Глава восьмая
Ты чертов черный маг
От: Генри <hwales@kensingtonemail.com> 6/8/20
3:23 PM
Кому: А
Алекс,
я не могу придумать, как еще можно начать это письмо, и очень надеюсь, что ты простишь мне и мою манеру выражаться и полное отсутствие сдержанности: ты охренительно прекрасен.
Целую неделю я без толку тратил время, разъезжая по всяким выступлениям и встречам. Если хоть одна из них окажется полезной, уже хорошо. Как кто-то вообще может жить спокойно, зная, что где-то там свободно разгуливает Алекс Клермонт-Диас? Я не могу думать ни о чем другом.
Все кажется мне идиотским и бессмысленным, потому что, когда я не думаю о твоем лице, я вспоминаю твой зад, твои руки и твой остроумный ротик. Подозреваю, что из-за последнего я и оказался в этой передряге. Еще никому не хватало наглости дерзить принцу. Кроме тебя, конечно. В тот момент, когда ты впервые назвал меня придурком, моя судьба была предрешена. О, отцы рода моего! О вы, короли древности! Заберите у меня эту корону, похороните меня в земле моих предков! Если бы вы только знали, что все могучие плоды ваших чресел будут уничтожены наследником-геем, которому нравится, когда какой-то мальчишка из Америки с ямочкой на подбородке ему грубит.Кстати, помнишь тех геев-королей, о которых я как-то упоминал? Думаю, Яков I, который, напрочь потеряв голову, влюбился в одного хорошенького и исключительно тупого рыцаря на одном из турниров за титул, а потом немедленно сделал его постельничим (реальный титул, кстати), сжалился бы над моим положением.
Будь я проклят, но я скучаю по тебе.
х
Генри
Re: Ты чертов черный маг
А <agcd@eclare45.com>
Кому: Генри
Г,
ты намекаешь, что ты — Яков I, а я — сексуальный и тупой качок? Я больше, чем просто красавчик с обалденной задницей, от которой только так отскакивают четвертаки, Генри!!!!
И не извиняйся за то, что назвал меня хорошеньким. Потому что в таком случае мне придется извиняться за то, что там, в Лос-Анджелесе, я чуть не спятил от того, что ты делал со мной, и я умру, если это не повторится снова и как можно скорее. Как тебе такая несдержанность, а? Ты действительно хочешь сыграть со мной в эту игру?
Слушай. Я сейчас же вылетаю в Лондон, вытаскиваю тебя с этих бессмысленных встреч и заставляю признаться, что тебе безумно нравится, когда я называю тебя «малыш». Я порву тебя на части зубами, сладкий.
целую и обнимаю
А
Re: Ты чертов черный маг
От: Генри <hwales@kensingtonemail.com>
Кому: А
Алекс,
Знаешь, когда ты учишься в Оксфорде на факультете английской литературы, как я, люди постоянно спрашивают тебя, кто твой любимый автор.
Пресс-группа составила для меня список самых приемлемых ответов. Им нужен был реалист, поэтому я предложил Джорджа Элиота — нет, под его псевдонимом писала Мэри Энн Эванс, которая не подходит на роль сильного автора-мужчины. Им нужен был один из отцов жанра английского романа, поэтому я предложил Даниэля Дефо — снова мимо, ведь он был пуританином и противником англиканской церкви. В какой-то момент я даже выдвинул кандидатуру Джонатана Свифта — просто посмотреть, как их всех хватит инфаркт при одном упоминании политического сатирика .В итоге они выбрали Диккенса, и это очень забавно. Они хотели чего-то менее гейского, но в действительности что может быть более гейским, чем женщина, которая томится в ветшающем особняке, вынужденная каждый день своей жизни носить свадебное платье?
А вот тебе самая гейская правда. Моя любимая английская писательница — Джейн Остин.
Поэтому я процитирую отрывок из «Разума и чувств»: «Вам не требуется ничего, кроме терпения или, если назвать это более возвышенным словом, надежды». Перефразирую: надеюсь вскоре увидеть, как ты засунешь свои зеленые американские деньги туда же, где окажется твой грязный рот.
Всегда твой, неудовлетворенный,
Генри
Алекс чувствует, что кто-то предупреждал его о серверах с частной перепиской, однако деталей не помнит. Это кажется не столь уж важным.Поначалу, как обычно и происходит с большинством вещей, требующих времени, но приносящих лишь мгновенное удовлетворение, он не видел в письмах Генри никакого смысла.
Однако, услышав, как Ричардс говорит Шону Хэннити, что его мать ничего не добилась на посту президента, Алекс заглушает крик локтем и возвращается к сообщению:
...
Твоя манера разговора иногда похожа на сахар, высыпающийся из мешка с дырой на дне.
Когда Хантер в пятый раз за день заговаривает о гарвардской команде по гребле:
...
Твоя задница в этих брюках выглядит просто противозаконно.Когда он устает от посторонних людей:
...
Возвращайся ко мне, когда закончишь танцевать на облаках, моя потерянная Плеяда.
Теперь Алекс все понимает.
Его отец был прав насчет того, как мерзко могут обернуться вещи в тот момент, как Ричардс возглавит список кандидатов. Мерзкая Юта, мерзкие христиане, мерзкие освистывания и оскалы. Правые, которые считают, что Алекс и Джун отобрали у них законные права, выдают: «Эти мексикашки лишили работы даже президента».
Алекс не может позволить страху поглотить себя. Он пьет все больше кофе и работает над предвыборной кампанией. Заливает в себя еще, читая письма Генри, а после пьет еще больше.
Первый с момента «бисексуального пробуждения» Алекса гей-парад в Вашинтоне случается, когда тот находится в Неваде, и он проводит целый день, жадно проверяя «Твиттер», пестрящий взрывами конфетти над Национальной аллеей и эффектными фотками устроителя парада, Рафаэля Луны, с радужной банданой на голове. Вернувшись в отель, Алекс тут же общается на эту тему с мини-баром.
Самый большой плюс во всем этом хаосе в том, что его хлопоты в предвыборном штабе (так же, как и старания его матери) наконец окупились. Они устраивают массовый митинг в парке Minute Maid в Хьюстоне. Результаты опросов смещаются в неожиданных направлениях. Главный вопрос политических медиа: «станет ли в 2020 Техас местом главных сражений?»
— Конечно, я позабочусь о том, чтобы все знали, что хьюстонский митинг был твоей идеей, — говорит мать Алекса в самолете, летящем в Техас, едва отрывая взгляд от своей речи.
