Глава седьмая
Генри удается вырваться из Германии, и он встречается с Алексом возле толпы поедающих блинчики туристов на площади Тертр. На нем ярко-синяя куртка, а на лице сияет загадочная улыбка. После пары бутылок вина на двоих, спотыкаясь, они ковыляют к отелю, где Генри опускается на колени на мраморный белый пол и смотрит на Алекса своими огромными синими бездонными глазами, и Алекс, при всем своем желании, не может подобрать слов, чтобы описать то, что испытывает.
То ли он так пьян, то ли губы Генри так нежны, то ли во всем виновата чертова Франция, но Алекс забывает отослать Генри обратно в его отель. Он забывает, что они не проводят ночи вместе. Именно это они и делают.
Проснувшись, он обнаруживает Генри свернувшегося калачиком у него под боком. На спине проступает позвоночник в виде маленьких острых бугорков, которые оказываются очень мягкими, когда Алекс до них дотрагивается, очень осторожно, чтобы не разбудить Генри, который впервые за долгое время наконец-то уснул. Рано утром в номер приносят хрустящие багеты, липкие корзиночки с огромными абрикосами и выпуск Le Monde, который Алекс заставляет Генри переводить вслух.
Он смутно вспоминает о том, что обещал себе не делать все эти вещи. Должно быть, виной всему похмелье.
Когда Генри уходит, Алекс обнаруживает записку у кровати. Fromagerie Nicole Barthelemy. Оставить для своей тайной интрижки адрес сырного магазинчика? Алекс должен признать: у Генри свой оригинальный подход.
Чуть позже Захра присылает ему снимок статьи BuzzFeed о его «крепкой мужской дружбе» с Генри. Статья пестрит фотографиями: государственный ужин, пара снимков их двоих, улыбающихся возле конюшни в Гринвиче, и фото из «Твиттера» какой-то француженки, на котором Алекс сидит, откинувшись на спинку стула возле крошечного столика, пока Генри допивает бутылку красного вина напротив.
Под статьей Захра неохотно подписывает: «Отличная работа, мелкий засранец».
Видимо, именно так все и будет. Пока мир будет думать, что они с Генри лучшие друзья, они будут играть свои роли.
Объективно Алекс понимает, что должен притормозить. Это всего лишь секс. Тогда отчего Идеальный и Бесстрастный Прекрасный Принц всегда радуется их встречам? Отчего пишет ему по ночам: «Ты злобный, безумный и конченый демон, и я зацелую тебя до такой степени, что ты забудешь, как говорить»? Алекс практически одержим.Он решает не забивать себе голову. Едва ли им удастся пересекаться чаще, чем пару раз в год. Для того чтобы встречаться по желанию, им пришлось бы приложить огромные усилия — пересмотреть свое расписание, умаслить слишком большое количество людей, чтобы суметь встречаться так часто, как этого требуют их тела. По крайней мере, они всегда могут прикрыться международным сотрудничеством.
Как оказывается, между их днями рождения меньше трех недель, и это значит, что в марте Генри исполняется двадцать четыре, а Алексу — двадцать два. («Я знала, что он чертовы Рыбы» — сказала на это Джун.) На конец марта у Алекса запланирована поездка для регистрации избирателей, и когда он сообщает об этом Генри, то спустя всего пятнадцать минут получает ответ:
Перенес бесполезный визит в Нью-Йорк на эти выходные. Буду в городе, готов к праздничной порке и прочим прелестям.
Фотографы материализуются сразу, как только Алекс и Генри встречаются у входа в музей «Метрополитен», поэтому они лишь пожимают друг другу руки, и Алекс, растянув рот в огромной фальшивой улыбке, произносит:
— Я хочу остаться с тобой наедине. Прямо сейчас.
В Штатах им приходится вести себя аккуратно, поэтому в номер отеля они направляются поодиночке — Генри через задний вход в сопровождении двух охранников, а за ним Алекс в компании Кэша, который знает, но просто улыбается и не говорит ни слова.
Затем у них много шампанского, поцелуев и крема с праздничного кекса, непонятно как раздобытого Генри и размазанного вокруг рта Алекса, по груди Генри, по шее Алекса и у Генри между ног. Прижав запястья Алекса к кровати, Генри слизывает с него крем, пока другой вдребезги пьян, впав в состояние эйфории. Алекс чувствует каждый миг, наслаждается каждым моментом своего двадцатидвухлетия — и ни днем старше. Секс с принцем другой страны определенно этому способствует.Это последний раз за несколько недель, когда они вместе, и, окончательно замучив и, возможно, даже прибегнув к мольбам, Алекс наконец убеждает Генри установить «Снэпчат». По большей части он присылает простые фото в одежде, которые тем не менее заставляют Алекса обливаться потом, сидя на занятиях: селфи в зеркале, запачканные грязью белые штаны для поло, фото в строгом костюме. Как-то в субботу, когда Алекс занят просмотром ТВ-передач с телефона, Генри присылает ему фото, где он, полуобнаженный, стоит на лодке в лучах яркого солнца. Это настолько выбивает Алекса из колеи, что он хватается руками за голову и остается в такой позе не меньше минуты.
(Но все равно. Это же нормально. В этом нет ничего такого.)
Между обменом фотографиями они обсуждают работу Алекса в кампании матери, некоммерческие проекты Генри и их появления на публике. Они болтают о том, как Пез заявляет о своей страстной влюбленности в Джун половину того времени, что проводит с Генри, распевая ей рапсодии или умоляя узнать у Алекса, любит ли Джун цветы (да), экзотических птиц (только смотреть, но не держать в доме) или украшения в форме ее собственного лица (нет).
Бывают дни, когда Генри отвечает на сообщения быстро, с юмором — тогда его желание услышать мысли и соображения Алекса по любому поводу очевидно. Но порой Генри одолевает дурное настроение, которое проявляется в бесстрастном и едком остроумии. Он может уйти в себя на несколько часов или дней, и Алекс воспринимает такие моменты, как приступы тоски, депрессии или периоды, когда для Генри все «чересчур». Генри ненавидит эти дни. Несмотря на то, что Алекс хочет ему помочь, он принимает такие моменты. Он просто привык к мрачному настроению принца, тому, как он оживает после этих периодов, и миллиону оттенков его настроения в промежутках между ними.Кроме того, Алекс осознает, что мирный нрав Генри может легко пошатнуться при правильном воздействии. Ему нравится раззадоривать Генри, заводя разговоры на определенные темы, например:
— Слушай, — говорит Генри как-то раз в четверг вечером. В трубке слышен его взбудораженный голос. — Мне плевать на то, что говорила Роулинг, но Римус Джон Люпин — гей. Это ясно как день, и я не хочу слышать никаких возражений по этому поводу.
— О’кей, — отвечает Алекс. — К твоему сведению, я с тобой согласен, но рассказывай дальше.
Генри разражается долгой тирадой, а Алекс просто слушает его, испытывая удивление и отчасти благоговение, пока Генри подводит его к главной мысли:
— Как принц этой чертовой страны я считаю, что, когда дело касается позитивных культурных ориентиров Британии, было бы здорово, если бы мы не вешали всех собак на отдельные группы людей. Народ старается молчать о таких знаменитостях, как Фредди Меркьюри, Элтон Джон или Боуи, который, смею добавить, вовсю трахался с Джаггером в семидесятых на Окли-стрит. Однако все это считается вымыслом.
Еще одна вещь, которую часто делает Генри, — выдает длиннющие анализы того, что читает, смотрит или слышит, которые ярко демонстрируют Алексу образованность принца в области английской литературы и личную заинтересованность в истории гомосексуализма в его родной стране.
Алекс всегда знал о роли геев в американской истории — в конце концов, это часть политики его родителей, — задолго до того, как он осознал свою непосредственную к ней причастность.
Он начинает понимать, что трепетало в его груди, когда он в первый раз читал о Стоунволлских бунтах, или почему так переживал за решения Верховного суда в 2015 году. Все свободное время Алекс жадно наверстывает упущенное: Уолт Уитмен, законодательные акты Иллинойса 1961 года, бунты Белой ночи, «Париж горит». Над своим рабочим столом он повесил фото: мужчина на митинге 80-х годов в куртке, надпись на спине которой гласит: «ЕСЛИ Я УМРУ ОТ СПИДА, НЕ ХОРОНИТЕ МЕНЯ. БРОСЬТЕ МОЕ ТЕЛО НА СТУПЕНЯХ УКПЛ».
Легенда Феникса
Одевайся стильно, вступи в интриги и найди любовь!
Живя в императорском гареме, как можно продвинуться до королевы?
Рейтинг и отзывы
О приложении
Скачать
Глаза Джун задерживаются на этой фотографии. Девушка заскочила в офис, чтобы пообедать с Алексом, и она меряет его все тем же странным взглядом, что и утром, после того как Генри спрятался в своей комнате. Притворяясь равнодушной, она продолжает есть суши и болтать о своем последнем проекте. Все свои журналы она собирает в один большой том. Алекс задумывается, попадут ли туда подробности о нем. Возможно, если он поделится этим с ней. Он должен обо всем рассказать.
