Глава десятая
В первый же день Алекс отправляет Генри пять сообщений. Еще два — на следующий. На третий — ни одного. Он проводит слишком много времени в своей жизни, болтая, болтая и болтая без умолку, чтобы не научиться замечать знаки, когда его уже не желают слушать.
Впиваясь ногтями во что угодно и считая минуты, Алекс с трудом заставляет себя проверять телефон всего раз в два часа вместо раза в час. Порой, уходя с головой в чтение статей, он понимает, что не трогал мобильник уже несколько часов, и его охватывают спазмы отчаянной надежды, что в этот раз там что-то будет. Но он вновь ничего не находит.
Раньше Алекс считал себя безрассудным, но сейчас он осознает — то, что он отталкивал от себя любовь, было единственным, что удерживало его от того, чтобы не потерять себя полностью, не превратившись при этом во влюбленного идиота и гребаную ходячую катастрофу. Никакая работа не может отвлечь его. Он стал воплощением «вещей, которые делают и говорят только влюбленные люди».
Вторничным вечером Алекс прячется на крыше резиденции, от ярости нарезая столько кругов по ней, что кожа на пятках лопается и кровь сочится в мокасины.
Кружка с надписью «Америка голосует за Клермонт», которая вернулась к нему с его рабочего стола, упакованная в аккуратно подписанную коробку, валяется, разбитая, в раковине ванной комнаты жестоким напоминанием о том, чего все это стоило Алексу.Из кухни доносится запах чая Earl Grey, и все внутри Алекса болезненно сжимается.
Два с половиной сна о белокурых волосах, которых касались его пальцы.
Написанное, а затем удаленное электронное письмо из трех строк с отрывком из письма Гамильтона к Лоуренсу: «Ты не должен был пользоваться моей уязвимостью, чтобы проникнуть в мои чувства без моего согласия».
На пятый день Рафаэль Луна останавливает свою пятую кампанию в качестве представителя кандидата, а кампания Ричардса представляет теперь права меньшинств. Алекс моментально попадает в эмоциональный тупик. Он должен либо уничтожить что-то, либо самого себя. В конце концов он разбивает телефон об асфальт перед Капитолием. Экран заменяют к вечеру того же дня. Волшебства не случается — Генри все так же не отвечает.
На седьмой день, утром, Алекс роется в глубине своего шкафа и натыкается на смятую кучу бирюзового шелка — дурацкое кимоно Пеза. Он не вынимал его с самого прилета из Лос-Анджелеса.
Алекс уже собирается швырнуть его обратно в угол шкафа, но внезапно понимает, что в кармане что-то есть. Он обнаруживает смятый листок бумаги. Бланк из отеля, где они ночевали. Той ночью для Алекса все изменилось. Он узнает почерк Генри.
Дорогая Фисба,
Хотел бы я, чтоб между нами не было стены.
С любовью, Пирам
Алекс вытаскивает из кармана телефон так быстро, что чуть не роняет его на пол, вновь разбив вдребезги. Поиск тут же выдает ему, что, согласно древнегреческому мифу, Пирам и Фисба были любовниками, детьми враждующих семей, которые не могли быть вместе. Они могли общаться друг с другом только через тонкую щель в стене, построенной между ними.Это уже чересчур, черт подери.
Все, что Алекс делает дальше, он помнит как в тумане. Все, что ему необходимо, — это добраться из точки А в точку Б. Достав мобильник, он набирает сообщение Кэшу: «Какие планы на следующие 24 часа?» Вытащив кредитку, которая предназначается для экстренных нужд, он покупает два билета на самолет, первый класс, прямой перелет. Посадка уже через два часа. Международный аэропорт Далласа — Хитроу.
Захра едва не отказывается нанимать для него машину, когда Алекс «имеет наглость» позвонить ей со взлетной полосы Далласа. Когда он приземляется в Лондоне около девяти вечера, уже темно и льет дождь. Выйдя из машины у задних ворот Кенгсинтонского дворца, они с Кэшем тут же мокнут насквозь.
Наверное, кто-то связался по рации с Шааном, потому что он уже стоит в дверях в апартаменты Генри в безупречном сером пиджаке, неподвижный и абсолютно сухой под своим черным зонтом.
— Мистер Клермонт-Диас, — произносит он. — Какая честь.
У Алекса нет на это времени.
— Отойди, Шаан.
— Мисс Бэнкстон позвонила заранее, чтобы предупредить, что вы уже в пути, — говорит он, — о чем вы могли догадаться по той скорости, с которой вам удалось пройти через наши ворота. Мы подумали, что будет лучше, если вы поднимете суматоху где-нибудь в более уединенном месте.
— Отойди.
Шаан улыбается с таким видом, словно ему действительно нравится наблюдать, как два несчастных американца медленно мокнут под проливным дождем.
— Вы же знаете, что уже довольно поздно, и я вполне могу попросить охрану убрать вас отсюда. Никто из членов королевской семьи не приглашал вас во дворец.— Чушь собачья, — огрызается Алекс. — Мне нужно увидеть Генри.
— Боюсь, что я не могу позволить вам этого сделать. Принц не желает, чтобы его беспокоили.
Огромные капли дождя капают Алексу прямо в глаза. Обойдя Шаана, он принимается кричать в направлении окон спальни принца, в которых горит свет:
— Твою мать… Генри! Генри! Ты, чертов ублюдок!
— Алекс… — раздается позади него беспокойный голос Кэша.
— Генри, кусок дерьма, тащи сюда свою задницу!
— Вы закатываете здесь сцену, — спокойно произносит Шаан.
— Неужели? — спрашивает Алекс, не прекращая орать. — Как насчет того, чтобы я просто продолжил тут кричать, и мы посмотрим, какая из газет напишет об этом первой? — Алекс поворачивается к окну и начинает размахивать руками. — Генри! Ваше гребаное королевское высочество!
Шаан дотрагивается пальцем до наушника.
— Команда «Браво», у нас осложне…
— Во имя всего святого, Алекс, что ты творишь?