— Здесь надо сказать «непоколебимость», а не «стойкость», — встревает Джун, читая речь через ее плечо. — Техасцы любят слово «непоколебимость».— Не могли бы вы оба пойти посидеть где-нибудь в другом месте? — отзывается Эллен, но все же добавляет заметку в речь.
Алекс знает, что многие из их кампании относятся ко всему скептично, несмотря на цифры. Поэтому, когда они подъезжают к Minute Maid, их штаб-квартире в Техасе, и видят очередь, дважды огибающую квартал, он чувствует себя более чем удовлетворенным. Более того, он ощущает самодовольство. Его мать поднимается, чтобы произнести свою речь перед тысячами людей, и Алекс думает: «Да, Техас. Да, черт подери. Докажи этим ублюдкам, что они ошибаются».
Он все еще под кайфом, когда в следующий понедельник прикладывает свой пропуск к двери офиса кампании и входит внутрь. Алекс уже давно устал сидеть за столом, вновь и вновь просматривая данные фокус-групп, но готов снова взяться за дело.
Однако, завернув за угол и войдя в свою кабинку, он обнаруживает в ней Хантера с техасской папкой в руках. От неожиданности Алекс даже отшатывается.
— О, ты оставил это на своем столе, — беззаботно поясняет тот. — Я подумал, может быть, нам поручили новый проект.
— Разве я захожу к тебе, чтобы вырубить твою дебильную музыку, несмотря на то, что мне очень хочется это сделать? — спрашивает его Алекс. — Нет, Хантер. Я этого не делаю.
— Ну, ты вроде как крадешь мои карандаши…
Алекс выхватывает папку прежде, чем он успевает договорить.
— Это личное.
— Что же это? — спрашивает Хантер, когда Алекс сует папку обратно в сумку. Он не может поверить, что забыл о ней. — Все эти данные, границы округов… что ты со всем этим делаешь?
— Ничего.— Все это касается хьюстонского митинга, который ты так продвигал?
— Хьюстон был хорошей идеей, — отвечает Алекс, мгновенно уходя в защиту.
— Чувак… ты же не думаешь, что Техас может перейти на сторону демократов? Это один из самых отсталых штатов в стране.
— Ты же из Бостона, Хантер. Ты действительно хочешь поговорить о местах, откуда происходит лицемерие?
— Слушай, чувак, я просто говорю, что…
— Знаешь что? — спрашивает Алекс. — Ты считаешь, что все вы здесь широких взглядов только потому, что родились в демократичном штате. Но не каждый белый шовинист — торчок из какой-то миссисипской глухомани. Их полно и в самых уважаемых университетах нашей страны, где они живут на папочкины деньги.
Хантер выглядит удивленным, но не особо убежденным.
— Республиканские штаты никогда не перестанут голосовать за республиканцев, — произносит он, смеясь, словно все это для него шутка, — и никто из этих людей не озабочен тем, за что действительно стоит голосовать.
— Возможно, эти люди захотели бы проголосовать, если бы мы предприняли реальные усилия, проведя для них свою кампанию, и показав им, что нам не все равно — что наша политическая линия направлена на то, чтобы помочь им, а не оставить их за бортом, — горячо возражает Алекс. — Представь, что никто из тех, кто уверяет, что представляет твои интересы, никогда не приезжал в твой штат и даже не пытался поговорить с тобой, чувак. А если бы ты был преступником или… чертов закон об идентификации избирателей — человеком, который не может прийти на выборы или не может покинуть свое рабочее место ради голосования?
— Ну, я имею в виду, что было бы круто, если бы мы могли чудесным образом мобилизовать каждого богом забытого избирателя в республиканских штатах, но политические кампании имеют ограниченное количество времени и ресурсов, и мы должны расставлять приоритеты, основываясь на наших показателях, — говорит Хантер. Словно Алекс, будучи сыном президента Соединенных Штатов, не знает, как работают предвыборные кампании. — Просто в демократических штатах не так много консерваторов. А если республиканские штаты не хотят отстать от остальных, то, возможно, им пора как-то действовать.
Говоря откровенно, Алекс уже сыт по горло.
— Ты что, забыл, что работаешь в предвыборной кампании людей родом из гребаного Техаса? — спрашивает он, и его голос звучит так громко, что сотрудники выглядывают из соседних кабинок, чтобы посмотреть, в чем дело. Но Алексу плевать. — Почему бы нам не поговорить о том, что в каждом штате есть сообщества ку-клукс-клана? Думаешь, в Вермонте не взращивают расистов и гомофобов? Чувак, я ценю то, что ты делаешь, но не считай себя особенным. Ты не можешь просто сидеть здесь и притворяться, что это не твои проблемы. Никто из нас не может так поступать.
Схватив свою сумку и папку, Алекс стремительно уходит прочь.
Покинув здание, он тут же достает телефон и открывает Гугл. В этом месяце должны быть вступительные экзамены. Алекс точно знает, что они должны быть. В открывшемся окошке поисковика Алекс набирает: «вступительные на юридический вашингтон, округ колумбия приемная комиссия».
3 гения и Алекс
23 июня 2020 года, 12:34джунипер
ЖУЧОК
Меня зовут не так. Такого имени вообще не существует.
остановись
ведущего участника корейской
поп-группы bts зовут ким намджун
ЖУЧОК
Я блокирую твой номер
Принц-мудакйоге,
который учит ее медитациям и
гончарному мастерству, и теперь она
начинает жизнь с чистого листа в качестве
влиятельной бизнес-леди, продающей
свою собственную линию посуды ручной работы
Принц-мудак
Сучка, ты должна взять меня с собой
alskdjfadslfjad
НОРА ТЫ ЕГО СЛОМАЛА
дьяволица
ржунимагу
Приглашение приходит заказной авиапочтой прямо из Букингемского дворца. Позолоченные края, изящная каллиграфия: «Председатель и организационный комитет Уимблдона имеют честь пригласить Александра Клермонта-Диаса в Королевскую ложу 6 июля 2020 года».Алекс делает фото приглашения и отправляет его Генри.
...
какого хрена? неужели в вашей стране совсем нет нищебродов?
я уже бывал в королевской ложе
Ответ Генри:
Ты невыносимое проклятие на мою голову.
Затем:
Пожалуйста, приезжай.
И вот Алекс отправляется в Англию, чтобы провести свой единственный выходной день в Уимблдоне, только затем, чтобы снова оказаться рядом с Генри.
— Итак, как я и предупреждал, — говорит Генри, когда они приближаются к дверям королевской ложи, — здесь будет Филипп, а еще разные благородные люди, с которыми тебе, возможно, придется вести беседу. В том числе люди с дурацким именем Бэзил.— Я думал, что доказал тебе свою способность иметь дело с людьми королевских кровей.