Странно, что вся эта ерунда с Генри заставляет его лучше понять огромную часть самого себя. Погружаясь в мысли о руках Генри и ровных костяшках его элегантных пальцев, он задумывается, как же не понял всего раньше. Увидев Генри на торжественном вечере в Берлине, ощутив это притяжение, последовав ему на заднем сиденье лимузина до самого отеля, где привязал его руки к спинке кровати собственным галстуком, он определенно узнал себя лучше.Когда два дня спустя Алекс появляется на еженедельном брифинге, Захра хватает его за подбородок и, вывернув голову, пялится на его шею.
— Это что, засос?!
Алекс застывает на месте.
— Эм… нет.
— Я что, по-твоему, идиотка, Алекс? — спрашивает Захра. — Кто оставляет на тебе засосы и почему ты не заставил ее до сих пор подписать соглашение о конфиденциальности?
— О боже, — произносит Алекс, потому что последним человеком, от которого Захра может ожидать утечки омерзительных подробностей в прессу, является Генри. Ну серьезно. — Если бы в соглашении была необходимость, ты бы узнала об этом. Расслабься.
Захра совет по достоинству не оценивает.
— Взгляни на меня, — говорит она. — Я знаю тебя с тех пор, как ты еще на горшок ходить не научился. Ты действительно думаешь, что я не знаю, когда ты лжешь? — Она тычет острым, отполированным ноготком в грудь Алекса. — Откуда бы ни взялся этот засос, лучше бы это был кто-то из одобренного нами списка девочек, с которыми тебе позволено появляться во время избирательной кампании. Если ты облажался, я вышлю его тебе сразу же, как только ты уберешься с моих глаз долой.
— Господи, ладно!
— И не забывай, — продолжает она, — я скорее умру, чем позволю какой-то глупой шлюшке стать причиной, по которой твоя мать, первая женщина-президент, будет в том числе первым президентом, кто проиграет повторные выборы со времен сраного Буша-младшего. Ты меня понял? Я запру тебя в твоей комнате на весь следующий год, если это будет необходимо, и ты узнаешь результаты своих экзаменов только по дыму из трубы университета, как чертов папа римский. Я прибью твой член степлером к твоей ноге, лишь бы ты держал его в штанах!
Затем, с невозмутимым выражением лица, она вновь возвращается к своим заметкам так, словно не угрожала только что его жизни. За спиной Захры Алекс видит Джун, которая, судя по всему, тоже не верит в его ложь.
— У тебя есть фамилия?
Алекс никогда не называл Генри полным именем.
— Что?
— Фамилия, — повторяет Алекс. Близится вечер, и за окнами Белого дома стоит пасмурная погода. Алекс лежит на спине посреди Солнечной комнаты, доделывая свои рабочие заметки. — Та штука, которых у меня целых две. Ты носишь фамилию отца? Генри Фокс? Или фамилию матери?
Услышав шорохи, Алекс думает, что Генри сейчас в постели. Уже пару недель им не удается увидеть друг друга, поэтому его фантазия сразу представляет картину по другую сторону трубки.
— Официальная фамилия — Маунткристен-Виндзор, — отвечает Генри. — Через дефис, как и твоя. Таким образом, мое полное имя… Генри Джордж Эдвард Фокс-Маунткристен-Виндзор.
Алекс устремляет изумленный взгляд в потолок.
— О… Боже мой.
— Я серьезно.
— А я считал, что Александр Габриэль Клермонт-Диас — это просто кошмар.
— Тебя назвали в честь кого-то?
— Александр — в честь отца-основателя, Габриэль — в честь святого, покровителя дипломатов.
— Вполне очевидно.
— Да уж, у меня не было шансов. Мою сестру назвали Каталиной Джун в честь местечка в Аризоне и певички Джун Картер Кэш, мне же достались все сбывшиеся предсказания.
— Я отхватил королей-геев, — замечает Генри. — Как тебе такое пророчество?
Алекс смеется и отбрасывает свои заметки в сторону. Он не собирается больше возвращаться к работе над кампанией этим вечером.
— Три фамилии подряд — это просто издевательство.
Генри вздыхает.
— Еще в школе нас называли попросту Уэльсами. Хотя сейчас Филипп служит в Королевских ВВС под именем лейтенанта Виндзора.
— Генри Уэльс, значит? Это еще куда ни шло.
— Согласен. Ты из-за этого звонишь?
— Возможно, — отвечает Алекс. — Считай это за банальный интерес к истории. — Хотя правда кроется в дрожащем голосе и нерешительности Генри, которую он слышит в трубке всю неделю. — Кстати, об истории. Забавный факт: я сижу в комнате Нэнси Рейган, в которой она узнала о том, что ее мужа, Рональда, застрелили.
— О господи.
— А еще здесь же старина Хитрый Хер сказал семье, что подает в отставку.
— Прошу прощения, что за старина Хитрый Хер?
— Никсон! Слушай, ты сводишь к нулю все, за что боролись старые пердуны этой страны, так надругавшись над любимцем республиканцев! Выучи хотя бы основы американской истории.
— Не думаю, что слово «надругательство» здесь подходит, — отвечает Генри. — Такие условности уместны лишь с девственницами, а, кажется, речь шла вовсе не о них.
— Ага, а я уверен, что ты почерпнул все свои навыки из книг.
— Ну, я ходил в универ. Чтение книг может быть здесь совсем ни при чем.
Двусмысленно промычав что-то в ответ, Алекс решает свести обмен колкостями на нет. Он окидывает взглядом комнату. Когда-то, жаркими ночами, семья Тафтов использовала ее как спальню, занавешивая окна лишь полупрозрачными занавесками. Один из углов комнаты, в котором Эйзенхауэр когда-то играл в карты, сейчас забит коллекцией старых комиксов Лео.
Все это скрыто от неискушенного наблюдателя. Алекс всегда подмечает такие вещи.
— Эй, у тебя странный голос, — замечает он. — Ты в порядке?
Генри запинается и прокашливается.
— Я в норме.
Алекс не произносит ни слова, позволив тишине вытянуться между ними в тонкую нить, прежде чем ее оборвать.
— Знаешь, это вот соглашение между нами… ты ведь можешь делиться со мной всяким. Я же делаю это время от времени. Политика, учеба, дурацкие семейные проблемы… Я понимаю, что я… ну, совсем не образцовый собеседник, но… Ты понял.
Еще одна пауза.
— Я не… очень хорош в беседах, — отвечает Генри.
— Ну а я не был хорош в минетах, но все мы учимся и растем, милый.
— Не был?
— ЭЙ! — обижается Алекс. — Хочешь сказать, что все по-прежнему так плохо?
— Нет-нет, даже не думал, — отвечает принц, и Алекс чувствует, как тот улыбается на другом конце телефона. — Правда, первый раз был… Ну, ладно. По крайней мере, ты старался.
— Не помню, чтобы ты жаловался.
— О’кей, ладно, я мечтал об этом всю жизнь.
— Видишь? — замечает Алекс. — Ты только что поделился этим, можешь рассказать и об остальном.
— Едва ли это то же самое.
Алекс перекатывается на живот, задумывается и очень четко произносит:
— Малыш.
Это их фишка. Малыш. Пару раз Алекс случайно ронял это слово, и каждый раз Генри тут же таял, а Алекс притворялся, что не заметил этого. Но кто говорит, что они здесь играют честно?
На том конце линии раздается медленный вздох — словно воздух выходит из трещины в окне.
— Просто… Это не самый лучший момент, — отвечает Генри. — Как ты там сказал? Дурацкие семейные проблемы?
Алекс поджимает губы, покусывая щеку изнутри. Вот оно. Он давно задумывался, когда Генри начнет рассказывать о своей семье. Он вскользь упоминает о том, что Филипп заводится так сильно, что становится похожим на квантовые часы, о недовольстве бабки, да и о Би рассказывает не реже, чем сам Алекс — о Джун, но Алекс понимает, что за всем этим кроется что-то гораздо большее. Он не знает, когда начал обращать на это внимание, — так же, как и когда он стал отмечать перемены в настроении Генри.
— О, — отзывается он. — Понимаю.
— Видимо, ты нечасто читаешь британские газеты?
— Еще этого не хватало.
Генри издает горький смешок.
— Что ж, Daily Mail всегда нравилось копаться в нашем грязном белье. Они… эм. Пару лет назад они дали прозвище моей сестре. Кокаиновая принцесса.
Что-то знакомое.
— Это из-за…
— Да, из-за кокаина, Алекс.
— Ладно, об этом я слышал.
Генри вздыхает.
— В общем, кому-то удалось миновать охрану и написать баллончиком на ее машине «Кокаиновая принцесса».
— Твою мать, — ругается Алекс. — И она переживает из-за этого?
— Беатрис? — смеется Генри, в этот раз более искренне. — Нет, обычно она не обращает внимания на такие вещи. Она в порядке. Гораздо больше все переживают из-за того, что кто-то прошмыгнул мимо охраны. Бабушка уволила целую команду из службы безопасности. Но… даже не знаю.
Генри делает паузу, но Алекс уже догадывается.
— Тебе не все равно. Ты хочешь защитить ее, даже несмотря на то, что ты младший брат.
— Я… да.
— Я знаю, что ты чувствуешь. Прошлым летом я чуть не избил парня на фестивале Lollapalooza за то, что тот пытался ухватить Джун за задницу.
— Но ты же не стал?
— Джун к тому моменту уже успела вылить на него свой молочный коктейль, — отвечает Алекс, слегка пожав плечами, чего Генри не может увидеть через трубку. — Затем Эми ударила его электрошокером. Запах гари, клубничного милкшейка и потного чувака — это что-то.
