока тот не поднимает на него свой взгляд.
— Что? Ты не настолько хитер и скрытен, как ты считаешь.
— Я… я не знаю, — мямлит Алекс. — Я думал, что тебе, как истинному католику, нужно будет время подумать и все такое.
Отец шлепает его ложкой по плечу, оставив на нем пятно из сливок и сыра.
— Ты должен больше верить в своего старика! Чуть больше уважения к святому заступнику общих туалетов в Калифорнии? Мелкий засранец.
— Ладно-ладно, извини! — говорит Алекс, смеясь. — Я просто знаю, что все иначе, когда дело касается твоего собственного ребенка.
Оскар тоже смеется, почесывая свою козлиную бородку.
— На самом деле нет. Для меня, во всяком случае. Я понимаю тебя.
Алекс вновь улыбается.
— Я знаю.
— Твоя мама знает?
— Да, я сказал ей пару недель назад.
— Как она это восприняла?
— Ну, ей плевать, что я би, — ее больше пугает, что я с Генри. Она даже сделала целую презентацию.
— В этом есть смысл.
— Она уволила меня. И, эм… сказала, что я должен решить, стоят ли мои чувства к нему такого риска.
— Ну и как, стоят?
Алекс стонет.
— Прошу, во имя Господа, не задавай мне этот вопрос. Я на отдыхе. Я хочу напиться и спокойно поесть барбекю.
Его отец печально усмехается.
— Знаешь, во многих смыслах наш союз с твоей матерью был дурацкой идеей. Думаю, мы оба знали, что это не продлится вечно. И мы оба чертовски горды. Но, господи, эта женщина! Твоя мать, без сомнений, любовь всей моей жизни. Я никогда никого не полюблю так же, как ее. Это было настоящее пламя. И теперь у меня есть Джун и ты — лучшее, что могло случиться с таким старым ослом, как я. Такую любовь редко встретишь, даже если она и заканчивается настоящей катастрофой. — Он причмокивает, задумавшись. — Иногда ты просто делаешь прыжок и надеешься, что там не будет обрыва.
Алекс закрывает глаза.
— Ты закончил со своими отцовскими монологами на сегодня?
— Мелкий засранец, — говорит Оскар и бросает в его голову кухонное полотенце. — Прибавь-ка огоньку под ребрышками. Я хочу поесть сегодня.
Затем кричит вслед:
— Вам двоим лучше спать сегодня на раздельных койках! Святая Мария за вами приглядывает!
В тот вечер они едят позже обычного, но это целый пир из жареной кукурузы, свиных тамале с соусом сальса, глиняного горшочка с фасолью и ребрышек. Генри храбро водружает на тарелку по порции каждого блюда и смотрит на еду так, словно она вот-вот должна раскрыть ему все свои секреты. Алекс осознает, что Генри раньше никогда не ел барбекю голыми руками.
Продемонстрировав на своем примере, что нужно делать, Алекс с едва скрываемым восторгом смотрит, как Генри робко берет ребрышки с тарелки кончиками пальцев и тщательно их рассматривает, затем подбадривает его, когда Генри решительно впивается зубами в кусок мяса, срывая его с кости. Он жует его гордо, совершенно не обращая внимания на смачное пятно от соуса барбекю на верхней губе и кончике носа.Отец хранит свою гитару в гостиной, и Джун вытаскивает ее на крыльцо, чтобы по очереди играть на ней. Нора, набросив на себя одну из легких хлопчатобумажных рубашек Алекса поверх купальника, снует босиком взад и вперед, то и дело наполняя бокалы из кувшина с сангрией и плавающими в ней белыми персиками и ежевикой.
Усевшись вокруг костра, они играют старые песни Джонни Кэша, Селены и Fleetwood Mac. Алекс сидит, слушая цикад, плеск воды и хриплый голос отца, а когда тот внезапно отправляется на боковую — певучий голос Джун. Он чувствует уют и тепло, медленно окутывающие его под луной.