Генри смотрит на него с сомнением.
— Ты очень храбр. Мне бы пригодилось сейчас это качество.
Когда они выходят наружу, над Лондоном в кои-то веки ярко светит солнце, щедро заливая светом трибуны, в основном уже заполненные зрителями. Алекс замечает Дэвида Бекхэма в безупречно пошитом костюме. Еще разок: как ему удалось убедить себя в том, что он натурал? Когда футболист отворачивается, Алекс видит, что он разговаривает с Би. Ее лицо сияет, когда она замечает Генри и Алекса.
— О, Алекс! Генри! — щебечет она, перекрывая шум разговоров в ложе.
Би выглядит просто потрясающе в своем лимонно-зеленом шелковом платье с заниженной талией и огромных круглых солнцезащитных очках от Gucci, украшенных на переносице золотистыми пчелками.
— Ты великолепна, — говорит Алекс, принимая ее поцелуй в щеку.
— Что ж, спасибо, милый, — отвечает Би. Она хватает их обоих за руки и тащит вниз по ступенькам. — Вообще-то с выбором платья мне помогала Джун. Это McQueen. Ты знал, что твоя сестра гений?
— Меня уже поставили об этом в известность.
— Мы пришли, — произносит Би, когда они добираются до первого ряда. — Эти места наши.
Генри смотрит на пышные зеленые подушки на сиденьях, увенчанные пухлыми и блестящими программками Уимблдона-2020, прямо у переднего края ложи.
— Спереди и в центре? — спрашивает он с ноткой нервозности. — Серьезно?
— Да, Генри. Если ты забыл, то ты — принц, а эта ложа называется королевской. — Она машет рукой фотографам внизу, которые уже вовсю их снимают, а затем наклоняется к ним и шепчет: — Не переживайте. Не думаю, что они смогут заметить атмосферу эротичной интрижки между вами вон с той лужайки.— Очень смешно, Би, — монотонно произносит Генри. Его уши порозовели, и, несмотря на свои опасения, он занимает свое место между Алексом и сестрой, держа локти плотно прижатыми к бокам, чтобы не касаться Алекса.
Полдня спустя к ним присоединяются Филипп и Марта. Филипп, как всегда, великолепен. Алекс задумывается, как такая богатая генетика создала Беатрис и Генри, с их озорными улыбками, выразительными скулами и в целом очень интересной внешностью, при этом напрочь позабыв об их брате. Филипп выглядит как стандартный симпатичный парень со случайного фото в интернете.
— Доброе утро, — произносит Филипп, занимая свое место рядом с Би. Его взгляд дважды скользит по Алексу, и тот ощущает немой вопрос по поводу того, зачем его вообще пригласили на этот матч. Быть может, Алексу тут не место, но ему все равно. Марта смотрит на него так же странно. Возможно, она до сих пор злится на него за тот свадебный торт.
— Добрый день, Пип, — вежливо здоровается Би. — Марта.
Мышцы на спине Генри, сидящего рядом с Алексом, напрягаются.
— Генри, — произносит Филипп. Рука принца напряженно сжимается на программке, лежащей у него на коленях. — Рад тебя видеть, приятель. Ты был немного занят, не так ли? Перерыв перед поступлением в универ и все такое?
В его тоне ясно читается намек. Где именно ты был? Чем именно ты занимался? Челюсть Генри напрягается.
— Да, — отвечает он. — У нас с Перси была куча работы. Просто безумие.
— Точно, ты же про Фонд Оконьо? — спрашивает Филипп. — Жаль, что Перси не смог приехать сегодня. Полагаю, нам придется довольствоваться компанией нашего американского друга? — На этих словах он сухо улыбается Алексу.— Ага, — отвечает тот слишком громко и расплывается в широкой ухмылке.
— Хотя думаю, что Перси выглядел бы менее уместно в этой ложе, не так ли?
— Филипп, — произносит Би.
— О, не надо так драматизировать, Би, — пренебрежительно отзывается ее брат. — Я лишь имею в виду, что он очень странный тип. А те женские тряпки, которые он носит? Для Уимблдона это был бы перебор.
Лицо Генри остается спокойным и добродушным, но одно из его колен дергается, коснувшись колена Алекса.
— Эти женские тряпки называются дашики, Филипп, и он надевал их всего раз.
— Точно, — хмыкает Филипп. — Ты знаешь, я ведь никого не осуждаю. Я просто думаю… помнишь те времена, когда мы были моложе, а ты общался с моими друзьями из универа? Или с сыном леди Агаты — тем, что увлекался охотой на перепелок? Ты мог бы задуматься о том, чтобы найти себе друзей более… подобающего положения.
Губы Генри сжимаются в тонкую линию, но он ничего не отвечает.
— Мы же все поголовно не можем быть закадычными друзьями какого-нибудь графа Монпезата, как ты, Филипп, — бормочет Би.
— В любом случае, — настаивает Филипп, не обращая на сестру внимания, — ты вряд ли найдешь себе жену, если не будешь вращаться в нужных кругах, согласен? — Тихо усмехнувшись, он возвращается к просмотру матча.
— Прошу меня извинить, — говорит Генри. Бросив свою программку на сиденье, он исчезает.
Десять минут спустя Алекс находит Генри в здании клуба возле гигантской вазы с аляповатыми фуксиями.
Его взгляд устремляется на Алекса в тот же момент, как он замечает его. Губы Генри искусаны и приобрели такой же яркий красный оттенок, как вышитый на его кармане британский флаг.— Привет, Алекс, — безмятежно произносит он.
— Привет, — в тон ему отвечает Алекс.
— Кто-нибудь уже показывал тебе здание клуба?
— Нет.
— Что ж, в таком случае… — Генри касается двумя пальцами тыльной стороны его локтя, и Алекс немедленно повинуется.
Они спускаются вниз по лестнице, проходят через скрытую от посторонних глаз боковую дверь и потайной коридор за ней, за которым располагается небольшая комната, полная стульев, скатертей и посреди всего этого — одна старая, брошенная кем-то теннисная ракетка.
Как только за ними захлопывается дверь, Генри с силой прижимает к ней Алекса.
Оказавшись с ним лицом к лицу, он не спешит его целовать, а просто стоит вплотную, затаив дыхание. Его руки опускаются на бедра Алекса, а рот изгибается в кривой ухмылке.
— Знаешь, чего я хочу? — спрашивает Генри голосом, таким низким и сексуальным, что он пылающей стрелой проносится сквозь солнечное сплетение и бьет прямо в сердцевину существа Алекса.