Генри смеется во весь голос.
— Мы ведь совсем не нужны им, не так ли?
— Именно, — соглашается Алекс. — Так ты расстроен из-за всей этой клеветы?
— Ну… вообще-то это правда, — отвечает Генри.
О, думает Алекс.
— О, — повторяет он на этот раз вслух. Алекс не знает, как реагировать. Порывшись в своих внутренних запасах банальных политических любезностей, он находит их стерильными и невыносимыми.
— Знаешь, Би всегда хотела стать музыкантом, — говорит он. — Думаю, мама и папа слишком часто слушали Джони Митчелл, когда Беатрис была еще ребенком. Она хотела играть на гитаре, но бабушка предпочла им скрипку как более подобающую статусу. Би разрешили учиться играть на обоих инструментах, но в универе она выбрала скрипку. Как бы то ни было, в последний год ее учебы умер папа. Это произошло… так быстро. Его просто не стало.
Алекс прикрывает глаза.
— Вот дерьмо.
— Да уж, — отзывается Генри охрипшим голосом. — Мы все тогда слегка тронулись умом. Филипп просто обязан был стать главой семьи — я был последним засранцем, а мама вообще не выходила из своей комнаты. В определенный момент Беатрис перестала видеть смысл в чем-либо. Я только поступил в университет, когда она выпустилась. Филипп был в Афганистане, а она каждую ночь зависала с лондонской хипстотой, сбегала из дворца, чтобы играть на гитаре на закрытых концертах, и нюхала горы кокса. Пресса была в восторге.— Господи, — шепчет Алекс. — Мне так жаль.
— Все нормально, — отвечает Генри твердо, и Алекс представляет, как принц выпячивает подбородок. Алекс хотел бы увидеть это своими глазами. — Так или иначе, домыслы прессы, фото папарацци и идиотское прозвище перешли всякую черту, и Филипп на неделю вернулся домой. Вместе с бабкой они запихнули Би в машину и отправили ее в лечебницу, назвав это для прессы «оздоровительной поездкой».
— Погоди-ка… извини, — перебивает Алекс прежде, чем успевает остановить себя. — Просто… где была твоя мать все это время?
— Маме было плевать на все с тех пор, как не стало отца, — произносит Генри со вздохом, затем осекается. — Извини. Я не должен был так говорить. Все это… все это стало большим горем для нее. Оно парализовало ее, а мама ведь всегда была очень энергичным человеком. Даже не знаю. Она по-прежнему слушает нас, пытается что-то делать и хочет, чтобы мы были счастливы. Но я не знаю, остались ли в ней силы, чтобы быть частичкой хоть чьего-то счастья.
— Это… ужасно.
Тяжелая пауза.
— В общем, Би отправилась в клинику против своей воли, — продолжает Генри, — считая, что у нее вообще нет проблем. От истощения у нее уже ребра было видно, и она несколько месяцев не разговаривала со мной — а ведь мы росли вместе! Выписалась через шесть часов. Я до сих пор помню, как она позвонила мне той ночью из клуба. Я просто спятил. Мне было сколько? Восемнадцать? Я поехал к ней. Она сидела на ступеньках у черного входа, обдолбанная в хлам. Я сел рядом с ней и заплакал. Я сказал ей, что она не должна убивать себя, потому что папы больше нет, а я — гей и просто не представляю, какого черта мне делать. Тогда я ей и признался. На следующий день Би вернулась в клинику. С тех пор она чиста. Никто из нас двоих никогда не рассказывал никому о той ночи. До этих самых пор. Не уверен, зачем я вообще рассказал обо всем, я просто… я никогда не заводил эту тему. То есть Пез был рядом со мной в тот период, но я… не знаю. — Генри кашляет. — В общем, не думаю, что когда-либо в своей жизни я произносил подряд такое количество слов, поэтому прошу тебя вытащить меня из этой пучины жалости к себе прямо сейчас.
— Не думаю, что она считает это ложью. Она видит это как должное.
— Чушь собачья.
Генри вздыхает.
— Едва ли у меня есть другие варианты, не так ли?
Следует долгая пауза, и Алекс представляет Генри в его дворце, годы за его спиной и все, что ему пришлось пережить. Он прикусывает губу.
— Эй, — прерывает молчание Алекс. — Расскажи мне о своем отце.
Еще одна пауза.
— Прости, что?
— Если ты не… если хочешь. Я просто подумал, что знаю о нем не так уж много, помимо того, что он — Джеймс Бонд. Каким он был?
Алекс расхаживает по Солнечной комнате и слушает рассказы Генри — истории о человеке с волосами того же песочного оттенка, что и у самого Генри, с его правильным прямым носом, — о ком-то, черты кого Алекс лишь отдаленно подмечает, когда Генри говорит, смеется или жестикулирует. Он слушает истории о том, как Генри выбирался с отцом из дворца, уезжал за город, учился плавать под парусом и поддерживал его на съемках. Мужчина, которого помнит Генри, был одновременно супергероем и самым обычным человеком, из плоти и крови, — тем, кто направлял Генри все его детство, влюбляя в себя всех вокруг.
То, как Генри отзывается о нем, — настоящее мастерство, слова от нежности взмывают на поворотах, но в середине проседают под тяжестью горя. Вполголоса он рассказывает Алексу о том, как познакомились его родители. Принцесса Кэтрин, любой ценой мечтавшая стать первой принцессой с докторской степенью, двадцати пяти лет от роду и перечитавшая Шекспира от корки до корки, пошла на спектакль о Генрихе Пятом, в котором играл Артур. Пробившись за кулисы и избавившись от охраны, она исчезла с ним на улицах Лондона и протанцевала всю ночь. Королева была против их союза, но Кэтрин все равно вышла за Артура.Генри рассказывает Алексу о своем детстве в Кенсингтоне, о том, как пела Беатрис, а Филипп постоянно проводил время с бабушкой. Они были счастливы, разъезжая по соседним странам в сверкающих авто и пролетая над ними на вертолетах в теплых носках до колен и укутанные с ног до головы в кашемир. Он рассказывает о том, как на семнадцатилетие отец подарил ему латунный телескоп. Как к четырем годам он осознал, что каждый человек в стране знает его имя, и как он признался своей матери в том, что не уверен, хочет ли быть настолько известным. Как она опустилась перед сыном на колени, сказав, что не даст никому его в обиду. Никогда.
Алекс тоже делится историями. Генри уже слышал практически все о настоящей жизни Алекса, но беседы о детстве заметно стирают границы.
Он рассказывает о Техасе, о том, как делал постеры для кампании матери на листах ватмана для студенческого совета еще в пятом классе, о семейных поездках в Серфсайд и о том, как стремительно бросался в океан. Он рассказывает о большой оконной веранде в доме, где вырос, а Генри просто слушает, не осуждая за то, что Алекс когда-то писал и прятал под той верандой.
За окном начинает темнеть, и вокруг резиденции расползаются слякотные сумерки. Алекс решает отправиться в свою спальню, чтобы лечь в постель. В трубке он слышит истории Генри о разных парнях из его университета, которые мечтали переспать с принцем, но мгновенно пугались газетной шумихи, секретности и — иногда — мрачного настроения Генри из-за тех самых газетной шумихи и секретности.
— Но, разумеется, эм… — произносит Генри, — у меня не было никого с тех пор, как… мы с тобой…— Нет, — поспешно добавляет Алекс. Поспешнее, чем сам того ожидал, — у меня тоже. Никого.
Он слышит слова, которые срываются с его губ, но не может поверить, что произносит их вслух. Он рассказывает о Лиаме, о всех вечерах с ним. О том, как стянул его пузырек с аддераллом, когда его оценки в школе начали съезжать, и не спал по два или три дня подряд. Рассказывает о Джун и о том, как все вокруг знают, что она живет здесь, чтобы присматривать за младшим братом, и о скрытом чувстве вины, которое он носит в себе из-за того, что не может это исправить. О том, как постоянная ложь о его матери причиняет ему боль. О том, какой страх испытывает Алекс за то, что мать может проиграть.
Они разговаривают так долго, что Алексу приходится поставить телефон на зарядку, чтобы не отключиться. Перекатившись на бок, он слушает голос в трубке, поглаживая тыльной стороной ладони подушку и представляя Генри, лежащего на другой половине кровати (. Он смотрит на свои искусанные кутикулы и представляет, как прикасается к Генри, разговаривает с ним на расстоянии всего пары дюймов. Он представляет, как выглядело бы лицо Генри в синевато-серых тонах: легкая тень от щетины в ожидании утреннего бритья, круги под глазами, размытые в приглушенном свете.Каким-то образом это оказывается тот самый человек, которому удалось убедить Алекса в своем безразличии ко всему, которому удалось убедить весь мир в том, что он — лишь скромный и весь из себя положительный Прекрасный Принц. Алексу для этого потребовались месяцы — для полного осознания того, как жестоко когда-то ошибался.
— Я скучаю по тебе, — слова вырываются у Алекса прежде, чем он успевает что-то сделать.
Он тут же жалеет об этом, однако Генри отвечает:
— Я тоже скучаю.
— Эй, подождите!
Алекс выкатывается на кресле из своей кабинки. Уборщица из вечерней смены останавливается, задержав руку на рожке кофемашины.— Я знаю, что это выглядит отвратительно, но вы не оставите этот кофе? Я его допью.