Алекс застывает с открытым ртом, собираясь вновь закричать, когда видит Генри, стоящего позади Шаана в дверном проеме, босого, в потрепанных спортивках. Сердце чуть не вылетает у него из задницы. Генри выглядит абсолютно не впечатленным.
Алекс опускает руки.
— Скажи ему, чтобы он впустил меня.
Генри вздыхает и чешет переносицу.
— Все в порядке. Пусть войдет.
— Спасибо, — говорит Алекс, многозначительно глядя на Шаана, которому, похоже, совершенно все равно, умрет ли сын президента США от холода на улице. Хлюпая, он входит во дворец, сбрасывая промокшие ботинки, когда Кэш и Шаан исчезают за дверью.Генри, который вошел первым, даже не останавливается, чтобы поговорить с ним, и все, что Алексу остается, это следовать за ним вверх по лестнице к его комнатам.
— Очень мило! — кричит ему вслед Алекс, хлюпая промокшими ногами так агрессивно, как только может. Он надеется, что ему удастся хотя бы испортить ковер. — Игнорируешь меня целую сраную неделю, заставляешь стоять под дождем, словно чертов Джон Кьюсак, а теперь даже не разговариваешь? Я чудесно провожу здесь время. Понимаю, почему все вы вынуждены были жениться на своих долбаных кузинах.— Я бы предпочел не делать этого там, где нас могут подслушать, — говорит Генри, поворачивая налево на лестничной площадке.
Алекс топает следом, проходя за ним в его спальню.
— Делать чего? — спрашивает он, когда Генри закрывает за ними дверь. — Что ты собираешься делать, Генри?
Генри поворачивается к нему лицом, и теперь Алекс видит, что кожа под глазами принца серо-фиолетового цвета, а границы век порозовели. Плечи Генри вновь напрягаются, чего Алекс не видел уже несколько месяцев. По крайней мере, виной тому был не он.
— Я собираюсь дать тебе высказаться, — равнодушно отвечает Генри. — Затем ты уйдешь.Алекс пялится на него.
— Что? Значит, все кончено?
Генри не отвечает ему.
Что-то поднимается в груди Алекса — гнев, смятение, боль, горечь. Это непростительно, но он чувствует, что вот-вот заплачет.
— Серьезно? — спрашивает он беспомощно и одновременно возмущенно. Вода все еще течет с него на пол. — Какого хрена вообще происходит? Неделю назад все эти письма о том, как ты скучаешь по мне, знакомство с моим отцом, и теперь все? Ты думал, что сможешь вот так запросто игнорить меня? Я не могу просто забыть обо всем, как ты, Генри.
Генри подходит к изящному резному камину в другом конце комнаты и опирается на полку над очагом.
— Ты считаешь, что мне наплевать?
— Ведешь ты себя именно так, твою мать.
— Честно говоря, у меня нет времени объяснять тебе, насколько ты ошибаешься…
— Господи, можешь ты перестать вести себя, как гребаный тупой придурок, хотя бы секунд на двадцать?
— Я так рад, что ты приехал сюда, чтобы меня оскорбить…
— Я люблю тебя, черт подери, ясно тебе?! — решившись, почти кричит Алекс. Генри застывает возле каминной полки. Алекс смотрит, как он сглатывает ком в горле, смотрит, как мышцы дергаются на его лице, и чувствует, как его буквально выворачивает наизнанку. — Черт, клянусь тебе. Ты ни хрена не облегчаешь мне жизнь, но я люблю тебя.
Тихий стук прерывает тишину. Генри снимает перстень с печаткой и кладет его на каминную полку. Он прижимает свою обнаженную руку к груди, разминая ладонь. Мерцающий свет пламени отбрасывает на его лицо драматичные тени.
— Ты хоть представляешь, что это значит?— Конечно, представляю…
— Алекс, прошу тебя, — прерывает его Генри, и, когда он, наконец, поворачивается к нему лицом, он выглядит надломленным и несчастным. — Не надо. В этом вся причина. Я просто не могу, и ты знаешь, почему я не могу, поэтому, прошу тебя, не заставляй меня говорить это.
Алекс тяжело сглатывает.
— Ты даже не попытаешься быть счастливым?
— Бога ради, — произносит Генри, — я всю свою идиотскую жизнь старался быть счастливым. По наследству мне перешла лишь страна, но не счастье.
Алекс вытаскивает из кармана промокшую записку со словами «Хотел бы я, чтоб между нами не было стены» и злобно швыряет ее в Генри, а затем наблюдает, как тот поднимает ее.
— Что же тогда это значит, если ты всего этого не желаешь?
Генри смотрит на строчки, написанные его же рукой пару месяцев назад.
— Алекс, Фисба и Пирам умирают в конце.
— О господи, — стонет Алекс. — Так что, все это никогда не было для тебя чем-то настоящим?
И тогда Генри срывается.
— Ты действительно полный идиот, если веришь в это, — шипит Генри, сжимая записку в кулаке. — Разве когда-нибудь, с того самого момента, как впервые прикоснулся к тебе, я хотя бы делал вид, что не влюблен в тебя? Неужели ты настолько, твою мать, зациклен на самом себе, что думаешь, будто все дело в тебе или в том, люблю я тебя или нет, забывая о том, что я наследник долбаного трона? У тебя хотя бы есть вариант отказаться от публичной жизни, но я буду жить и умру в этом дворце и в этой семье. Так что не смей приходить ко мне и спрашивать, люблю ли я тебя, потому что именно это — та вещь, которая может разрушить все до основания.Алекс ничего не отвечает. Он не шевелится и даже не дышит. Его ноги словно приросли к земле. Генри смотрит на какую-то точку на каминной полке, избегая смотреть на Алекса и раздраженно дергая себя за волосы.