— И что же?
— Я хочу, — отвечает он, — сделать то, чем я категорически не должен здесь заниматься.
Алекс с вызывающей ухмылкой выпячивает подбородок.
— Тогда просто скажи, чтобы я это сделал, дорогой.
Генри, облизнув языком уголок своего рта и не без усилий расстегнув ремень Алекса, произносит:
— Трахни меня.
— Что ж, — бурчит Алекс, — да здравствует Уимблдон.
Генри хрипло смеется и наклоняется, чтобы поцеловать его своими жадно раскрытыми губами.
Он двигается быстро, зная, что времени у них мало, следуя за Алексом, когда тот стонет и тянет его за плечи, чтобы сменить позу.Он прижимает спину Генри к своей груди, а ладони принца упираются в дверь.
— Просто чтобы прояснить ситуацию, — говорит Алекс, — мы сейчас займемся с тобой сексом в этом чулане назло твоей семье. Я правильно понимаю все, что происходит?
Генри, который, по-видимому, все это время носил дорожную смазку с собой в кармане пиджака, отвечает лишь: «Правильно», — и передает ее через плечо.
— Шикарно. Я обожаю делать все назло, — говорит Алекс без тени сарказма и коленом раздвигает ноги Генри.
Все это должно быть… забавно. Горячо, глупо, нелепо, непристойно. Еще одно дикое сексуальное приключение в списке Алекса. Так все и есть, но… он не должен чувствовать себя так же, как в прошлый раз, словно он умрет, если вдруг остановится. Из груди Алекса рвется смешок, но он не дает ему выхода. Алекс знает: он помогает Генри справляться с чем-то глубоко внутри себя. Мятеж.
Ты очень храбр. Мне бы пригодилось сейчас это качество.
Кончив, он страстно целует Генри в губы, запустив пальцы глубоко в его волосы, высасывая весь воздух из его легких. Генри, задыхаясь, улыбается и прижимается к его шее, выглядя чрезвычайно довольным собой.
— Хватит с меня тенниса на сегодня, как считаешь?
После этого, прокравшись вслед за толпой, скрытые за охраной и зонтиками, они возвращаются в Кенсингтон, и Генри проводит Алекса в свои комнаты.
Его «апартаменты» представляют собой обширную сеть из двадцати двух комнат в северо-западной части дворца, которые находятся ближе всего к оранжерее. Он делит их с сестрой, но ни в одной из комнат с высокими потолками и мебелью, обшитой тяжелым жаккардом, практически нет их вещей. Присутствие Би бросается в глаза больше, чем присутствие самого Генри: кожаная куртка, перекинутая через спинку шезлонга, мистер Вобблс, вылизывающийся в углу, голландская картина маслом семнадцатого века на одном из лестничных пролетов, которая в буквальном смысле называется «Женщина в туалете». Только Би выбрала бы такую картину из всей королевской коллекции.Спальня Генри столь же роскошная и невыносимо бежевая, как и предполагал Алекс: с позолоченной кроватью в стиле барокко и окнами, выходящими в сад. Он смотрит, как Генри стягивает с себя костюм, и представляет себе, каково это — жить в таких апартаментах. Алекс задумывается. Может быть, Генри попросту не позволено выбирать, как будут выглядеть его комнаты? Или он никогда не смел просить о чем-то другом? Все эти бесчисленные ночи Генри не может уснуть, слоняясь по этим бесконечным, безликим комнатам, словно птица, запертая в музее.
Единственная комната, в которой ощущается присутствие Генри и Би, — это маленькая гостиная на втором этаже, переделанная под музыкальную студию. Здесь цвета куда насыщеннее: турецкие ковры ручной работы в темно-красных и фиалковых тонах, табачного цвета диван. Маленькие пуфы и столики с безделушками торчат отовсюду словно грибы, а вдоль стен выстраиваются электрогитары разных моделей, скрипки, всевозможные арфы и одна огромная виолончель, прислоненная к стене в углу.В центре комнаты располагается большой рояль, и Генри усаживается за него и принимается лениво перебирать клавиши, подбирая мелодию, напоминающую старую песню The Killers. Бигль по кличке Дэвид спокойно дремлет возле педалей рояля.
— Сыграй что-нибудь, чего я не знаю, — просит Алекс.
Еще в старшей школе в Техасе среди толпы спортсменов Алекс был самым начитанным. Ботан, повернутый на политике, он был единственным школьником, с которым можно было обсудить детали дела Дреда Скотта на занятиях по продвинутому курсу истории США. Алекс наслаждается музыкой Нины Симон и Отиса Реддинга так, как наслаждаются дорогим виски. Однако у Генри совершенно иной багаж знаний.
Поэтому он просто слушает и кивает, улыбаясь, пока Генри поясняет, что так звучит Брамс, а так — Вагнер, и что они оба находятся на противоположных концах романтизма.
— Слышишь здесь разницу?
Руки Генри двигаются быстро, почти без усилий, даже когда он разражается тирадой о войне романтиков в истории музыки или о том, как дочь Ференца Листа ушла от мужа к Вагнеру. Quel scandale!
Он переключается на сонату Александра Скрябина, подмигнув Алексу при упоминании имени композитора. Анданте, третья часть сонаты, является его любимой, поясняет Генри. Однажды он прочел, что эта часть была написана, чтобы вызвать в душе слушателя образ разрушенного замка, что Генри нашел весьма забавным и злободневным в ту эпоху. Он умолкает, сосредоточивается и надолго погружается в музыку. Затем, без предупреждения, он снова сменяет мелодию. Бурные аккорды кружатся в каком-то знакомом ритме — сборник песен Элтона Джона. Генри закрывает глаза, играя по памяти. Это ведь Your Song. Ох.И вовсе не выскакивает сердце Алекса из груди. И вовсе не приходится ему хвататься за край дивана, чтобы устоять на ногах. Потому что именно так он и поступил бы — оказавшись здесь, в этом дворце и влюбляясь в Генри с каждой минутой все больше и больше, а не просто преодолев океан ради мимолетной интрижки, о которой они оба вскоре забудут. Но он же здесь не для этого. Вовсе нет.
Они лениво целуются несколько часов на диване. Алекс хочет сделать это на рояле, но «это же бесценный антиквариат!» или что-то в этом духе, поэтому, шатаясь, они поднимаются в комнату Генри и устраиваются на роскошной кровати. На этот раз Генри позволяет Алексу сделать все медленно и осторожно, простонав имя Бога столько раз, что, кажется, вся комната пропитывается святым духом.