Женщина меряет его подозрительным взглядом, но все же оставляет горелые склизкие остатки кофе на месте и катит тележку прочь.
Алекс пялится на свою кружку с надписью «АМЕРИКА ГОЛОСУЕТ ЗА КЛЕРМОНТ» и хмурится, глядя на плещущееся внутри миндальное молоко.
Почему в этом офисе нет нормального молока? Именно поэтому техасцы ненавидят столичную элиту — они уничтожили всю молочную промышленность!
На его столе лежат три комплекта документов. Алекс продолжает смотреть на них, не отрываясь, в надежде, что если перескажет их в голове несколько раз, то сможет, наконец, почувствовать, что делает достаточно.
Первое. Файлы об оружии. Детальная информация о каждом виде огнестрельного оружия, которым могут владеть американцы, а также законодательные акты штатов, которые ему пришлось просмотреть для своего исследования по новому федеральному проекту мер в отношении штурмовых винтовок. На первой странице осталось огромное пятно от соуса для пиццы, которой Алекс заедал стресс.
Второе. Документы о Трансатлантическом сотрудничестве. Алекс знает, что должен поработать с ними, но на деле едва прикоснулся к бумагам из-за того, что они невероятно скучные.
Третье. Файлы по Техасу.
Эти документы не должны были оказаться у Алекса. Их не давал ему ни руководитель, ни кто-то из кампании. Они вообще не имеют отношения к политике. Это целая папка, полная бумаг. Алекс так и называет ее: «Техасская папка».
Техасская папка — это его детище. Он ревниво охранял ее, запихивая в свою сумку, чтобы взять с собой домой, уходя из офиса, и пряча ее от Хантера. В ней содержится карта Техаса со сложными демографическими разбивками избирателей, сопоставленными с информацией о детях нелегальных иммигрантов, незарегистрированных избирателей, которые являются легальными резидентами страны, и распределением голосов избирателей за последние двадцать лет. Алекс набил папку таблицами с данными, записями голосований и прогнозами, которые просчитала для него Нора.Еще в 2016 году, когда его мать с таким трудом выжала победу на всеобщих выборах, самым горьким ударом было потерять Техас. Она стала первым президентом после Никсона, кто выиграл президентскую гонку, но потерял свой собственный штат. Это не было такой уж неожиданностью, учитывая то, что на карте голосования Техас был окрашен в красный цвет. Втайне все они надеялись, что Ломета-без-Шансов в конце концов одержит победу и над ним. Однако этого не произошло.
Алекс продолжает возвращаться к цифрам из 2016 и 2018 годов, изучая участок за участком. Он не может избавиться от этого ноющего в груди чувства надежды. Что-то там есть, какое-то движение. Он может в этом поклясться.
Его вполне устраивает его работа в кампании, но… это совсем не то, чего ожидал Алекс. Все двигается слишком медленно, и это огорчает его. Он должен сосредоточиться, уделять своим обязанностям больше времени. А он вместо этого все продолжает возвращаться к своей папке.
Вытащив карандаш из стаканчика Хантера с логотипом Гарварда, он в сотый раз принимается рисовать линии на карте Техаса, заново очерчивая районы, которые образовались уже много лет назад.
Алексу всегда хотелось сделать все, что от него зависело. Сидя здесь, в своей кабинке, по несколько часов в день и ковыряясь в подобных мелочах, он не знает, приносят ли в реальности его старания хоть какую-то пользу. Если бы он только мог придумать способ сделать так, чтобы голоса Техаса отразили их настоящий настрой… ему не хватает профессионализма, чтобы в одиночку разоблачить все предвыборные махинации штата, но если…Долгий звук застает его врасплох, и Алекс достает телефон со дна сумки.
— Где ты? — раздается голос Джун по другую сторону трубки.
Твою мать. Он проверяет время: 9:44. Алекс должен был встретиться с Джун за ужином уже больше часа назад.
— Черт, Джун, прости меня, — говорит он, вскакивая из-за стола и запихивая вещи в сумку. — Я был занят на работе и… совсем забыл.
— Я отправила тебе, наверное, миллион сообщений, — отзывается сестра. Ее голос звучит так, словно она уже планирует его похороны.
— Мой телефон был на беззвучном режиме, — беспомощно произносит Алекс, направляясь к лифту. — Мне правда очень жаль. Я полный осел. Уже выхожу.
— Можешь не беспокоиться, — отвечает она. — Я взяла еду с собой. Увидимся дома.
— Жучок…
— Я не хочу, чтобы ты называл меня так прямо сейчас.
— Джун…
Звонок обрывается.
Когда Алекс возвращается в резиденцию, его сестра сидит на своей кровати, поедая пасту из пластикового контейнера. Уставившись на экран планшета с сериалом «Парки и зоны отдыха», Джун демонстративно игнорирует брата, когда тот подходит к двери.
В памяти Алекса всплывает тот период, когда они были еще детьми: ему было восемь, а Джун — одиннадцать. Он вспоминает, как стоял рядом с ней у зеркала в ванной, глядя на сходство их лиц: те же круглые кончики носов, те же густые непослушные брови, та же квадратная челюсть, унаследованная ими от матери. Алекс вспоминает, как изучал выражение ее лица в зеркале, когда они вместе чистили зубы утром их первого школьного дня, когда отец заплетал волосы Джун, потому что мама была в Вашингтоне и не могла сделать это сама.Теперь он видит то же самое выражение. Тщательно скрытое разочарование.
— Прости, — предпринимает Алекс еще одну попытку. — Честно говоря, я чувствую себя полным дерьмом. Прошу, не сердись на меня.
Джун продолжает жевать, пристально глядя на щебечущую на экране Лесли Ноуп.
— Мы можем пообедать завтра, — в отчаянии произносит Алекс. — Я все оплачу.
— Меня не волнует дурацкая еда, Алекс.
Он вздыхает.
— Тогда чего же ты от меня хочешь?
— Я хочу, чтобы ты не вел себя как мама, — отвечает Джун, наконец подняв на него глаза.
Она закрывает контейнер с едой, поднимается с кровати и начинает расхаживать по комнате.
— Хорошо, — произносит Алекс, поднимая обе руки, — так в этом все дело?
— Я… — Джун делает глубокий вдох. — Нет. Мне не следовало так говорить.
— Нет, очевидно, именно это ты и имела в виду. — Алекс бросает свою сумку на пол и входит в комнату сестры. — Почему бы тебе просто не высказать все вслух?
Джун поворачивается к нему, скрещивает руки на груди и прислоняется спиной к комоду.
— Ты действительно ничего не замечаешь? Ты совсем не спишь, постоянно во что-то ввязываешься, ты готов позволить маме себя использовать, как ей только захочется. Журналисты постоянно тебя преследуют…
— Джун, я всегда был таким, — мягко перебивает ее Алекс. — Я собираюсь стать политиком. Ты всегда это знала. Я возьмусь за свою карьеру, как только закончу колледж… через месяц. Именно такой и будет моя жизнь, понимаешь? Я сам ее выбрал.
— Что ж, возможно, это неправильный выбор, — произносит Джун, прикусив губу.Алекс пошатывается от столь неожиданного заявления.
— Это еще откуда взялось, черт возьми?
— Алекс, — обращается к нему сестра, — перестань.
Алекс не понимает, к чему клонит Джун.
— Ты ведь всегда поддерживала меня до этого момента.
Джун резко выбрасывает руку вперед. Горшок с кактусом, стоящий на комоде, летит на пол. Затем она произносит:
— Потому что до этого момента ты не трахал принца чертовой Англии!
Этого оказывается достаточно, чтобы Алекс тут же закрыл рот. Пройдя в гостиную, он опускается в кресло перед камином.
Джун наблюдает за ним. Ее щеки пылают.
— Нора сказала тебе?
— Что? — переспрашивает она. — Нет. Она не поступила бы так. Хотя хреново, что ты поделился этим с ней, а не со мной.
Джун снова скрещивает руки на груди.
— Прости, я пыталась дождаться, когда ты сам обо всем расскажешь, но… Боже мой, Алекс! Сколько раз я должна была верить, что ты добровольно вызвался участвовать в той международной ерунде, от участия в которой мы всегда находили отмазки? И вообще… ты забыл, что я прожила рядом почти всю твою жизнь?
Алекс опускает взгляд вниз на свои ботинки и на идеально подобранный сестрой средневековый ковер под ногами.
— Значит, ты злишься на меня из-за Генри?
Джун издает сдавленный звук, и когда Алекс вновь поднимает глаза, она принимается рыться в верхнем ящике своего комода.
— Господи, как ты можешь быть таким умным и таким тупым одновременно? — спрашивает она, вытаскивая журнал из-под стопки нижнего белья. Алекс уже собирается ответить, что он вовсе не в настроении читать ее журналы, когда Джун швыряет в него одним из них.Перед ним лежит древний выпуск J14, открытый на центральной странице. С разворота на него смотрит фотография Генри в возрасте тринадцати лет.
Алекс поднимает глаза.
— Ты знала?
— Конечно, я знала! — отвечает она, драматично плюхнувшись в кресло напротив него.