— Все это не должно было стать проблемой, — продолжает он хриплым голосом. — Я думал, что смогу получить лишь часть тебя и никогда не говорить этих слов, а ты никогда не захотел бы их знать. И однажды ты устал бы от меня и ушел, потому что я… — Он замолкает, и его дрожащая рука взмывает в воздух, указывая на самого себя. — Я никогда не думал, что встану перед выбором, который не смогу сделать, потому что я никогда… Я никогда бы не подумал, что ты полюбишь меня в ответ.
— Что ж, — отвечает Алекс. — Я полюбил. И у тебя есть выбор.
— Ты прекрасно знаешь, что его нет.
— Ты можешь хотя бы попытаться, — говорит ему Алекс, чувствуя себя так, словно произносит очевиднейшую вещь на свете. — Чего ты хочешь?
— Я хочу тебя…
— Тогда возьми меня, черт подери.
— … но я не хочу всего этого.
Алекс хочет схватить Генри и трясти его со всех сил, хочет закричать ему прямо в лицо, хочет разбить вдребезги весь этот бесценный антиквариат в его комнате.
— Что все это вообще значит?
— Я не хочу этого! — почти кричит Генри. Его глаза, влажные, гневные и испуганные, сверкают огнем. — Неужели ты не понимаешь, черт возьми? Я не похож на тебя. Я не могу позволить себе поступать так опрометчиво. У меня нет семьи, которая бы меня поддерживала. Я не собираюсь тыкать всем в лицо тем, кто я такой, и мечтать о карьере в гребаной политике, чтобы мою жизнь постоянно рассматривал под лупой и обсасывал по косточкам весь этот богом забытый мир. Я могу любить и хотеть тебя, но все равно не желать такой жизни. Что ж, мне дозволено не желать ее, и это не делает меня лжецом. Это делает меня человеком, у которого есть хоть какая-то бесконечно малая доля чувства самосохранения, в отличие от тебя. Поэтому не смей приходить сюда и называть меня за это трусом.
Алекс делает глубокий вдох.
— Я никогда не говорил, что ты трус.
— Я… — моргает Генри. — Что ж. Сути дела это не меняет.
— Ты думаешь, я хочу такой же жизни, как у тебя? Такой же жизни, как у Марты? Жизни в чертовой золотой клетке? Когда тебе едва позволено говорить на публике или иметь свое собственное мнение…
— Тогда о чем мы вообще здесь разговариваем? Почему тогда мы спорим, если наши с тобой жизни так несовместимы?
— Потому что и ты всего этого не хочешь! — гнет свою линию Алекс. — Ты не хочешь жить в этом дерьме. Ты ненавидишь все это.
— Не говори мне, чего я хочу, — говорит Генри. — Ты даже не представляешь, каково это.
— Слушай, может быть, я и не чертов король, — начинает Алекс, пересекая комнату, ступая по чудовищному ковру в сторону Генри, — но я знаю, каково это, когда всю твою жизнь определяет семья, в которой ты родился. Те жизни, о которых мечтаем мы с тобой, — они не так уж и отличаются. Не настолько, чтобы эти различия имели хоть какое-то значение. Ты хочешь взять то, что тебе было дано, и сделать мир лучше. Того же хочу и я. Мы можем… мы можем придумать способ сделать это вместе.
Генри молча смотрит на него, и Алекс буквально видит, как чаша весов балансирует в его голове.
— Не думаю, что я способен на это.
Алекс отворачивается от него и пошатывается так, словно ему влепили пощечину.
— Ладно, — произносит он. — Знаешь что? Плевать. Я ухожу.
— Хорошо.
— Я уйду, — говорит он, повернувшись и наклонившись к Генри, — когда ты скажешь мне уйти.
— Алекс.
Теперь он стоит вплотную к Генри. Если сегодня вечером ему и разобьют сердце, то он заставит Генри набраться мужества и сделать все правильно.
— Скажи, что все кончено. Я сяду на самолет и улечу. Вот и все. А ты оставайся здесь в своей башне, чтобы влачить свое жалкое существование, и напиши об этом целую книгу гребаных грустных стишков. Плевать. Просто скажи это.
— Да пошел ты, — говорит Генри. Его голос срывается, и он хватает Алекса за воротник, а Алекс понимает, что будет любить это упертого говнюка вечно.
— Вели мне уйти, — требует он с тенью улыбки на губах.
Алекс чувствует все даже прежде, чем это происходит, — Генри отталкивает его к стене, дико и отчаянно прижимаясь к его губам. Слабый привкус крови расцветает на языке, и он улыбается, открываясь навстречу, впиваясь в рот Генри и хватая его за волосы обеими руками. Генри стонет, и Алекс ощущает дрожь во всем теле.
Они держатся друг за друга, стоя у стены, пока Генри не поднимает его с пола и не отшатывается назад, к кровати. Упав на нее, Алекс подпрыгивает, и Генри встает над ним, чтобы отдышаться, вперив в него свой пристальный взгляд. Алекс отдал бы все, чтобы узнать, что происходит в его чертовом мозгу.
Внезапно он понимает, что Генри плачет.
Алекс сглатывает ком, вставший поперек горла.
Дело в том, что он не знает ничего. Он не знает, является ли все это завершением их разговора или концом всего. Алекс не знает, переживет ли он, если это второй вариант, но возвращаться домой, не получив хотя бы этого, он не желает.
— Иди ко мне.
Он имеет Генри медленно и глубоко, так, словно это их последний раз. Они падают в забытьи, дрожащие и задыхающиеся, с влажными губами и мокрыми от слез ресницами, и, лежа на простыне цвета слоновой кости и проклиная себя за такое клише, Алекс думает о том, как сильно он влюблен. Он просто безумно и нестерпимо влюблен, и Генри любит его в ответ. И пусть это всего на одну ночь, даже если утром им обоим придется притвориться, что ничего этого не было.Прижав ладонь ко рту Генри, Алекс наблюдает, как тот кончает. Нижняя губа принца прижимается к костяшке на запястье Алекса, и он пытается запомнить каждую мельчайшую деталь — как ресницы Генри веером ложатся на нижние веки и как розовый румянец расходится по щекам до самых ушей. Он говорит своему слишком быстрому мозгу: «Не упусти этот момент. Он слишком важен».