Доведя Генри до самой грани, он оставляет его там, на шикарном постельном белье, переполненного ощущениями и эйфорией. Алекс проводит еще почти час, пытаясь унять дрожь в теле, благоговея перед его исключительными выражениями удивления и блаженной агонии на лице, легонько касаясь его ключиц, лодыжек, подколенных ямочек, косточек на тыльной стороне ладони и ямки на нижней губе Генри. Он трогает его тело вновь и вновь, пока опять не доводит Генри до экстаза одними лишь кончиками пальцев, своим дыханием меж его бедер и надеждой на то, что губы Алекса прикоснутся к нему там же, где только что побывали его пальцы.
Генри произносит те самые два слова из чулана на Уимблдоне, только на сей раз они звучат иначе: «Прошу тебя. Мне нужно, чтобы ты это сделал». Алекс все еще не может поверить, что Генри способен такое сказать, а он единственный, кто может это услышать.Поэтому он исполняет его просьбы.
Спустившись с небес на землю, Генри безмолвно валится на живот, выжатый и размякший, а Алекс лишь смеется про себя, приглаживая потные волосы и прислушиваясь к тихому храпу, который раздается почти сразу же.
Тем не менее ему требуется несколько часов, чтобы уснуть.
Генри пускает на него слюну. Дэвид забирается в постель и сворачивается калачиком у их ног. Всего через несколько часов Алекс должен будет вернуться в самолет, чтобы подготовиться к Национальному съезду демократов, но он не может уснуть. Это просто смена часовых поясов. Это просто смена часовых поясов, убеждает он себя.
Он вспоминает, словно в тумане, как однажды сказал Генри, чтобы тот не слишком загонялся.
— Став вашим президентом, — произносит Джеффри Ричардс с одного из плоских экранов в предвыборном штабе, — я сделаю одним из моих многочисленных приоритетов поощрение молодых людей к участию в работе правительства. Если мы хотим сохранить контроль над сенатом и вернуть себе Белый дом, нам нужно, чтобы следующее поколение встало и присоединилось к нашей борьбе.
Республиканцы из Университета Вандербильта приветствуют его речь аплодисментами в прямом эфире, и Алекс притворяется, что его рвет на текущие политические наработки.
— Почему бы тебе не подняться сюда, Бриттани? — Симпатичная белокурая студентка присоединяется к Ричардсу на трибуне, и тот обнимает ее за плечи. — Бриттани была главным организатором, с которым мы работали на этом мероприятии, она проделала потрясающую работу, чтобы обеспечить нам такую изумительную явку!Больше аплодисментов. Один из коллег Алекса, менеджер среднего звена, швыряет в экран бумажным шариком.
— Такие молодые люди, как Бриттани, дают нам надежду на будущее нашей партии. Именно поэтому я рад объявить, что, став вашим президентом, я запущу программу, направленную на участие молодежи в работе конгресса. Другие политики не хотят, чтобы остальные, в особенности такие толковые молодые люди, как вы, приближались к нашим офисам и видели всю нашу внутреннюю кухню…
Хотел бы я увидеть поединок в клетке между твоей бабулей и этим сраным упырем, который выступает против моей матери, — пишет Алекс Генри, вернувшись в свою кабинку.
Идут последние дни перед съездом, и уже неделю ему не удается добраться до кофейного аппарата прежде, чем тот не оказывался пустым. Почтовые ящики переполнены с тех пор, как два дня назад они огласили свою официальную линию, так что Хантер рассылает письма с такой скоростью, словно от этого зависит его жизнь. С момента той выходки в прошлом месяце он не сказал Алексу ни слова, но начал носить наушники, наконец избавив того от мучений.
Алекс набирает еще одно сообщение — на этот раз для Луны:
...
не мог бы ты пойти на интервью с Андерсоном Купером (или что-нибудь в этом роде) и пояснить там ту часть касательно налоговой политики, чтобы люди перестали об этом спрашивать? у меня нет на это времени, чувак.
Он переписывается с Луной всю неделю, с тех самых пор, как из предвыборной кампании Ричардса просочилась информация, что они выбрали независимого сенатора для его будущего кабинета. Старый ублюдок Стэнли Коннор категорически отвергает до последнего все просьбы о поддержке. В конце концов Луна по секрету сказал Алексу, что им еще повезло, что Коннор не пытается выдвигаться на предварительные выборы. Официально об этом не объявляли, но все и так знают, что именно Коннор присоединился к команде Ричардса. Но если Луна и знал о предстоящем официальном заявлении, делиться этой информацией он не стал.Проходит неделя. Результаты голосований не радуют, Пол Райан лицемерно высказывается в адрес Второй поправки, а атмосфера накалилась от предположений: «избрали бы вообще Эллен Клермонт, не будь она, по общему мнению, такой красоткой?» Алекс уверен, что, если бы не утренние медитации матери, она уже придушила бы своего помощника.
Что касается самого Алекса, то он скучает по Генри в своей постели, по его телу, по Генри и тому месту, которое находится сейчас в нескольких тысячах миль от него. Та ночь после Уимблдона всего неделю назад теперь кажется давним сном, и это мучает его еще сильнее, потому что Генри вместе с Пезом приехал в Нью-Йорк на пару дней, чтобы разобраться с бумагами для молодежного ЛГБТ-приюта в Бруклине. У Алекса не хватает времени даже на то, чтобы найти причину попасть туда, и, независимо от того, насколько миру нравилась их публичная дружба, у обоих постепенно заканчиваются предлоги для встреч.
На этот раз все совсем иначе, чем в их первый напряженный приезд в 2016 году. Его отец находится здесь, чтобы отдать свой голос в качестве делегата от Калифорнии. Его речь настолько удачная, что в конце ее все плачут. Перед вступительной речью Алекс и Джун представляют свою мать. Руки Джун дрожат, но ее брат решителен как никогда. Толпа ревет, а сердце Алекса бешено бьется в ответ.В этом году из-за попыток управлять страной и руководить кампанией одновременно все вымотаны и измучены. Даже один вечер на съезде — настоящее испытание. Вечером второго дня они погружаются на борт самолета ВВС США. Изначально это должен был быть вертолет, однако мест на всех не хватило бы.
— Вы уже провели анализ эффективности затрат по этому вопросу? — спрашивает Захра, прижимая к уху мобильник, когда они уже взлетают. — Вы ведь знаете, что я права, и если вы не согласны, то ваше имущество может быть списано в любое время. Да. Да, я знаю. О’кей. Так я и думала. — Следует долгая пауза, затем она шепчет себе под нос: — Я тоже люблю тебя.— Эм, — мычит Алекс, когда она вешает трубку. — Есть что-то, чем бы ты хотела поделиться с классом?