— Ты постоянно оставлял на нем отпечатки своих грязных маленьких пальцев! И почему ты вечно считаешь, что все сходит тебе с рук? — Она испускает страдальческий вздох. — Я никогда не понимала… чем он был для тебя, пока до меня не дошло. Я думала, что ты влюбился в него или что я могла бы помочь тебе завести друга, но, Алекс… Мы постоянно встречаемся со множеством людей. То есть буквально с тысячами! Многие из них идиоты, но еще многие из них — это невероятные, уникальные люди, но я почти никогда не встречала человека, который подходил бы тебе. Ты понимаешь, о чем я?Она наклоняется вперед и касается своими розовыми ноготками его колена в темно-синих брюках.
— В тебе столько всего, что найти человека, который подходил бы тебе, почти невозможно! Но он подходит тебе, тупица.
Алекс пристально смотрит на нее, пытаясь осмыслить сказанное.
— Кажется, ты проецируешь на меня свои розовые сопли, — решается, наконец, сказать он, и Джун немедленно убирает руку с его колена, становясь сердитой.
— Ты в курсе, что это не Эван порвал со мной? — спрашивает она. — Я бросила его. Я собиралась поехать с ним в Калифорнию, жить в том же часовом поясе, что и папа, получить работу в гребаном Сакраменто Би, ну или что-то подобное. Но я отказалась от всего этого, чтобы приехать сюда, потому что считала, что это было правильно. Я сделала то же, что и папа, — оказалась там, где была нужнее всего, потому что несла за тебя ответственность.
— И ты жалеешь об этом?
— Нет, — отвечает она. — Даже не знаю… Не думаю. Но я… иногда я спрашиваю себя об этом, так же как задумывается иногда обо всем отец. Но ты не должен сомневаться, Алекс. Ты не обязан становиться таким же, как наши родители. Ты можешь быть с Генри. Остальное решится само собой.
Теперь Джун смотрит на него пристально и спокойно.
— Иногда твоя задница начинает полыхать вообще без всякой причины. Но этот огонь может сжечь тебя дотла.
Алекс откидывается назад, теребя пальцами шов на подлокотнике кресла.
— Ну и что? — спрашивает он. — Ты хочешь, чтобы я бросил политику и стал принцессой? Как-то не очень феминистично с твоей стороны.
— Феминизм работает иначе, — отвечает Джун, закатывая глаза. — Я говорила не об этом. Я имела в виду… Не знаю. Ты когда-нибудь думал о том, что можно как-то по-другому использовать то, что имеешь? Или о том, что можно попасть туда, куда ты стремишься, сделав куда больший вклад в этот мир? Не уверен, что понимаю, о чем ты.
— О’кей. — Она опускает взгляд. — Это как вся эта история с Сакраменто Би… все равно ничего бы не вышло. Она была моей мечтой до того, как мама стала президентом. Та журналистика, которой я хотела заниматься… это то, от чего я, будучи ее дочерью, максимально сейчас далека. Но то, где мама сейчас находится… миру так будет гораздо лучше. Ну, а я просто займусь поиском новой мечты, получше. — Ее большие, как у отца, карие глаза моргают, глядя прямо на Алекса. — Так что… не знаю. Быть может, у тебя есть и другая мечта. Или иной путь к ее достижению.
Джун нервно пожимает плечами, склонив голову и выжидающе глядя на брата. Джун частенько бывает загадкой — огромным клубком из сложных эмоций и стимулов, но сердце у нее честное и открытое. Она очень походит на тот священный образ южан в самом лучшем их проявлении, который Алекс хранит в своей памяти: неизменно щедрая, теплая и искренняя, сильная и надежная. Свет в ее душе никогда не затухает. Она хочет для него самого лучшего, прямо, бескорыстно и не рассчитывая ни на что взамен. Алекс осознает, что Джун уже давно пыталась с ним поговорить.
Он смотрит на журнал и чувствует, как уголки его губ приподнялись. Он не может поверить, что Джун оберегала его все эти годы.
— Сейчас он выглядит совсем по-другому, — произносит он после долгой паузы, глядя на малыша Генри на странице — на его легкую и непринужденную уверенность. — То есть… это очевидно. Но его поведение… — Кончики его пальцев скользят по странице в том же месте, что и много лет назад, — по золотистым волосам. Теперь он знает, какие они на ощупь. Алекс впервые видит это фото с тех самых пор, как узнал, куда подевался этот Генри с фотографии. — Иногда я жутко злюсь, когда думаю, через что ему пришлось пройти. Он хороший человек. Ему правда не все равно, и он очень старается. Он всего этого не заслужил.Джун наклоняется вперед и тоже смотрит на фотографию.
— Ты когда-нибудь говорил ему об этом?
— На самом деле мы не… — Алекс кашляет, — не знаю… Не говорим о таких вещах.
Джун глубоко вдыхает и издает ртом громкий пердящий звук, мигом развеяв все серьезное настроение. Алекс настолько за это благодарен, что опускается на пол в приступе истеричного смеха.
— Тьфу! Мужики! — стонет она. — Никакого эмоционального словаря. Поверить не могу, что наши предки пережили столетия войн, эпидемий и геноцидов только для того, чтобы все закончилось на твоей жалкой заднице. — Она швыряет в него подушкой; Алекс взвизгивает и смеется, когда та прилетает ему в лицо. — Ты должен попробовать сказать ему что-то подобное.
— Прекрати пытаться превратить мою жизнь в романы Джейн Остин! — восклицает он в ответ.
— Послушай, не моя вина в том, что он — такой загадочный и скромный юный королевский наследник, а ты — лишь взбалмошная девица, которая привлекла его внимание, о’кей?
Алекс снова смеется, пытаясь отползти подальше от Джун, но та хватает его за лодыжку и швыряет в голову еще одну подушку. Он все еще чувствует вину за то, что отталкивал ее все это время, но теперь все в порядке. Он исправится.
Они начинают драться за место на ее огромной кровати с балдахином, и Джун заставляет его рассказать, каково это — тайно встречаться с настоящим принцем. Теперь она знает — знает о нем. Но обнимает его. Ей все равно. Алекс и сам не понимает, как сильно боялся того, что Джун обо всем узнает, пока этот страх не исчез.
Она вновь включает сериал и заказывает на кухне мороженое. Алекс вспоминает ее слова: «Ты не обязан становиться таким же, как наши родители». Джун никогда прежде не упоминала их отца в том же контексте, что и мать. Он всегда знал, что часть ее злится на мать за то положение, которое они занимают в мире. За то, что у нее нет нормальной жизни. За то, как мать отбирала себя у них. Однако в первый раз Алекс осознает, что Джун в глубине души испытывает то же чувство потери, что и он сам, по отношению к их отцу. Это то, с чем она справилась, оставив позади. Но ситуация с матерью — через нее Джун все еще проходит.Алекс считает, что по большей части сестра ошибалась на его счет. Ему не обязательно придется выбирать между политикой и всей этой темой с Генри. Да и не так уж он и спешит со своей карьерой. Но… остается же еще та техасская папка. И понимание того, что есть другие штаты вроде Техаса и миллионы других людей, которым нужен кто-то, кто станет за них бороться. И тут же чувство где-то пониже спины вспыхивает в нем, говоря, что внутри него еще остаются силы сражаться! Силы, которые нужно направить в правильную сторону.
Он может стать юристом.
Каждый раз, смотря на свою техасскую папку, Алекс знает, что она может проложить ему дорогу на юридический — туда, где предпочли бы видеть его родители вместо того, чтобы он с головой нырнул в политику. Но он всегда, всегда говорил «нет». Он не любит ждать. Не любит тратить время на то, чтобы поступать так, как говорят другие.
Алекс никогда не задумывался о других вариантах, кроме того, что лежит сейчас прямо перед ним. Но, возможно, ему и следовало бы.
— Сейчас самый подходящий момент, чтобы сказать тебе, что очень сексуальный и очень богатый лучший друг Генри в буквальном смысле влюблен в тебя? — спрашивает Алекс у Джун. — Он же вроде миллиардера-гения и маниакально помешанного мечтателя-филантропа. Думаю, тебе бы это пришлось по душе.
— Прошу тебя, заткнись, — отвечает она и забирает у него мороженое.
Как только Джун обо всем узнает, их круг «посвященных» расширяется до семи человек.
До Генри большинство романтических связей Алекса были единичными инцидентами. Чаще всего Кэш или Эми отбирали у них телефоны прямо перед самим действом, сразу после завершения тыкая на пунктирную линию в соглашении о конфиденциальности. Эми проделывала это с профессионализмом робота, Кэш — с видом капитана круизного лайнера. Не поставить в известность этих двоих не удалось бы никак.нКроме них есть Шаан — единственный член королевского персонала, который знает, что Генри — гей. Не считая, конечно же, его психолога. В действительности, Шаана не особо беспокоят сексуальные предпочтения Генри, пока они не доставляют неприятностей ему самому. Он непревзойденный профессионал. Одетый в безукоризненно пошитый костюм от Тома Форда, он никогда ни о чем не волновался. Его привязанность к своему начальнику проявляется лишь в том, что он ухаживает за ним, как за любимым комнатным растением. Шаан в курсе по той же причине, что и Эми, и Кэш: из абсолютной необходимости.Еще есть Нора, на лице которой появляется самодовольная ухмылка каждый раз, когда всплывает эта тема. Помимо прочих — Би, которая узнала обо всем, ворвавшись в один из их полуночных сеансов в FaceTime и оставив Генри нервно заикаться и бросая на него многозначительные взгляды в течение следующих полутора дней.