Улицу накрывает кромешная тьма, когда тело Генри наконец расслабленно обмякает, а в комнате виснет оглушительная тишина, даже огонь в камине гаснет. Алекс перекатывается на бок и прижимает два пальца к груди — как раз к тому месту, где покоится ключ на цепочке. Сердце в его груди бьется точно так же, как и всегда. Он не понимает, как это возможно.После долгого молчания Генри перекатывается на место на кровати рядом с Алексом и ложится на спину, натягивая на них простыню. Алекс хочет что-то сказать, но в голове пустота.
Он просыпается один.
Ему требуется пара секунд, чтобы все встало на свои места вокруг той неподвижной точки в груди, где остаются воспоминания о прошлой ночи. Изысканное золоченое изголовье кровати, тяжелое вышитое пуховое одеяло, а под ним — мягкое саржевое одеяло — единственное, что выбрал в этой комнате сам Генри. Алекс скользит рукой по простыне к той стороне кровати, на которой спал Генри. Такая прохладная на ощупь.
Ранним утром Кенсингтонский дворец кажется серым и унылым. Часы на каминной полке показывают, что нет еще и семи, а в большое панорамное окно, наполовину прикрытое шторами, хлещет сильный дождь.
В комнате Генри никогда не чувствовалось присутствие ее хозяина, но в тишине этого утра он постепенно появляется в ней, возникая по частям. Стопка журналов на столе, самый верхний заляпан чернилами от ручки, потекшей в его сумке в самолете. Мешковатый кардиган, протертый насквозь и залатанный на локтях, висит на старинном каминном кресле у окна. Поводок Дэвида, свисающий с дверной ручки.
И, прямо рядом с Алексом, на ночном столике: выпуск Le Monde, лежащий под гигантским томом полного собрания сочинений Оскара Уайльда в кожаном переплете. По дате выпуска газеты Алекс вспоминает их поездку в Париж. Первый раз, когда они проснулись рядом.
Он крепко зажмуривается, чувствуя, что хотя бы раз в жизни ему следует перестать всюду совать свой нос. Алекс осознает: пришло время ему принять лишь то, что Генри может ему дать.Простыни пахнут, как Генри. Алекс знает:
Первое. Генри здесь нет.
Второе. Прошлой ночью Генри не согласился ни на один из существующих для них вариантов.
Третье. Вполне возможно, что это последний раз, когда он вдыхал запах Генри.
Но еще есть четвертое. Там, рядом с часами на каминной полке, все еще лежит перстень Генри.
Ручка двери поворачивается, и, открыв глаза, Алекс видит Генри, держащего в руках две кружки и улыбающегося своей бледной загадочной улыбкой. Он вновь одет в треники из мягкой ткани.
— Твоя прическа по утрам — это нечто невообразимое, — нарушает он тишину.
Пройдя через комнату, Генри привстает на колено на матрас и протягивает одну кружку Алексу. Кофе, одна ложка сахара, с корицей. Алекс не хочет думать о том, откуда Генри знает, какой кофе он любит. Явно не тогда, когда его вот-вот должны бросить. Но все же его это трогает.
Но когда Генри снова смотрит на него, наблюдая, как Алекс делает свой первый блаженный глоток кофе, его улыбка вновь становится искренней. Генри протягивает руку и касается ноги Алекса через одеяло.
— Привет, — говорит Алекс, щурясь над своей кружкой кофе. — Ты кажешься менее… взбешенным.
Генри фыркает от смеха.
— Кто бы говорил. Это не я штурмовал королевский дворец в припадке обиды, чтобы просто назвать меня «гребаным тупым придурком».
— В свою защиту скажу, что ты действительно вел себя, как гребаный тупой придурок, — отвечает Алекс.
Генри делает паузу, отхлебывает чай и ставит кружку на тумбочку.
— Было дело, — соглашается он, затем наклоняется и прижимается губами к губам Алекса, придерживая кружку одной рукой, чтобы не пролить кофе. На вкус он как зубная паста и «Эрл Грей». Быть может, Алекса и не бросят сегодня, в конце концов?— Эй, — говорит он, когда Генри отстраняется от него. — А где ты был?
Генри не отвечает. Алекс смотрит, как он скидывает свои мокрые кроссовки на пол и залезает на кровать, чтобы лечь между раздвинутых ног Алекса. Положив руки на его бедра, чтобы обратить на себя все его внимание, Генри пристально смотрит на Алекса своими кристально голубыми глазами.
— Хотел пробежаться, — отвечает он, — чтобы немного прояснить голову и понять… что делать дальше. Очень в стиле Мистера Дарси из Пемберли. Затем я столкнулся с Филиппом. Я не упоминал об этом, но они с Мартой приехали сюда на неделю, на время ремонта в Энмер Холле. Он проснулся рано, потому что должен был быть на какой-то встрече, и ел тосты. Обычные тосты! Ты когда-нибудь видел, чтобы кто-нибудь ел тосты безо всего? Воистину ужасно.
Алекс прикусывает губу.
— К чему ты клонишь, малыш?
— Мы немного поболтали. Судя по всему, он не знал о твоем… визите… прошлой ночью. К счастью. Но он рассуждал о Марте, об их земельных владениях, о возможных наследниках, над которыми им уже стоит начать трудиться, хотя Филипп ненавидит детей, и внезапно все это стало таким… словно все, что ты сказал прошлой ночью, вернулось ко мне. Я подумал: «Господи, неужели это все, что меня ждет?» Простое следование плану. Не то чтобы Филипп был несчастлив — у него все в порядке. В полном порядке. Вся его жизнь — один сплошной порядок. — Генри тянет нитку из одеяла, а затем поднимает взгляд на Алекса и смотрит ему прямо в глаза. — Но мне этого мало.
Сердце Алекса отчаянно бьется.
— Неужели?
Генри протягивает руку и проводит большим пальцем по скуле Алекса.