Захра даже не поднимает глаз от телефона.
— Да, это был мой парень, и нет, о нем можете меня даже не спрашивать.
В приливе внезапного интереса Джун захлопывает свой ежедневник.
— Как у тебя вообще может быть парень, о котором мы ничего не знаем?
— Я вижу тебя чаще, чем свои чистые трусы, — отзывается Алекс.
— Ты слишком редко меняешь свое белье, дорогой, — вмешивается его мать с другого конца салона.
— Я часто хожу вообще без него, — пренебрежительно отвечает Алекс. — Твой парень — что-то вроде воображаемого друга? А он… — Алекс очень выразительно изображает в воздухе кавычки, — наверное, живет очень далеко?
— Тебе, кажется, не терпится в один прекрасный день вылететь из аварийного люка, а? — спрашивает Захра. — Да, он живет далеко. Но все совсем не так. И больше никаких вопросов.
Кэш тоже вмешивается, настаивая на том, что он, как признанный любовный гуру среди персонала, заслуживает того, чтобы знать. Начинаются споры о том, какой информацией допустимо делиться с коллегами, а какой — нет, что довольно забавно, учитывая, сколько Кэш знает о личной жизни Алекса. Они кружат над Нью-Йорком, когда Джун внезапно умолкает, переведя взгляд на застывшую в молчании Захру.
— Захра?
Алекс оборачивается и видит, что она сидит совершенно неподвижно. Учитывая то, что Захра постоянно находится в движении, все вокруг тоже замирают. Она пялится на свой телефон, открыв рот.
— Захра, — эхом отзывается его мать с убийственно серьезным выражением лица. — Что такое?Наконец Захра поднимает взгляд, крепко сжимая в руках телефон.
— The Post только что огласил имя независимого сенатора, который присоединится к кабинету Ричардса, — говорит она. — И это не Стэнли Коннор. Это Рафаэль Луна.
— Нет, — произносит Джун. Ее туфли болтаются в руке, а глаза блестят в теплом свете отеля возле лифта, где они договорились встретиться. Волосы сердитыми колючками выбиваются из косы. — Тебе чертовски повезло, что я вообще согласилась с тобой разговаривать, так что либо это, либо ничего.
Репортер The Post моргает; его пальцы, сжимающие диктофон, дрожат. Он выследил Джун по ее личному телефону в ту самую минуту, как они приземлились в Нью-Йорке, чтобы получить от нее пару цитат о съезде, а теперь требует информацию о Луне. Джун обычно редко выходит из себя, но день был такой долгий, что она едва сдерживается, чтобы не воткнуть один из своих каблуков этому парню в глаз.
— Что насчет вас? — спрашивает он у Алекса.
— Если она отказывается говорить об этом, то отказываюсь и я, — говорит Алекс. — А моя сестра гораздо сговорчивее.
Джун щелкает пальцами перед хипстерскими очками парня, ее глаза сверкают.
— Не лезь к нему, — просит Джун. — Вот моя цитата. Моя мать, президент Соединенных Штатов, все еще твердо намерена выиграть эту гонку. Мы здесь, чтобы поддержать ее и побудить людей оставаться едиными под ее началом.
— Но что касается сенатора Луны…
— Спасибо. Голосуйте за Клермонт, — жестко отрезает Джун, прикрывая ладонью рот Алекса. Она оттаскивает его в ожидавший их лифт и тычет локтем, когда Алекс облизывает ее ладонь.— Чертов предатель, — фыркает Алекс, когда они добрались до своего этажа. — Гребаный двуличный ублюдок! Я… твою мать, это я помогал ему избираться. Я агитировал за него сутками напролет. Я был на свадьбе его сестры. Я наизусть помнил его чертовы заказы в Five Guys!
— Я в курсе, Алекс, — отвечает Джун, засовывая карточку-ключ в щель.
— Откуда вообще у этого смазливого говнюка твой номер телефона?
Джун швыряет туфли на кровать. Они отскакивают от нее в разные стороны и падают на пол.
— А ты как думаешь?! Потому что я спала с ним в прошлом году. Ты здесь не единственный, кто принимает идиотские сексуальные решения, когда тебе хреново. — Она падает на кровать и принимается снимать серьги. — Я просто не понимаю, в чем тут смысл. К примеру, чего добивается Луна? Он что, какой-то долбаный тайный агент, посланный из будущего, чтобы вызвать у меня язву?
Уже поздно. Они добираются до Нью-Йорка после девяти вечера и на несколько часов застревают на совещании по урегулированию кризисов. Алекс все еще на взводе, но, когда Джун поднимает на него взгляд, он видит, что блеск в ее глазах уже начинает походить на слезы разочарования. Он немного смягчается.
— По моим догадкам, Луна считает, что мы проиграем, — тихо говорит он ей, — и думает, что сможет сильнее привлечь Ричардса к левым, если будет в его команде. Это все равно что тушить огонь внутри горящего дома.
Джун устало смотрит на него, изучая его лицо. Может, она и старше, но политика — это сфера Алекса, а не ее. Он знает, что выбрал бы эту жизнь для себя, будь у него такая возможность. Но еще он знает, что его сестра не сделала бы этого никогда.— Думаю… мне нужно поспать. Скажем, годик-другой. Минимум. Разбуди меня после того, как закончатся выборы.
— Ладно, Жучок, — произносит Алекс. Он наклоняется и целует ее в макушку. — Это я могу.
— Спасибо, братишка.
— Не называй меня так.
— Ты мой крошечный, маленький, вот такусенький младший братишка.
— Иди на хер.
— А ты иди спать.
Кэш, переодетый в штатское, ждет его в коридоре.
— Держитесь там? — спрашивает он Алекса.
— Ну… я же типа должен.
Кэш хлопает его по плечу своей гигантской ручищей.
— Внизу есть бар.
Алекс задумывается.
— Ага, ладно.
В такой поздний час в «Бикмане», к счастью, тихо, а сам бар с его стенами в теплых, насыщенных оттенках золотого и темно-зеленого, обитыми кожей барными стульями, едва освещен. Алекс заказывает себе чистый виски.
Он смотрит на свой телефон, вместе с виски глотая разочарование. Три часа назад он отправил Луне лаконичное «Какого хрена?». А час назад он получил: «Я и не жду, что ты поймешь».
Алекс хочет позвонить Генри. Он понимает, что в этом есть смысл, ведь они всегда были постоянными ориентирами в мирах друг друга, притягиваясь, словно крошечные магнитные полюса. Такие законы физики сейчас весьма обнадеживают.