Из них всех Пез, судя по всему, был в курсе с самого начала. Алекс догадывается, что тот должен был потребовать объяснений в тот же момент, когда Генри буквально заставил их бежать из страны под покровом ночи сразу же после того, как сунул свой язык Алексу в рот в саду Кеннеди.Именно Пез берет трубку, когда Алекс набирает Генри по FaceTime в четыре утра по вашингтонскому времени, ожидая застать Генри за утренним чаем. Генри отдыхает в одном из загородных домов семьи, в то время как Алекс задыхается от своей последней недели в колледже. Недолго раздумывая о том, почему его головная боль так требовала успокоения в виде Генри, такого уютного и живописно потягивающего чай на пышном зеленом склоне холма, Алекс просто набирает его номер.
— Александр, детка, — произносит Пез, поднимая трубку. — Как мило с твоей стороны позвонить тетушке Пеззи в это чудесное воскресное утро. — Он улыбается с пассажирского сиденья роскошного автомобиля, одетый в до смешного огромную шляпу от солнца и полосатую шаль.
— Привет, Пез, — говорит Алекс, улыбаясь в ответ. — Вы где там?
— Мы едем кататься по окрестностям Кармартеншира, — отвечает Пез и наклоняет телефон так, чтобы показать Алексу водительское сиденье. — Скажи «Доброе утро» своей шлюшке, Генри.
— Доброе утро, шлюшка, — отзывается Генри, отведя взгляд от дороги и подмигнув в камеру. Он выглядит свежим и отдохнувшим в своей мягкой серой хлопковой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Алекс чувствует себя спокойнее, зная, что где-то там, в Уэльсе, Генри наконец хорошо выспался.
— Что разбудило тебя в четыре утра на сей раз?
— Гребаный экзамен по экономике, — отвечает Алекс, перевернувшись на бок и прищурившись на экран. — Мой мозг отказывается работать.
— А ты не можешь взять с собой один из тех супернаушников секретной службы, чтобы Нора подсказывала тебе ответы?— Я могу достать его, — вмешивается Пез, поворачивая камеру обратно к себе. — Мне все равно деньги девать некуда.
— Да-да, Пез, мы знаем, что для тебя нет ничего невозможного, — раздается голос Генри за кадром. — Нет нужды лишний раз об этом напоминать.
Алекс тихо смеется. С того угла, под которым Пез держит телефон, он может видеть за окном авто живописные и быстро меняющиеся пейзажи Уэльса.
— Эй, Генри, напомни еще раз название дома, в котором ты остановился.
Пез поворачивает камеру, чтобы поймать в кадр легкую улыбку Генри.
— Ллуинивермод.
— Еще разок?
— Ллуинивермод.
Алекс стонет.
— Господи.
— Я надеялся, что вы двое начнете обмениваться своими грязными шуточками, — встревает Пез. — Прошу, продолжайте.
— Не думаю, что тебе удастся держать такую планку, Пез, — говорит ему Алекс.
— Да неужели? — Пез появляется на экране телефона. — Что, я если я засуну свой чле…
— Пез, — раздается голос Генри, и рука с перстнем на мизинце тут же прикрывает ему рот. — Умоляю тебя. Алекс, какую часть фразы «нет ничего невозможного» ты посчитал достойной того, чтобы проверить лично? Ты точно хочешь, чтобы нас всех прикончили.
— Так в том и смысл, — радостно произносит Алекс. — Итак, чем собираетесь сегодня заняться?
Лизнув ладонь Генри, Пез освобождается от его хватки и продолжает болтать:
— Порезвимся голышом в горах, распугаем овец, затем вернемся домой к рутине: чай, печенье и мольбы к тренажеру для ляжек о том, чтобы Джун и Алекс наконец обратили на нас внимание, ведь они стали трагически однобокими с тех пор, как Генри связался с тобой. Раньше это были реки коньяка, поделенные на двоих тревоги, и «когда же они нас заметят…». Не говори ему этого!
— …а теперь я просто спрашиваю Генри: «В чем твой секрет?» А он говорит: «Я все время оскорбляю Алекса, и, кажется, это работает».
— Я сейчас разверну машину.
— С Джун это не сработает, — отвечает Алекс.
— Подожди, я достану ручку…
Оказывается, они провели весь свой отпуск, работая над благотворительными проектами. Генри месяцами рассказывал Алексу о своих планах расширения в международных масштабах, и сейчас они обсуждают сразу три программы для беженцев по всей Западной Европе, вопросы о клиниках по борьбе с ВИЧ в Найроби и Лос-Анджелесе, а также открытие приютов для ЛГБТ-молодежи в четырех разных странах. Все это звучит амбициозно, а поскольку Генри по-прежнему покрывает все свои расходы отцовским наследством, его королевские счета остаются нетронутыми.
Над Вашингтоном уже встает солнце. Алекс сворачивается калачиком, лежа на подушке и прижав трубку к уху. Он всегда хотел оставить после себя какое-то наследие. А Генри, несомненно, был способен на это. Это немного опьяняет. Но только самую малость. Должно быть, это лишь последствия недосыпа.
В общем, выпускные экзамены приходят и уходят незаметнее, чем ожидал Алекс. Неделя зубрежки, презентаций и обычных ночных посиделок над учебниками, и все кончено.
В целом, все годы в колледже прошли именно так. Изолированный из-за своей славы и находившийся под постоянной охраной, Алекс понимает, что его студенчество сильно отличается от опыта остальных. Он ни разу не прыгал в фонтан в кампусе. На двадцать первый день рождения в The Tombs ему не ставили печать на лбу. Иногда кажется, что он даже не учится в Джорджтауне, а просто посетил пару лекций где-то неподалеку.Так или иначе, но Алекс выпускается, и весь зал аплодирует ему стоя, что странно, но все же круто. После награждения с ним жаждет сфоткаться сразу десяток его одногруппников. Все они знают его по имени, а он никогда даже ни с кем из них не заговаривал. Алекс улыбается, глядя в камеры айфонов их родителей, и размышляет, не следовало ли ему хотя бы попытаться.
«Алекс Клермонт-Диас окончил с отличием Университет Джорджтаун со степенью бакалавра в области государственного управления», — читает он в Google alerts, открыв их на экране телефона на заднем сиденье лимузина и еще не успев снять шапочку и мантию выпускника.
В саду Белого дома устроили грандиозную вечеринку, и Нора в платье и блейзере с лукавой улыбкой на лице целует Алекса в щеку.
— Последний из Трио Белого дома, наконец, выпустился, — говорит она, ухмыляясь. — И для этого тебе даже не пришлось подкупать своих профессоров политическими одолжениями или услугами сексуального характера.
— Думаю, в ближайшее время я все же перестану сниться им в ночных кошмарах, — отвечает Алекс.
— В колледжах всякое бывает, — говорит Джун, даже немного всплакнув.
На вечеринку приглашены политики и друзья семьи, включая Рафаэля Луну, который попадает сразу под две категории. Алекс замечает, что тот, держа в руках тарелку с сэндвичем и оживленно беседуя с дедушкой Норы, вице-президентом, выглядит усталым, но все таким же привлекательным. Его отец только что приехал из Калифорнии, загоревший в походе через Йосемитский парк. На его лице с самодовольной ухмылкой читается гордость. Захра протягивает ему карточку со словами: «Поздравляю, ты оправдал ожидания» и едва не пихает его в чашу с пуншем, когда он пытается ее обнять.Спустя час у него в кармане жужжит телефон, и Джун бросает на него проницательный, но нежный взгляд, когда прямо посреди разговора он отвлекается на сообщение. Он уже готов убрать мобильник, когда все гости в мгновение ока начинают доставать свои айфоны и блэкберри.
На экране высвечивается сообщение от Хантера:
...
Хасинто только что созвал брифинг, говорят, что он выбывает из гонки 2020. Т. о. официально остаются Клермонт и Ричардс.
— Черт, — произносит Алекс, разворачивая телефон, чтобы показать Джун сообщение.
— Вот и вся вечеринка.
Джун права — за считаные секунды половина столиков пустеет: сотрудники избирательных кампаний и конгрессмены покидают свои места, чтобы погрузиться в телефоны.
— Есть в этом что-то драматичное, — замечает Нора, посасывая оливку на кончике шпажки. — Все мы знали, что в конце концов он уступит место Ричардсу. Может быть, они заперли Хасинто в комнате без окон и прибили его член к столу, чтобы он сдался?
Алекс не слышит, что Нора говорит дальше, потому что его внимание привлекает какое-то движение у дверей Пальмовой комнаты на краю сада. Там его отец тянет куда-то Луну. Вместе они исчезают в боковой двери, которая ведет в кабинет экономки.
Алекс оставляет девочек наедине с шампанским и окольными путями направляется за отцом, делая вид, что копается в телефоне. Затем, пораздумав над тем, стоит ли его маневр взбучки от команды химчистки, он ныряет в кусты.
В выходящем на юг окне в кабинете экономки расшаталось крепление. Стекло лишь немного выскочило из рамы, но достаточно, чтобы его пуленепробиваемая и звуконепроницаемая способность оказалась утрачена. Всего в резиденции три таких окна. Алекс обнаружил их в первые полгода своего пребывания в Белом доме — еще до того, как Джун закончила школу, а Нора перевелась в Вашингтон. В то время он был совсем один, и ему нечем было заняться, кроме как исследовать окрестности.