— Я не умею… говорить такие вещи так же хорошо, как ты, но… Я всегда думал… с тех пор, как я узнал это о себе, и даже раньше, когда я просто чувствовал, что я другой… и после всего, что произошло за последнюю пару лет, и все безумие, что творилось в моей голове… я всегда воспринимал себя, как какую-то проблему, которой следует оставаться скрытой от посторонних глаз. Я никогда полностью не доверял себе и своим желаниям. До встречи с тобой я просто позволял всему этому происходить в моей жизни. Честно говоря, я никогда не думал, что заслуживаю право выбора. — Его рука движется, касаясь пальцами завитков волос за ухом Алекса. — Но ты относился ко мне так, словно у меня это право есть.
В горле Алекса застревает болезненный ком, но он с силой сглатывает его. Протянув руку, он ставит свою кружку рядом с кружкой Генри на тумбочке.
— Ты действительно заслуживаешь право выбора, — говорит он.
— Кажется, я и правда начинаю в это верить, — отзывается Генри. — И я не знаю, сколько времени это заняло бы, если бы ты не верил в меня.
— С тобой все в порядке, — говорит ему Алекс. — Ну, помимо того, что иногда ты ведешь себя, как гребаный тупой придурок.
Генри вновь смеется. В уголках его влажных глаз появляются морщинки, и Алекс ощущает, как что-то внутри него готово вот-вот выскочить из груди, взлететь к этим разрисованным потолкам, и, устремившись к сверкающему на каминной полке перстню, наполнить собой всю комнату.
— Прости за это, — говорит Генри. — Я… не был готов услышать твое признание. Той ночью у озера… тогда был первый раз, когда я позволил себе подумать, что ты действительно можешь сказать мне такие слова. Я запаниковал, и это было глупо и несправедливо, и этого больше не повторится.— Лучше бы уж не повторялось, — отвечает ему Алекс. — Так ты хочешь сказать… ты в деле?
— Я хочу сказать, — начинает Генри, нервно дернув бровями, но все же продолжив, — что я в ужасе, и вся моя жизнь — абсолютное безумие, но попытка отказаться от тебя, которую я совершал всю эту неделю, едва не убила меня. А когда я проснулся этим утром и взглянул на тебя… я понял, что впредь эти попытки для меня бессильны. Не знаю, будет ли мне когда-либо дозволено рассказать об этом всему миру, но я… Я хочу сделать это. Однажды. Если останется после меня хоть что-то на этой проклятой земле, я хочу, чтобы это была правда. Так что я могу предложить тебе всего себя, в любом смысле этого слова, и могу предложить тебе шанс на эту жизнь. И, если ты согласен подождать, я хочу, чтобы ты помог мне попробовать.
Алекс смотрит на Генри, пытаясь постичь всю его сущность — наследие вековых королевских кровей, сидящее перед ним под старинной люстрой Кенсингтонского дворца. Потянувшись рукой, он дотрагивается до его лица, затем окидывает взглядом свои пальцы и думает о том, что этой же рукой он держал Библию на инаугурации своей матери.
Это поражает его полностью, значение всего происходящего. То, как никто из них уже никогда не сможет повернуть время вспять.
— Хорошо, — говорит он. — Я за то, чтобы творить историю.
Генри закатывает глаза и прижимается ко рту Алекса улыбающимися губами. Вместе они заваливаются обратно на подушки: Генри прямо в спортивных штанах и с мокрыми после пробежки волосами и Алекс, нагишом и запутавшийся в роскошном постельном белье.
Когда Алекс был ребенком, еще до того, как всем стало известно его имя, он мечтал о сказочной любви, той, что однажды ворвется в его жизнь верхом на спине дракона. Став постарше, он понял, что любовь — это странная штука, которая может рухнуть, как бы сильно ты за нее ни цеплялся, но это тот выбор, который ты делаешь, невзирая ни на что. И все же он никогда не думал, что может статься так, что он был прав и тогда, и гораздо позже.
Руки Генри на нем двигаются неторопливо и мягко. Они целуются так несколько часов, нежась в роскошной постели и делая перерывы только на остывший кофе, чай и булочки с черносмородиновым джемом, которые Генри заказал к себе в комнату. Они валяются все утро, смотря на ноутбуке Генри ток-шоу «Мэл и Сью» и слушая, как дождь постепенно переходит в морось.
В какой-то момент Алекс тянется за джинсами, которые лежат в ногах кровати, и, расстегнув их, достает телефон. Три пропущенных от Захры, одно зловещее голосовое сообщение от матери и сорок семь непрочитанных сообщений в групповом чате с Джун и Норой.
...
АЛЕКС, ЗИ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛА МНЕ, ЧТО ТЫ
В ЛОНДОНЕ??????
Боже мой, Алекс
Клянусь богом, если ты сделаешь какую-то глупость и попадешься, я убью тебя своими руками
Но ты все-таки пошел за ним!!!
Это ТАК
в стиле Джейн Остин
Я дам тебе по морде
когда вернешься
Поверить не могу
что ты не сказал мне ничего
Как все прошло???
Ты сейчас
с Генри?????
Я ТЕБЕ ВРЕЖУ
Выясняется, что сорок шесть из сорока семи сообщений от Джун, а в последнем сообщении Нора спрашивает, не знает ли кто-то из них, где она оставила свои белые кеды от Чака Тейлора. Алекс пишет в ответ: твои кеды под моей кроватью. генри передает привет
Сообщение едва успевают доставить, когда мобильник взрывается телефонным звонком от Джун, которая тут же требует перевести себя на громкую связь и все объяснить. После звонка сестры, вместо того чтобы самому напороться на гнев Захры, Алекс убеждает Генри набрать Шаана.
— Как считаешь, мог бы ты, э-э-э… позвонить мисс Бэнкстон и сообщить ей, что Алекс со мной, в целости и сохранности?
— Да, сэр, — отвечает Шаан. — Мне заказать машину для его отъезда?
— Эм, — мычит Генри, затем смотрит на Алекса и произносит одними губами: — Останешься?
Алекс кивает.