Вместе с Генри они пересаживаются на качели на краю веранды, и он прижимается к нему, зарывясь лицом в воротник рубашки. Генри обнимает его одной рукой, касаясь его лица кончиками пальцев, пахнущих дымом.
Джун поет строчки из песни Annie’s Song: «Ты обостряешь мои чувства, как ночь, проведенная в чаще». Бриз колышет высокие кроны деревьев, вода бьется о деревянные балки пирса, и Генри наклоняется к Алексу, чтобы прижаться к нему своими губами, а Алекс… Алекс настолько влюблен, что готов умереть.
На следующее утро Алекс вываливается из кровати с легким похмельем и плавками Генри, обвязанными вокруг локтя. Технически они действительно спали на раздельных койках. Просто не сразу.
Склонившись над кухонной раковиной, он залпом выпивает стакан воды и смотрит в окно. Солнце бросает свои ослепительно-яркие лучи на озеро, а где-то в его груди разгорается крошечный огонек уверенности.
Все дело в этом месте. Такая удаленность от Вашингтона, все эти знакомые старые запахи кедров и сушеного чили, все это спокойствие. Он вернулся к истокам. Алекс может прямо сейчас пойти на улицу, зарыться пальцами в упругую землю и понять все о самом себе.И он действительно все понимает. Он любит Генри, и это не новость. Он влюблялся в Генри многие годы, возможно, с того самого момента, как увидел его на глянцевых страницах J14, и почти наверняка с того раза, когда Генри прижал Алекса к полу в подсобке больницы, сказав тому заткнуться.
Так долго. Так сильно.
Потянувшись за сковородой, он улыбается, потому что знает: это тот сумасшедший риск, противостоять которому у него нет сил.
Когда Генри забредает на кухню в своей пижаме, на длинном зеленом столе уже накрыт завтрак, а Алекс стоит у плиты, переворачивая свой двадцатый блинчик.
— Это что, фартук?
Свободной рукой Алекс приподнимает свой фартук в горошек, надетый поверх одних трусов, так, словно хвастается одним из своих сшитых на заказ костюмов.
— Доброе утро, милый.
— Прости, — говорит Генри. — Я искал кое-кого другого. Низкорослого красавчика, наглого и раздражительного до десяти утра. Ты не встречал его?
— Отвали, я среднего роста.
Рассмеявшись, Генри пересекает кухню и подходит к Алексу, стоящему у плиты, чтобы обнять его сзади и поцеловать в щеку.
— Любимый, и ты и я знаем, что ты преувеличиваешь.
До кофеварки всего шаг, но Алекс протягивает руку и зарывается пальцами в волосы Генри прежде, чем тот успевает пошевелиться, а затем притягивает его и прижимается к губам. Слегка выдохнув от неожиданности, Генри все же отвечает на поцелуй сполна.
Алекс моментально забывает о блинчиках и обо всем вокруг. Не потому что хочет сотворить с Генри что-нибудь невероятно грязное и непристойное, возможно, даже в этом самом фартуке, а потому, что любит его. А разве не дико знать, что именно это и делает все непристойности такими приятными?
— Не знала, что у нас тут вечеринка, — внезапно раздается голос Норы, и Генри отпрыгивает от Алекса так быстро, что чуть не приземляется задницей в чашу с маслом. Она подходит ко всеми забытой кофеварке, глядя на них и хитро ухмыляясь.
— Это выглядит негигиенично, — с зевком замечает Джун и опускается на стул.
— Извините, — застенчиво произносит Генри.
— Не извиняйтесь, — бросает Нора.
— Я бы и не стал, — говорит Алекс.
— У меня похмелье, — встревает Джун, потянувшись к кувшину с шампанским и апельсиновым соком. — Алекс, все это сделал ты?