Алекс никогда и никому не рассказывал об этих расшатанных стеклах, потому что всегда подозревал, что однажды они могут ему пригодиться.
Пригнувшись и чувствуя, как земля сыпется ему в лоферы, он начинает красться вдоль стены, надеясь, что верно угадал место назначения. Затем он добирается до нужного окна и наклоняется, стараясь поднести ухо как можно ближе. Сквозь шум ветра, шелестящего в кустах, Алекс слышит два низких, напряженных голоса.
— …черт возьми, Оскар, — произносит один из голосов по-испански. Луна. — Ты сказал ей? Она знает, что ты просишь об этом меня?— Она слишком осторожна, — раздается голос отца. Он тоже говорит по-испански, это предосторожность, которую они используют, когда боятся, что их подслушают. — Иногда лучше не ставить ее в известность.
Слышится шипящий выдох, шорох от движения.
— Я не собираюсь делать это за ее спиной, тем более что и не хочу.
— Ты хочешь сказать, что после того, что Ричардс сделал с тобой, в тебе нет ни капли желания сжечь все его дерьмо дотла?
— Господи, ну конечно я хочу этого, Оскар, — отвечает Луна. — Но мы с тобой оба знаем, что все не так просто. Никогда не бывает просто.
— Послушай, Раф. Я знаю, что ты хранил файлы обо всем. Тебе даже не придется делать заявление. Ты можешь слить все прессе. Сколько, по-твоему, детей…
— Не надо.
— …с тех пор, как …
— Ты действительно думаешь, что она сама не сможет одержать над ним победу? — перебивает его Луна. — Несмотря ни на что, ты все еще не веришь в нее.
— Дело не в этом. На этот раз все по-другому.
— Почему бы тебе не оставить меня и то, что случилось двадцать гребаных лет назад из-за твоих неопределенных чувств к бывшей жене, и не сосредоточиться на победе на этих чертовых выборах, Оскар? Я не…
Луна прерывается, услышав звук поворачивающейся дверной ручки. Кто-то входит в офис.
Оскар переходит на отрывистый английский, делая вид, что обсуждает очередной законопроект. Затем говорит Луне по-испански:
— Просто подумай об этом.
Услышав приглушенные звуки того, как Оскар и Луна покидают офис, Алекс садится задом прямо в грязь, раздумывая, какого черта он упускает.
Все начинается с благотворительного вечера, шелкового костюма и внушительного чека — обычное мероприятие. Причиной, как и всегда, является сообщение:Благотворительный вечер в Лос-Анджелесе, следующие выходные. Пез говорит, что купит нам всем одинаковые вышитые кимоно. Добавить в твое приглашение еще двоих?
Пообедав с отцом, который решительно менял тему каждый раз, когда Алекс упоминал Луну, он направляется на вечер, где ему впервые предстоит официально познакомиться с Беатрис. Она оказывается намного ниже Генри, даже ниже Джун. Такая же острая на язык, как и брат, от матери ей достались лицо сердечком и каштановые волосы. Одетая в кожаный бомбер поверх коктейльного платья, со своей тонкой талией, она напоминает ему его собственную мать и то, как та раньше смолила не переставая. Би широко и шаловливо улыбается Алексу, и он сразу понимает, кто она: еще один бунтующий ребенок.
Затем много шампанского, слишком много рукопожатий и как всегда очаровательная речь Пеза. Как только все заканчивается, подтягивается охрана, и все они выходят.
Пез, как и обещал, приготовил для них в лимузине шесть одинаковых шелковых кимоно, каждое с вышивкой на спине с шуточными именами из фильмов. Кимоно Алекса мрачного сине-зеленого цвета с вышивкой «Шлюшка Дэмерон», а нашивка лаймового цвета на кимоно Генри гласит «Принц Сосунок».
Лимузин доставляет их в один из районов Западного Голливуда — в какой-то захудалый, сверкающий огнями караоке-бар, о котором откуда-то узнал Пез. Неоновый свет бара горит очень ярко и ослепляет всю компанию, несмотря на то что Кэш и остальная охрана проверяли заведение и предупреждали людей не фотографировать за целых полчаса до их прибытия.Джун наблюдает за представлением с открытым ртом, прижимая руки к лицу. Наклонившись к Норе, она пьяно кричит:
— О, нет… он… так… горяч!
— Я знаю, детка! — кричит Нора в ответ.
— Я хочу… сунуть пальцы ему в рот… — стонет Джун с ужасом в голосе.
Нора хихикает, одобрительно кивнув, и спрашивает:
— Тебе помочь?
Би, которая уже выпила пять содовых с лаймом, вежливо передает Алексу рюмку, протянутую ей, когда Пез потащил Джун на сцену, и парень тут же опрокидывает ее в себя. Жар, растекшийся по горлу, заставляет его улыбнуться. Ноги раздвигаются чуть шире, а телефон оказывается в руке прежде, чем он успевает заметить, что достает его из кармана.
Держа телефон под столом, он пишет Генри:
...
Хочешь сделать какую-нибудь глупость?
Он наблюдает, как Генри достает свой телефон, улыбается и выгибает бровь.
Что может быть глупее и очаровательнее?
Рот Генри раскрывается в очень нелестном выражении пьяного, растерянного возбуждения, словно у рыбы, выброшенной из воды, когда спустя пару секунд он отвечает на сообщение. Алекс улыбается и откидывается на спинку стула, демонстративно обхватывая влажными губами бутылку пива. С таким видом, будто вся жизнь проносится у него перед глазами, Генри произносит на пару тонов выше, чем нужно:— Что ж, я… сбегаю в туалет!
Он уходит, в то время как остальная группа увлечена выступлением Пеза и Джун. Алекс считает до десяти, прежде чем проскользнуть мимо Норы и последовать за принцем. Выйдя, он обменивается взглядами с Кэшем, который стоит у одной из стен, одетый в ярко-розовое боа из перьев. Закатив глаза, тот все же отходит, чтобы следить за входной дверью.
Зайдя в туалет, Алекс застает Генри, скрестившего руки на груди и прислонившегося к раковине.
— Я уже говорил, что ты настоящий дьявол?
— Да-да, — отвечает Алекс, дважды проверяя, все ли чисто, прежде чем схватить Генри за пояс и затащить его в кабинку. — Скажешь потом еще раз.
— Ты… ты понимаешь, что это не заставит меня петь? — Генри издает сдавленный звук, когда Алекс прижимается губами к его шее.
— Ты действительно считаешь, что умно бросать мне вызов, красавчик?
Вот так спустя тридцать минут и пару раундов выпивки Генри оказывается перед кричащей толпой, в пух и прах разрывая песню Queen Don’t Stop Me Now, в то время как Нора маячит на подпевках, а Би бросает блестящие золотые розы к его ногам. Кимоно свисает у него с одного плеча, так что из вышивки на спине читается только «Принц Сосун». Алекс понятия не имеет, откуда взялись розы, но уверен, что ответ на этот вопрос он не получит никогда. Собственно говоря, ответа он бы и не услышал, потому как две минуты подряд кричит во всю глотку строчки песни:— Я хочу превратить тебя в супергероя! — орет Генри, яростно бросаясь в сторону и хватая Нору за обе руки. — Не останавливай меня! Не останавливай меня! Не останавливай меня!
— Хей! Хей! Хей! — подпевает весь бар ему в ответ.
Пез уже сидит на столе, хлопая одной рукой по стенке кабинки, а другой помогая Джун взобраться на стул.
— Не останавливай меня! Не останавливай меня! — Алекс подносит ладони ко рту. — У-у-у!
В какофонии криков и пинков, толчков и мигающих огней песня взрывается гитарным соло, и в баре не остается ни одного сидящего человека. Нечасто увидишь, как принц Англии скользит по сцене коленями, возбужденно и даже эротично поигрывая струнами воображаемой гитары!Нора достает бутылку шампанского и принимается обрызгивать им Генри, а Алекс, уже почти сходя с ума от смеха, забирается на свой стул и громко свистит. Би — совершенно невменяемая, вся в слезах от смеха, Пез окончательно залезает на стол, а Джун, испачкав его платиновые волосы своей помадой цвета фуксии, танцует рядом с ним.
Алекс чувствует, как кто-то тянет его за руку — Беатрис тащит его вниз, к сцене. Она кружит его в фуэте, а Алекс сжимает зубами одну из ее роз. Вместе они наблюдают за Генри и улыбаются друг другу сквозь шум. Алекс ощущает, что откуда-то, из-за пятидесяти порций выпивки, от Би исходит что-то кристально чистое — их общее понимание того, насколько редка и прекрасна эта версия Генри, которую они сейчас лицезреют.
Генри, споткнувшись, снова вопит в микрофон, его костюм и кимоно, пропитанные шампанским и потом, прилипают к телу, что выглядит весьма сексуально. Его глаза, затуманенные и горячие, поднимаются вверх и безошибочно находят глаза Алекса, танцующего на краю сцены, взъерошенного и широко улыбающегося.
— Я хочу превратить тебя в супергеро-о-о-о-оя!
Когда песня заканчивается, весь бар аплодирует стоя, а Би твердой рукой и с дьявольской улыбкой на лице взъерошивает липкие от шампанского волосы Генри. Затем она тащит его обратно в кабинку вместе с Алексом к остальным, и все шестеро падают в один огромный клубок из хриплого хохота и дорогущих туфель.