— На завтра?
Следует долгая пауза, прежде чем Шаан отвечает: «Я ей сообщу» таким голосом, словно предпочел бы сделать что угодно на свете, кроме этого.
Рассмеявшись, когда Генри вешает трубку, Алекс возвращается к своему телефону. Его ждет голосовое сообщение от матери. Увидев, как его палец завис над кнопкой воспроизведения, Генри толкает Алекса в ребра.
— Полагаю, когда-нибудь нам все же придется столкнуться с последствиями, — говорит он.
Алекс вздыхает.
— Думаю, я не рассказывал тебе об этом, но она… эм. Что ж, когда мать уволила меня, она сказала мне, что, если я не уверен по поводу тебя на тысячу процентов, мне следует со всем покончить.
Генри утыкается носом в ухо Алекса.
— Целых тысячу процентов?
— Ага, не бери в голову.
Генри вновь тычет его локтем, и Алекс смеется. Схватив его за голову и настойчиво поцеловав в щеку, он прижимает Генри лицом к подушке. После того как он отпускает его, Генри поднимается, его лицо порозовело, а сам он выглядит растрепанным и, определенно, довольным.
— Вообще-то я думал об этом, — говорит Генри. — О том, что отношения со мной могут разрушить твою карьеру. Член конгресса к тридцати годам, так, кажется?
— Ой, да брось. Посмотри на это лицо. Люди обожают его. С остальным я как-нибудь разберусь.
Генри скептично смотрит на него, и Алекс вновь глубоко вздыхает.
— Слушай, я не знаю. Я даже не знаю точно, как работает закон, когда ты в отношениях с принцем другой страны. Так что сам понимаешь. Есть еще вещи, с которыми придется разбираться. Но в конгресс избирались люди гораздо хуже и с гораздо большими проблемами, чем у меня.
Генри смотрит на него таким пронзительным взглядом, от которого Алекс порой чувствует себя букашкой, которую прикололи на месте канцелярской кнопкой.
— Ты действительно не боишься того, что может произойти?
— Нет. То есть, конечно, боюсь, — отвечает Алекс. — Все это останется в тайне до окончания выборов. И я знаю, что начнется бардак. Но если мы сможем сыграть на опережение, дождемся подходящего момента и сделаем все на своих условиях, думаю, все будет хорошо.
— Давно ты об этом думаешь?
— Осознанно? Со съезда демократов. Подсознательно, но пытаясь все отрицать? Чертовски долго. По меньшей мере с того момента, как ты меня поцеловал.
Лежа на подушке, Генри смотрит на него.
— Это… просто невероятно.
— А ты?
— А что я? — спрашивает Генри. — Господи, Алекс. Все это проклятое время.
— Все время?
— С Олимпийских игр.
— С Олимпийских игр?! — Алекс выдергивает из-под Генри подушку. — Но это же, это же…
— Да, Алекс, день нашего знакомства. Ничто не ускользает от твоего внимания, не так ли? — спрашивает Генри, потянувшись, чтобы вернуть подушку обратно. — «А ты», спрашивает он, словно сам не знает…
— Закрой рот, — требует Алекс, ухмыляясь, словно идиот. Перестав бороться с Генри за подушку, он садится на него сверху и прижимает к кровати, покрывая поцелуями. Он натягивает на них одеяло, и они оба исчезают в этой суматохе из смеха, целующихся губ и сплетенных рук, пока Генри не перекатывается на его телефон, нажимая задницей кнопку воспроизведения голосовых сообщений.
— Диас, ты сумасшедший безнадежный романтичный мелкий засранец, — раздается голос президента США, приглушенный матрасом. — Лучше бы это было навсегда. Береги себя.
Улизнуть из дворца мимо охраны в два часа ночи, к удивлению Алекса, является идеей Генри. Он достает для них обоих кепки и толстовки — универсальную форму одежды для тех, кого узнают во всем мире, и, пока Би шумно покидает дворец с противоположной стороны, они припускают через сады. Теперь они стоят на мокром пустынном тротуаре Южного Кенсингтона, окруженные высокими зданиями из красного кирпича, рядом со знаком…
— Погоди-ка. Вы что, издеваетесь надо мной? — спрашивает Алекс. — Улица Принца-консорта? Господи, сфоткай меня с этим знаком.
— Я еще не готов! — бросает Генри через плечо. Он тянет Алекса за руку, чтобы тот продолжил бежать. — Пошевеливайся, балбес.
Они пересекают улицу и ныряют в нишу между двумя колоннами, пока Генри выуживает из кармана толстовки связку с целым десятком ключей.
— Забавное преимущество того, что ты принц, — люди дают тебе ключи от всего чего угодно. Стоит только вежливо попросить.
Алекс таращится на то, как Генри ощупывает край, казалось бы, обычной стены.
— Все это время я считал себя Феррисом Бьюллером в наших отношениях.
— То есть, значит, я — Слоун? — спрашивает Генри, нажимая на участок в стене и вытаскивая Алекса сквозь щель на широкую темную площадь.
Земля под ногами покатая, а звуки их шагов отзываются эхом на белой плитке. Твердая кирпичная башня в викторианском стиле вырастает перед ними в ночи из здания, окружающего внутренний двор, и Алекс думает: «Ух ты». Музей Виктории и Альберта. У Генри от него ключ.
В дверях их поджидает толстый старый охранник.
— Не знаю, как тебя благодарить, Гэвин, — говорит Генри, и Алекс замечает пухлую пачку купюр, которую Генри вкладывает в руку мужчины во время рукопожатия.
— Сегодня Ренессанс Сити? — спрашивает Гэвин.
— Если ты будешь так добр, — отвечает Генри.
И вот они вновь куда-то идут, пробираясь сквозь залы с образцами китайского искусства и работами французских скульпторов. Генри плавно и безошибочно перемещается из зала в зал мимо черной каменной скульптуры сидящего Будды и обнаженного бронзового Иоанна Крестителя.
— И часто ты так делаешь?
Генри смеется.