Господи, виски делает его таким сентиментальным. Он заказывает еще один. Алекс раздумывает, не написать ли Генри, несмотря на то что, вероятно, тот уже где-то за Атлантикой, когда над его ухом раздается мягкий и теплый голос. Алекс уверен, что ему кажется.
— Я буду джин с тоником. Спасибо, — слышит Алекс, и перед ним появляется Генри собственной персоной. Он подсаживается к нему у барной стойки, слегка взъерошенный, в джинсах и своей мягкой серой рубашке на пуговицах. На одну безумную секунду Алекс даже спрашивает себя, не вызвал ли его утомленный от стресса мозг этот сексуальный мираж, когда Генри, понизив голос, произносит: — Ты выглядел очень жалким, напиваясь тут в одиночку.Что ж, это точно реальный Генри.
— Ты… что ты здесь делаешь?
— Знаешь, как номинальному главе одной из самых могущественных стран в мире, мне удается держать руку на пульсе международной политики.
Алекс приподнимает бровь.
Генри смущенно склоняет голову.
— Я отправил Пеза домой одного, потому что очень переживал.
— Вот оно что, — подмигнув, отзывается Алекс. Он тянется за напитком, чтобы скрыть свою легкую, но грустную улыбку, и лед из стакана стучит по зубам. — Не произноси при мне имени этого ублюдка.
— Ваше здоровье, — произносит Генри, когда бармен возвращается с его напитком.
Генри делает первый глоток и слизывает лаймовый сок с большого пальца. Черт возьми, он хорош. На его щеках и губах проступает румянец бруклинского летнего тепла, к которому так не привыкла его английская натура. Генри выглядит, как что-то мягкое и пушистое — что-то, во что Алексу так хочется погрузиться, — и он понимает, что тревога в его груди, наконец, ослабевает.
Так редко кто-то, кроме Джун, справляется о его делах. Такой образ он создал себе сам — баррикада из обаяния, импульсивных монологов и твердолобой независимости. Генри смотрит на него так, словно Алексу не удалось его одурачить.
— Поторопись с выпивкой, Уэльс, — говорит Алекс. — Там, наверху, меня ждет большая двуспальная кровать. — Он двигается на своем стуле, задевая коленом колени Генри и раздвигая их в стороны под барной стойкой.
Генри искоса смотрит на него.
— Раскомандовался.
Они сидят в баре до тех пор, пока Генри не допивает свой напиток. Алекс слушает умиротворяющее бормотание Генри, рассуждающего о разных марках джина, благодарный за то, что в кои-то веки Генри рад вести разговор в одиночку. Он прикрывает глаза, пытаясь забыть все катастрофы сегодняшнего дня. Он вспоминает слова Генри, сказанные им в саду несколько месяцев назад: «Ты никогда не задумывался, каково это — быть никому не известным в мире человеком?»Алекс представляет, что он — обычный неизвестный человек, вычеркнутый из истории. Ему двадцать два года, он изрядно пьян и тащит другого парня в свой гостиничный номер за петлю ремня. Прикусив губу, он шарит за спиной, чтобы включить свет, и думает: «Мне нравится этот парень».
Они отрываются друг от друга, и, открыв глаза, Алекс видит, что Генри наблюдает за ним.
— Уверен, что не хочешь об этом поговорить?
Алекс стонет. Дело в том, что он хочет об этом поговорить, и Генри это знает.
— Просто… — Алекс вздрагивает и делает шаг назад, упирая руки в бока. — Я хотел стать таким же, как он, лет через двадцать, понимаешь? Мне было пятнадцать, когда я встретил его в первый раз, и я… преклонялся перед ним. Он был всем, чем я хотел стать. И он заботился о людях и о своей работе, потому что это было правильно и потому что мы делали жизнь людей лучше.В тусклом свете единственной лампы Алекс разворачивается и присаживается на край кровати.
— Я никогда не был так уверен, что хочу заниматься политикой, как тогда, когда приехал в Денвер. Я увидел этого молодого, эксцентричного парня, похожего на меня, который засыпал за своим рабочим столом, потому что хотел, чтобы дети в школах его штата имели право на бесплатные обеды. И я подумал: «Я мог быть таким же». Честно, не знаю, достаточно ли я хорош или умен, чтобы когда-нибудь стать таким же, как мои родители. Но я могу стать похожим на него. — Алекс опускает голову. Последние слова он никому и никогда раньше не говорил. — А теперь я сижу здесь и думаю об этом продажном сукином сыне. Поэтому, может быть, все это чушь собачья, и, возможно, в действительности я просто наивный ребенок, который верит в чудеса, которые не случаются в реальной жизни.
Генри подходит и встает перед Алексом. Его бедро касается колена Алекса, а рука опустилась ему на плечо.
— Чужой выбор не меняет того, кто ты есть на самом деле.
— А мне кажется, меняет, — отвечает ему Алекс. — Я хотел верить в то, что есть те, кто полон доброты и делает эту работу, потому что хочет нести добро людям. Те, кто чаще всего поступает правильно и руководствуется верными причинами. Я хотел быть человеком, который верит в это.
Руки Генри двигаются, касаясь плеч Алекса, ямки на шее и подбородке, и, когда Алекс наконец поднимает глаза, взгляд Генри мягкий и спокойный.
— Ты им и остаешься. Потому что тебе все еще есть дело до других. — Он наклоняется и целует Алекса в волосы. — И ты хороший человек. Вокруг постоянно происходит много ужасных вещей, но доброта в тебе никуда не исчезает.Алекс делает глубокий вдох. Именно так выслушивает Генри беспорядочный поток сознания, льющийся изо рта Алекса, отвечая ему самой ясной и чистейшей правдой, к которой Алекс все это время пытался прийти. Он хочет, чтобы это было правдой.
Алекс позволяет Генри толкнуть его на кровать, раздевает и целует до тех пор, пока его разум не становится блаженно пустым. Войдя в него, он ощущает, как тугие узлы на его плечах начинают ослабевать — совсем как Генри описывал разворачивающиеся паруса.
Снова и снова Генри целует его в губы, тихо повторяя, какой он хороший человек.
Стук в дверь раздается слишком рано, чтобы Алекс успел среагировать. По резкому звуку он мгновенно узнает Захру даже прежде, чем та заговаривает. Задаваясь вопросом, какого черта она просто не позвонила, Алекс тянется за своим телефоном и обнаруживает, что тот вырубился. Вот дерьмо. Понятно, почему будильник не сработал.
— Алекс Клермонт-Диас, уже почти семь утра! — кричит Захра через дверь. — Через пятнадцать минут у тебя стратегическое совещание, а у меня есть ключ. Мне плевать, насколько ты там голый, но если в ближайшие тридцать секунд ты не откроешь эту дверь, то я захожу.