Алекс пожимает плечами, и Джун прищуривается на него сонным, но многозначительным взглядом.
В этот день, стараясь перекричать шум лодочного мотора, Генри обсуждает с отцом Алекса парусники на горизонте, что в итоге переходит в сложную дискуссию о подвесных моторах, которую Алекс даже не надеется понять. Прислонившись спиной к носовой части лодки, он просто смотрит на них и легко себе представляет: Генри приезжает с ним к озеру каждое лето, учится готовить жареную кукурузу, вяжет аккуратные морские узлы, идеально вписываясь в его странную семейку.
Поплавав, они, перекрикивая друг друга, спорят о политике и вновь принимаются играть на гитаре. Генри фотографируется с Джун и Норой, обе в купальниках, и он обнимает их за плечи. Нора хватает его подбородок рукой и лижет в щеку, а Джун зарывается пальцами в его волосы и склоняет голову к шее, ангельски улыбаясь в камеру. Генри посылает снимок Пезу и получает в ответ расстроенный хаотичный набор букв и плачущие смайлики, и все они едва не уписываются от смеха.
Как хорошо. Все очень-очень хорошо.
Ночью Алекс лежит без сна, с животом, набитым жаренным на костре зефиром и бесконечными бутылками Shiner. Он смотрит на завитки на деревянных панелях верхней койки и думает о том, как взрослел в этом месте. Он вспоминает те времена, когда был мальчишкой, веснушчатым и бесстрашным, когда весь мир казался блаженно бесконечным, но все имело свой совершенный смысл. В те времена Алекс часто убегал на пирс, где сбрасывал с себя одежду и нырял с головой в озеро.
Все было на своих местах.
Ключ от своего детства Алекс всегда носит на шее, но он не знает, когда в последний раз вспоминал того мальчишку, который когда-то отпирал им замок.
Возможно, потеря работы — не самое худшее, что могло с ним случиться. Он размышляет о своих истоках, о двух языках, которыми владеет.
Чего он хотел, когда был ребенком? Чего хочет сейчас? И как эти вещи пересекаются между собой? Возможно, именно тут и находится точка их пересечения — здесь, где вода нежно плещется о ноги. Здесь, где кривые буквы вырезаны по дереву карманным ножом. Где раздается ровное биение сердца человека, лежащего рядом с ним.
— Генри? — шепчет он. — Ты не спишь?
Генри вздыхает.
— Как обычно.
Проскочив мимо одного из охранников принца, клюющего носом на веранде, они бросаются по траве вниз, к пирсу, толкая друг друга плечами. Генри смеется громко и заливисто, его загорелые плечи отливают розовым в темноте, а Алекс смотрит на него, и что-то живое наполняет его изнутри — чувство, что он смог бы переплыть все озеро целиком на одном дыхании. Подбежав к концу пирса, он сбрасывает с себя футболку и уже начинает стряхивать с ног боксеры, когда Генри бросает на него удивленный взгляд. Алекс лишь смеется и прыгает в воду.
— Ты невыносим, — говорит Генри, когда Алекс выныривает на поверхность, однако едва колеблется, прежде чем сам сбрасывает одежду.
Стоя голышом на краю пирса, он смотрит на голову и плечи Алекса, торчащие из воды. Его очертания в лунном свете, такие плавные и продолговатые, кожа сияет мягкими голубами оттенками, а сам он настолько красив, что в этот самый момент Алекс думает: эти мягкие тени, бледные бедра и кривая улыбка должны быть запечатлены на портрете Генри, который войдет в историю. Вокруг его головы летают светлячки и приземляются на волосы. Настоящая корона.
Его прыжок в воду настолько грациозный, что это вызывает бешенство.
— Ты можешь делать хоть что-то и не быть таким чертовски идеальным? — спрашивает Алекс и плещет в него водой, когда Генри всплывает на поверхность.