— Это… что-то вроде моего маленького секрета. Когда я был ребенком, мама и папа приводили нас сюда рано утром, еще до открытия. Я полагаю, они хотели, чтобы мы имели представление об искусстве, но в контексте истории. — Он замедляет шаг и указывает на массивную фигуру деревянного тигра, терзающего человека в форме европейского солдата. Знак рядом гласит: «Тигр Типу». — Мама приводила нас посмотреть на него и шептала мне: «Видишь, как тигр пожирает его? Все потому что мой прапрапрапрадедушка спер это из Индии. Думаю, нам следует вернуть его обратно, но твоя бабушка против».
Алекс наблюдает за Генри в четверть профиля, видя тень боли, скользящей по его лицу, но Генри быстро стряхивает ее с себя и вновь берет Алекса за руку. Они опять бросаются бежать.
— Теперь мне нравится приходить сюда ночью, — говорит Генри. — Несколько начальников охраны знают меня. Иногда мне кажется, что я продолжаю приходить сюда, потому что, независимо от того, сколько мест я посетил, скольких людей встретил или сколько книг прочитал, это место — доказательство того, что я никогда не смогу узнать все на свете. Это как смотреть на Вестминстер: ты можешь любоваться мельчайшей резной деталью или кусочком витражного стекла и понимать, что за всем этим стоит богатейшая история, — что все, что ты видишь, оказалось на своем месте по какой-то своей причине. Все имеет свой смысл, свое предназначение. Здесь есть такие произведения искусства… Уэрская кровать, которую упоминали в «Двенадцатой ночи», «Эпикене» и «Дон Жуане», — она находится здесь. Все это — история, незаконченная история. Разве это не потрясающе? А архивы, господи, я мог бы часами сидеть в этих архивах, они… ммм.
Он не успевает договорить, потому что Алекс тормозит посреди коридора и притягивает его к себе, чтобы поцеловать.
— Ого, — говорит Генри, когда они отрываются друг от друга. — Это еще за что?
— Я просто… — Алекс пожимает плечами, — я правда люблю тебя.
Коридор выводит их в атриум, похожий на пещеру, от которого во все стороны расходятся смежные залы. Часть верхнего освещения выключена, и высоко в ротонде Алекс видит огромных размеров люстру, завитки и стеклянные пузырьки которой сияют голубым, зеленым и желтым. Прямо за ней, на возвышении, располагается широкая, пышная и причудливая железная алтарная преграда.
— Вот оно, — говорит Генри, утягивая Алекса влево — туда, где из огромной арки льется свет. — Я заранее позвонил Гэвину, чтобы он оставил свет включенным. Это мой любимый зал.
Алекс лично помогал с выставками в Смитсоновском институте и спал в комнате, которую когда-то занимал тесть Улисса С. Гранта, но, когда Генри тянет его в проход между мраморными колоннами, у него перехватывает дыхание.
В полумраке комната кажется живой. Сводчатая крыша словно взмывает в чернильное лондонское небо, а зал под ней, с его возвышающимися колоннами, алтарями и арками, похож на городскую площадь где-нибудь во Флоренции. Глубокие чаши фонтанов вделаны в пол между статуями на тяжелых пьедесталах, а за черными дверьми лежат эффигии, на табличках рядом с которыми вырезаны слова о воскрешении. Перед всей задней стеной возвышается колоссальных размеров готическая алтарная преграда, вырезанная из мрамора и украшенная вычурными статуями святых, всех в черном и золоте, величественных и внушающих благоговение.
Когда Генри снова заговаривает, голос его звучит мягко, словно он боится разрушить чары этого места.
— Оказаться здесь ночью — все равно что прогуляться по настоящей пьяцце, — говорит он. — Вот только вокруг тебя ни души, и никто не будет пытаться прикоснуться к тебе, глазеть или тайком фотографировать. Здесь ты можешь просто быть.
Алекс оглядывается на Генри и видит его выражение лица — осторожное, выжидающее. Он осознает, что Генри испытывает то же, что и Алекс в доме у озера, в самом святом для него месте.
Он сжимает руку Генри и просит:— Расскажи мне все.
Так тот и делает, подводя Алекса по очереди к каждой скульптуре. Статуя греческого бога западного ветра Зефира, с короной на голове и одной ногой на облаке, в натуральную величину — работа франко-фламандского скульптора Пьетро Франкавиллы. Нарцисс работы Валерио Чиоли, опустившийся на колени и околдованный собственным отражением в воде, когда-то считавшийся потерянным Купидоном Микеланджело.
— Видишь здесь, где им пришлось подлатать его костяшки штукатуркой?
Плутон уносит Прозерпину в загробный мир. Ясон со своим золотым руном.
Они возвращаются к первой статуе. Самсон, убивающий филистимлянина. Именно от вида этой скульптуры у Алекса перехватывает дыхание. Он никогда не видел ничего подобного: гладкие мускулы, изгибы тела, дыхание и жизнь, которой кровоточит эта статуя, вырезанная Джамболонье из мрамора. Алекс может поклясться, что если бы дотронулся до статуи, то ощутил бы тепло.
— Знаешь, есть в этом что-то ироничное, — замечает Генри, пристально глядя на него. — Я, проклятый гей-наследник престола, стою здесь, в музее Виктории, и размышляю о том, как она относилась к содомии. — Он ухмыляется. — Вообще-то… помнишь, я рассказывал тебе о короле-гее, Якове I?
— Это тот, у которого был тупой парень-качок?
— Да, именно он. Что ж, его любимчиком из всех фаворитов был некто по имени Джордж Вильерс. Народ называл его «самым прекрасным мужчиной во всей Англии». Яков был от него без ума. Все знали об этом. Французский поэт де Вио даже написал об этом поэму. — Генри прочищает горло и принимается декламировать стихотворение: — Кто-то трахает господина Ле Грана, кто-то — графа де Тоннера, но всем прекрасно известно, что король Англии трахает герцога Бэкингема. — Алекс, должно быть, слишком удивленно смотрит на него, поэтому Генри добавляет: — На французском оно звучит в рифму. В любом случае. Ты знал, что причиной, по которой вообще существует Библия короля Якова, было то, что английская церковь была настолько недовольна тем, что Яков выставлял напоказ свои отношения с Вильерсом, что ему пришлось сделать целый перевод Библии, чтобы ей угодить?