Потерев глаза, он обнаруживает, что лежит совсем голышом. После беглого осмотра тела, прижимающегося к нему сзади, он обнаруживает Генри, такого же абсолютно голого.
— О, твою мать, — ругается Алекс, садясь так быстро, что запутывается в простыне и боком скатывается с кровати.
— Блин, — стонет Генри.
— Твою мать, вот дерьмо, — вновь принимается бормотать Алекс, чей словарный запас, похоже, теперь состоит исключительно из ругательств. Освободившись от простыни, он хватается за брюки. — Чертов педик.— Что такое? — безучастно спрашивает Генри, переворачиваясь на спину.
— Я слышу тебя, Алекс, клянусь Богом…
Из-за двери доносится еще один звук, будто Захра пинает ее ногой, и Генри тут же вылетает из кровати. Картина маслом: на лице абсолютно ничего, кроме застывшего выражения дикой паники. Он украдкой смотрит на занавески, словно раздумывая, не спрятаться ли за ними.
— Господи Иисусе, — продолжает причитать Алекс, неуклюже натягивая штаны. Схватив наугад с пола рубашку и боксеры, он тычет ими в грудь Генри и показывает на шкаф. — Залезай.
— Ну конечно, — отзывается тот.
— Да-да, мы можем посмеяться над иронией ситуации позже. Иди, — говорит Алекс, и Генри повинуется. Когда дверь распахивается, из-за нее появляется Захра с термосом в руках и выражением лица, которое отчетливо говорит о том, что она получала свою степень магистра не для того, чтобы нянчиться с каким-то здоровым лбом, который по нелепой случайности является родственником президента.
— Эм, доброе утро, — произносит он.
Глаза Захры быстро обшаривают комнату: простыни на полу, две подушки, на которых кто-то спал, два телефона на прикроватной тумбочке.
— Кто она? — требует она ответа, маршируя в ванную, и резко распахивает дверь, будто собиралась застать там какую-нибудь подающую надежды голливудскую звезду. — Ты позволил ей пронести сюда телефон?
— Господи, никого здесь нет, — вздыхает Алекс, но голос срывается на полуслове. Захра выгибает бровь. — Что? Я слегка напился вчера вечером, вот и все. Просто расслабился.
— Да уж, настолько расслабился, что сегодня у тебя будет похмелье, — говорит Захра, поворачиваясь к нему.— Я в порядке, — отвечает Алекс. — Все нормально.
Словно по сигналу, изнутри шкафа раздается серия ударов, и Генри, наполовину влезший в боксеры Алекса, буквально вываливается оттуда.
«Неплохой такой каламбур», — наполовину пребывая в истерике, думает Алекс.
— Э-э, — мычит Генри с пола и натягивает боксеры до конца. Затем моргает. — Привет.
Тишина.
— Я… — начинает Захра. — Могу я попросить тебя объяснить, какого хрена здесь происходит? В буквальном смысле, как он вообще здесь оказался, физически или географически, и почему… нет, не хочу. Не отвечай на этот вопрос. Ничего мне не говори. — Она отвинчивает крышку термоса и делает глоток кофе. — О боже, неужели это моя вина? Я никогда не думала об этом… когда я все это устроила… о господи.
Генри поднимается с пола и надевает рубашку. Его уши приобрели ярко-красный оттенок.
— Думаю… возможно, если это поможет, то… Это было… Эм. Довольно неизбежно. По крайней мере, для меня. Так что вам не стоит себя винить.
Алекс смотрит на Генри, пытаясь придумать, что бы еще добавить, когда Захра тычет наманикюренным ногтем ему в плечо.
— Что ж, я надеюсь, вам было весело, потому что если кто-нибудь когда-нибудь об этом узнает, мы все в жопе, — произносит она и указывает на Генри. — В том числе и ты. Правильно я понимаю, что мне не обязательно заставлять тебя подписывать соглашение о конфиденциальности?
— Я его уже подписывал, — встревает Алекс, в то время как уши Генри превращаются из красных во встревоженно фиолетовые. Шесть часов назад он дремал на груди Генри, а теперь стоит здесь, полуголый, и рассуждает о бумагах. Как же он ненавидит всю эту чертову писанину. — Думаю, этого хватит.— О, замечательно, — отвечает Захра. — Я так рада, что вы все продумали. Великолепно. И как давно это длится?
— С тех пор, как… эм… С Нового года, — говорит Алекс.
— С Нового года? — повторяет Захра, широко раскрыв глаза. — То есть уже семь месяцев? Вот почему ты… О боже, я думала, что ты налаживаешь международные контакты и все такое…
— Ну, технически…
— Если ты закончишь это предложение, этой же ночью я окажусь в тюрьме.
Алекс вздрагивает.
— Прошу, не говори матери.
— Серьезно? — шипит она. — Ты, значит, суешь свой член в лидера другой страны — мужчину! — на самом крупном политическом мероприятии перед выборами, в отеле, полном репортеров, в городе, полном камер, в гонке, которая может нахрен загнуться от такого дерьма, как это, словно мой самый страшный кошмар. И ты просишь меня не докладывать об этом президенту?
— Хм. Да? Я еще эм… не признался ей. Пока.
Захра моргает, сжав губы, и издает такой звук, словно ее душат.
— Послушай, — говорит она. — У нас нет времени все это улаживать, а у твоей матери и без того полно проблем, чтобы разбираться с сыном, у которого подростковый сексуальный североатлантический кризис, так что… я не скажу ей. Но как только съезд закончится, ты обязан это сделать.
— Хорошо, — отвечает Алекс, выдохнув.
— А если я скажу тебе, чтобы ты больше его не видел, в этом есть смысл?
Алекс бросает взгляд на Генри, который сидит в углу кровати помятый, испуганный и бледный.— Нет.
— Черт бы тебя побрал, — произносит она, потирая лоб тыльной стороной ладони. — Каждый раз, когда я вижу тебя, это стоит мне года жизни. Я иду вниз, а тебе лучше одеться и быть там через пять минут, чтобы мы хотя бы попытались спасти эту чертову кампанию. А ты, — она поворачивается к Генри, — немедленно возвращайся в свою гребаную Англию, и если кто-нибудь увидит, как ты уезжаешь отсюда, я лично прикончу тебя. Спроси, пугает ли меня корона.
— Я вас услышал, — отвечает Генри слабым голосом.
Захра меряет его прощальным взглядом, затем разворачивается и выходит из комнаты, хлопнув за собой дверью.