— Очень приятно слышать такое от тебя, — отвечает Генри, ухмыляясь так же, как когда пил на спор — словно ничто в мире не доставляет ему большего наслаждения, чем раздраженный Алекс под боком.
— Не понимаю, о чем ты, — говорит Алекс, подплывая к нему.
Они гоняются друг за другом вокруг пирса, ныряя на неглубокое дно озера и всплывая обратно к лунному свету так, что виднеются только их локти и колени. Алексу наконец удается поймать Генри за талию, и он прижимает его к себе, скользя влажными губами по пульсирующей вене на его шее. Он хочет навсегда остаться между его ног. Он хочет находить все новые и новые веснушки на носу Генри, сравнивая их со звездами в небе и заставляя Генри называть созвездия.
— Привет, — говорит он, останавливаясь в паре миллиметров от лица Генри и чувствуя его дыхание. Алекс смотрит, как капля воды скатывается по его идеальному носу и исчезает у него на губах.
— Привет, — отвечает Генри, и Алекс думает: «Господи, я люблю его».
Эти слова продолжают крутиться у него в голове, и ему становится все тяжелее смотреть на мягкую улыбку Генри и не произносить их вслух.
Слегка приподнявшись в воде, Алекс медленно кружит их обоих.
— Неплохо смотришься.
Ухмылка Генри слегка сползает к уголку его рта, приобретая немного застенчивое выражение. Он опускается вниз, чтобы прикоснуться к щеке Алекса.
— Правда?
— Правда, — отвечает Алекс. Он накручивает на палец влажные волосы Генри. — Я рад, что ты приехал на эти выходные, — слышит он свой голос. — В последнее время все было таким напряженным… мне действительно было это необходимо.
Пальцами Генри слегка тычет Алекса в ребра. В его голосе слышится легкий упрек:
— Ты слишком много взваливаешь на себя.
По привычке Алекс всегда отвечал «Нет, это не так» или «Я сам этого хочу». Однако в этот раз он отвечает:
— Я знаю. — Он осознает, что это правда. — Знаешь, о чем я думаю прямо сейчас?
— О чем?
— Я думаю, что после инаугурации, скажем, в следующем году, мы могли бы вновь приехать сюда, но только вдвоем. Мы могли бы сидеть под луной и просто ни о чем не беспокоиться.
— Ох, — вздыхает Генри. — Звучит здорово, но маловероятно.
— Да брось, подумай об этом, малыш. Следующий год. Моя мать вновь займет свой пост, и нам не придется больше беспокоиться о выборах. Я смогу спокойно вздохнуть. Ох, это будет восхитительно. По утрам я буду готовить мигас, и мы будем плавать целыми днями, ходить голышом, обниматься и целоваться на пирсе, и нам будет все равно, что нас могут заметить соседи.
— Что ж, нам не будет все равно, ты же знаешь. Никогда не будет все равно.
Алекс отрывается от него, чтобы увидеть на лице Генри выражение неопределенности.
— Ты понимаешь, о чем я.
Генри смотрит на него долгим взглядом, и Алекс не может избавиться от ощущения, что в первый раз тот действительно видит его насквозь. Он осознает, что, вероятно, это единственный раз, когда он намеренно упоминает любовь в разговоре с Генри, и, должно быть, все это написано у Алекса на лице.
Какая-то мысль проносится в голове у Генри.
— К чему ты клонишь?
Алекс пытается понять, как, черт подери, облечь все, что он должен сказать Генри, в слова.
— Джун говорит, что по непонятным причинам у меня шило в заднице, — говорит он. — Знаешь, как говорят? Живи одним днем. Я думаю, что жил на десять лет вперед. Например, когда я учился в школе, то думал: «Что ж, мои родители ненавидят друг друга, сестра уезжает в колледж, а иногда я смотрю на других парней в душе, но если я продолжу смотреть вперед, то ничто меня не остановит». Или «если я возьму этот предмет, или пойду на эту стажировку, или получу эту работу». Я думал, что если я представлю того человека, которым хочу стать, и возьму все свое безумное рвение и направлю его в нужное русло, то смогу изменить себя. Использовать это во благо. Создается ощущение, что я никогда не знал, как действительно быть там, где я есть. — Алекс переводит дыхание. — А сейчас я здесь. С тобой. И думаю, может быть, мне действительно стоит жить одним днем? И просто… чувствовать то, что я чувствую.