— Да ты шутишь.
— Он предстал перед тайным советом и заявил: «У Христа был Иоанн, а у меня есть Джордж».
— Господи.
— Да уж. — Генри все еще глядит на статую, а Алекс не может перестать смотреть на него и хитрую улыбку на его лице, пока тот погружен в свои мысли. — А сын Якова, Карл I — та самая причина, по которой у нас есть этот прекрасный Самсон. Это единственная работа Джамболонье, которая покинула пределы Флоренции. Самсон был подарком Карлу от короля Испании. А Карл отдал его, этот огромный и совершенно бесценный шедевр скульптуры, Вильерсу. И вот, спустя несколько столетий, он здесь. Один из самых прекрасных образцов искусства, которым мы владеем. И нам даже не пришлось его красть. Всего-то и нужен был Вильерс, который троллил геев-монархов. Что касается меня, если бы в Британии велся перечень национальных гейских достопримечательностей, то Самсон точно оказался бы в их числе.
Генри сияет, как гордый отец, словно Самсон принадлежит ему лично, а Алекса захлестывает волна гордости.
Он вытаскивает из кармана телефон и делает фото: Генри, весь такой домашний, помятый и улыбающийся, стоит возле одного из самых исключительных произведений искусства всех времен и народов.
— Что ты делаешь?
— Фотографирую национальную гейскую достопримечательность, — отвечает Алекс. — Ну и статую заодно.
Генри снисходительно смеется, а Алекс, преодолев расстояние между ними, стаскивает с него кепку и поднимается на цыпочки, чтобы чмокнуть в лоб.
— Забавно, — произносит Генри. — Я всегда считал это самым непростительным в себе, но ты ведешь себя так, будто это одно из лучших моих качеств.
— О да, — отвечает Алекс. — В списке главных причин, по которым я люблю тебя, сначала идет интеллект, затем член, а уже за ним — твой неизбежный статус революционного гей-кумира.
— Ты в буквальном смысле самый страшный кошмар королевы Виктории.
— Именно поэтому ты любишь меня.
— Господи, а ведь ты прав. Все это время я просто искал парня, который заставил бы моих гомофобных предков в гробу перевернуться.
— Да, и не станем забывать, что они были еще и расистами.
— Определенно не станем, — с серьезным выражением лица кивает Генри. — В следующий раз мы посетим экспозицию Георга III и посмотрим, вспыхнет ли там все синим пламенем.
Пройдя сквозь мраморную алтарную преграду в задней части зала, они оказываются в другом помещении, более укромном и заполненном церковными реликвиями. За витражными стеклами и статуями святых, в самом конце комнаты, возвышается целая часовня с алтарем, которую перенесли сюда из церкви. Табличка поясняет, что изначально часовня располагалась в апсиде католической церкви Санта-Клары во Флоренции еще в пятнадцатом веке. Установленная глубоко в алькове, настоящая часовня со статуями святой Клары и святого Франциска Ассизского поражает воображение.
— Когда я был помладше, — начинает Генри, — мне в голову пришла очень интересная идея привести сюда кого-то, кого я полюблю. Мы стояли бы здесь, в этой часовне, которую этот кто-то обожал бы так же, как и я, и медленно танцевали бы прямо перед ликом Пресвятой Богородицы. Просто… дурацкая подростковая фантазия.
Генри колеблется, прежде чем вытащить телефон из кармана. Нажав пару кнопок, он протягивает руку Алексу, а из крошечного динамика тихо играет Your Song.
Алекс выдыхает смешок.
— А ты не хочешь спросить, умею ли я танцевать вальс?
— Никакого вальса, — отвечает Генри. — Он мне никогда не нравился.
Алекс берет его за руку, и Генри, словно взволнованный послушник, поворачивается лицом к часовне. Его щеки кажутся впалыми в тусклом свете зала, и он притягивает Алекса к себе.
Целуя Генри, Алекс прокручивает в своей голове старую полузабытую притчу из катехизиса, наполовину на испанском: «Ешь, сын мой, мед, потому что он приятен, из сот, который сладок для гортани твоей». Он гадает, что подумала бы о них Святая Клара: потерянный Давид и Ионафан, кружащиеся в танце перед ее часовней.
Алекс подносит руку Генри к губам и целует костяшки пальцев, кожу над голубой веной на его запястье, там, где бьется пульс и течет древняя кровь, дух которой вечно хранился в этих стенах, и думает: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь».
Генри нанимает частный самолет, чтобы отправить его домой, а Алекс с ужасом представляет, что будет ждать его в ту же минуту, как он окажется в Штатах. Он старается не думать об этом. Уже стоя на взлетной полосе, когда ветер развевает его волосы, Генри что-то выуживает из кармана куртки.
— Слушай, — говорит он, вытаскивая сжатый кулак. Он берет руку Алекса и, развернув ладонь, вкладывает в нее что-то маленькое и тяжелое. — Я хочу, чтобы ты знал, — я уверен. На тысячу процентов.
Он убирает свою руку, и на мозолистой ладони Алекса остается его перстень с печаткой.
— Что? — Глаза Алекса вспыхивают. Он смотрит на Генри и видит его мягкую улыбку.
— Я не могу…
— Оставь, — говорит Генри. — Мне надоело его носить.
Несмотря на то, что взлетная полоса является частной, они не могут рисковать. Алекс заключает Генри в объятья и яростно шепчет:
— Я безумно тебя люблю.
После того как самолет набирает высоту, Алекс снимает цепочку с шеи и вешает на нее перстень рядом с ключом от своего прежнего дома. Услышав тихий звон, Алекс убирает цепочку под рубашку. Два дома теперь находятся рядом.