Генри ничего не отвечает.
— Милый. — Вода мирно плещется вокруг него, когда он поднимает руки, чтобы коснуться ими лица Генри и провести по скулам подушечками пальцев.
Цикады, ветер и шум воды, вероятно, все еще слышны, но для Алекса все погружается в тишину. Он не слышит ничего, кроме стука сердца в своих ушах.
— Генри, я…
Генри резко дергается, ныряет под воду и выскальзывается из его рук прежде, чем Алекс успевает договорить.
Он появляется на поверхности уже у пирса, мокрые волосы прилипли к голове, и Алекс поворачивается и принимается изучать его, от такой утраты забывая, как дышать. Сплюнув озерную воду, он плещет водой в Алекса, и тот выдавливает из себя смешок.
— Боже, — говорит Генри, прихлопнув насекомое, которое село на него, — что это за адские твари?
— Москиты, — отвечает Алекс.
— Просто ужасно, — надменным тоном произносит Генри. — Я подцеплю какую-нибудь редкую форму чумы.
— Я… прошу прощения?
— Я имел в виду… понимаешь, Филипп — главный наследник, а я запасной. Но если этого нервного ублюдка хватит сердечный приступ в тридцать пять, а я подцеплю малярию, то кто же займет престол?
Алекс вновь слабо смеется, но у него есть отчетливое ощущение, что что-то ускользает из его рук прямо до того, как он успевает за это ухватиться. Голос Генри становится безразличным, отрывистым, фальшивым. Именно таким тоном он общается с прессой.
В любом случае я устал, — произносит Генри. Алекс беспомощно смотрит, как он отворачивается и направляется из воды к пирсу, чтобы натянуть шорты на дрожащие ноги. — Ты как хочешь, а я пошел в постель.
Алекс не знает, что ответить, поэтому просто наблюдает, как Генри уходит вдоль пирса и исчезает в темноте.
Какое-то звенящее чувство потери зарождается у него в горле, спускаясь затем вниз, в район груди, и комом повисая где-то в желудке. Что-то не так, и Алекс знает это, но он слишком напуган, чтобы просто спросить. Внезапно он осознает, что это была угроза, которую несла в себе любовь в этих отношениях, — понимание того, что если все пойдет наперекосяк, то он не узнает, справится ли с этим.
В первый раз, когда Генри схватил и поцеловал его с такой уверенностью в том саду, в сознание Алекса закралась одна мысль: что, если с самого начала все это не было его решением? Что, если он так погрузился во все, что касалось Генри, — в слова, что он писал, в неистовую одержимость им, — что просто забыл подумать о том, что именно таким он и был, всегда и со всеми?
Что, если он делал все те вещи, которые поклялся никогда не делать, все те вещи, что ненавидел, и полюбил принца просто потому, что все это была его фантазия?
Вернувшись в комнату, он застает Генри на своей койке, молча отвернувшегося к стене.
Наступает утро, и Генри испаряется.
Алекс просыпается и обнаруживает, что постель убрана, а подушка аккуратно подоткнута под одеяло. Алекс практически сносит дверь с петель, выбегает на террасу и никого там не находит. Во внутреннем дворике также пусто. На пирсе пусто. Словно Генри никогда здесь и не было.
В кухне он находит записку.
Алекс,
надо было уехать пораньше, семейные дела. Охрану взял с собой.
Не хотел будить тебя.
Спасибо за все.
Г.
Это последнее, что Генри ему написал.