Алекс смотрит на них. Пез, с его широкой улыбкой, радостно сияющим лицом и белокурыми волосами, сверкающими на фоне гладкой темной кожи. Изгиб талии и бедер Беатрис и ее озорная улыбка, когда она посасывает кожурку от лайма. Длинные ноги Норы, одна из которых обнажилась из-за задранного вверх платья и упирается в стол, скрестившись с ногой Би. И, наконец, Генри, раскрасневшийся, такой неловкий и худощавый, но такой элегантный и открытый. Его лицо все это время обращено к Алексу, а рот раскрыт в искренней улыбке.Повернувшись к Джун, Алекс бормочет:
— Бисексуальность — это воистину одно из самых щедрых и неоднозначных явлений. — На что Джун взвизгивает от смеха и сует ему в рот салфетку.
Следующий час Алекс помнит урывками: заднее сиденье лимузина, Нора и Генри, спорящие за место у него на коленях, бургерная In-N-Out и Джун, кричащая ему прямо в ухо:
— Мне со всеми добавками, слышишь меня! Со всеми добавками! Прекрати, ржать, Пез!
Затем отель, три номера, забронированные для них на самом верхнем этаже, и поездка через вестибюль на невероятно широкой спине Кэша.
Джун, ведя себя громче, чем все остальные, продолжает шикать на них все время, пока их компания, спотыкаясь, топает в свои комнаты с полными руками пакетов, пропитавшихся жиром от бургеров. Би, обреченная на роль трезвенника, выбирает наугад один из номеров и укладывает Джун и Нору на двуспальную кровать, а Пеза — в пустую ванну.
— Надеюсь, вы двое справитесь сами? — спрашивает она у Алекса и Генри в коридоре, с озорным блеском в глазах протягивая им третий ключ. — Я твердо намерена надеть халат и оценить эту картошку фри под молочным коктейлем, о которой мне рассказывала Нора.
— Да, Беатрис, мы будем вести себя так, как подобает короне, — отвечает Генри со слегка скошенными глазами.
— Не будь занудой, — произносит она и быстро целует обоих в щеки, прежде чем исчезнуть за углом.
Прижавшись к шее Алекса, Генри смеется, пока тот неуклюже открывает дверь. Вместе они натыкаются на стену, а затем спотыкаются и падают на кровать, сбрасывая на пол одежду. Генри пахнет дорогим одеколоном, шампанским и своим собственным выразительным ароматом, который никогда не исчезает, — чем-то чистым и травяным. Подойдя к Алексу, стоящему у края кровати, сзади, он кладет руки ему на бедра и прижимается грудью к его спине.— Превратить тебя в супергероооя, — тихо поет Алекс в ухо Генри, наклоняя голову назад, а тот смеется и одним ударом под колени подкашивает ноги Алекса.
Неуклюже и боком оба падают на кровать и жадно обхватывают друг друга. Брюки Генри все еще болтаются на одной из его лодыжек, но это уже не имеет значения. Глаза Генри закрыты, а Алекс, наконец, вновь целует его.
Руки Алекса, движимые сладкими воспоминаниями о теле Генри, инстинктивно скользят вниз, пока Генри не тянется, чтобы остановить его.
— Погоди-погоди, — произносит он. — Я только что понял. Все, что было раньше… ты ведь не успел кончить, не так ли?
Генри откидывает голову на подушку и смотрит на Алекса прищуренными глазами.
— Что ж, так дело не пойдет.
— Хм, правда? — спрашивает Алекс. Он пользуется моментом, чтобы поцеловать шею Генри, затем перемещается к впадинке на его ключице и бугорку на шее. — И что же ты собираешься с этим делать?
Запустив руку в свои волосы, Генри слегка тянет за них.
— Я должен подарить тебе лучший оргазм в твоей жизни. Что же мне сделать, чтобы тебе было хорошо? Говорить во время секса об американской налоговой реформе? Или ты предложишь другую тему?
Алекс поднимает голову, и Генри ему улыбается.
— Ненавижу тебя.
— А как тебе ролевая игра в лакросс? — смеется Генри, обнимая Алекса за плечи и прижимая к груди. — О капитан… мой капитан.
— Ты просто невыносим, — произносит Алекс и прерывает его, наклоняясь, чтобы поцеловать еще раз, поначалу нежно, затем глубоко, долго, размеренно и горячо. Он чувствует, как тело Генри движется под ним, словно раскрываясь.— Подожди, — просит Генри, отрываясь, чтобы перевести дух. — Подожди секунду.
Алекс открывает глаза, и, когда он смотрит вниз, выражение лица Генри приобретает более знакомый оттенок — нервный и неуверенный.
— На самом деле у меня… Эм… У меня есть идея.
Алекс скользит рукой по груди Генри к его подбородку и проводит пальцем по щеке.
— Что ж, — произносит он, теперь серьезно. — Я тебя слушаю. Выкладывай.
Генри прикусывает губу, явно подыскивая нужные слова, и, судя по всему, приходит к какому-то решению.
— Иди ко мне, — говорит он, поднимаясь, чтобы поцеловать Алекса, стремясь к нему всем телом и скользя руками вниз во время поцелуя, чтобы положить свои ладони на его задницу. Алекс чувствует, как из его горла вырывается неопределенный звук. Теперь он слепо следует Генри, целуя и прижимая его к кровати, следует за волнами его тела.
Он ощущает, как бедра Генри — эти чертовы бедра ездока на лошади, бедра игрока в поло — двигаются вокруг него, чувствует теплые и мягкие прикосновения вокруг своей талии и ощущает ноги Генри, прижимающиеся к его спине. Когда Алекс отрывается, чтобы взглянуть на него, решимость на лице Генри читается так же ясно, как и все, что он видел на нем прежде.
— Ты уверен?
— Я понимаю, что мы не делали этого, — тихо произносит Генри. — Но, эм… Я делал это прежде, поэтому могу научить тебя.
— Ну, я знаком с механикой, — говорит Алекс, слегка ухмыляясь, и замечает, как уголки рта Генри приподнимаются, повторяя его улыбку. — Но ты точно этого хочешь?
— Да, — отвечает тот, приподняв бедра, и оба непроизвольно издают неприличные звуки. — Да, я абсолютно уверен.Протянув руку к тумбочке, Генри достает свой набор для бритья и роется в нем вслепую, прежде чем находит то, что искал, — презерватив и крошечный пузырек смазки.
Алекс чуть не ржет при виде этого зрелища. Дорожный пузырек с лубрикантом. За свою жизнь Алекс сталкивался с разными экспериментами в сексе, но ему никогда не приходила в голову сама мысль о существовании подобных вещей, и уж тем более о том, что Генри возит такую штуковину с собой в одной косметичке с зубной нитью.
— Это что-то новенькое.
— Да, — произносит Генри, беря одну руку Алекса и поднеся ее к губам, чтобы поцеловать кончики пальцев. — Но все мы должны учиться и расти, не так ли?
Алекс закатывает глаза, уже готовый сострить, но Генри кладет два пальца его руки в рот, очень эффективно заставляя его потерять дар речи. Это просто невероятно и жутко сбивает с толку — то, как уверенность Генри накатывает волнами. То, как сложно ему просить о том, чего он хочет, а затем с готовностью принимать это, получив позволение. Как в том баре — необходим был лишь верный толчок, который заставил его танцевать и кричать в микрофон, словно он только и ждал, что кто-то даст ему разрешение.
Они уже не так пьяны, как раньше, но в их организме остается достаточно алкоголя, чтобы все казалось не таким пугающим, как должно быть в первый раз, даже когда пальцы Алекса понемногу начинают находить свой путь. Генри откидывает голову на подушки, закрывает глаза и позволяет Алексу взять инициативу в свои руки.Интересный факт — секс с Генри всегда разный. Порой, охваченный страстью, принц движется легко, а порой напряжен и зажат, желая, чтобы Алекс помог ему расслабиться и сделал все сам. Порой ничто не выводит Генри из себя быстрее, чем возражения. Но иногда они оба желают, чтобы тот проявил всю свою власть, не позволяя Алексу получить желаемое, пока Алекс не принимается его умолять.
Это непредсказуемо, опьяняюще и веселит Алекса, потому как он всегда любил вызовы, а Генри… Генри — сплошной вызов: с головы до ног, с самого начала и до самого конца.
Этим вечером Генри расслаблен, разгорячен и готов. Его тело быстрыми, отточенными движениями стремится дать Алексу то, чего тот искал, смеясь и удивляясь собственной отзывчивости на его прикосновения. Алекс наклоняется, чтобы поцеловать его, и Генри шепчет в уголок его рта:— Я буду готов тогда же, когда и ты, любовь моя.
Алекс делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Он готов. Он думает, что готов.
Генри поднимает руку, чтобы провести ладонью по его подбородку и покрывшейся каплями пота волосатой груди, и Алекс устраивается между его ног, позволяя Генри сплести пальцы своей правой руки с пальцами его левой.
Он смотрит на лицо Генри. Алекс и представить себе не может, что будет способен взглянуть сейчас на что-то еще — выражение его лица стало настолько мягким, а губы изгибаются в счастливой удивленной улыбке, что Алекс слышит, как невольно произносит хриплым голосом:
— Малыш.
Генри отвечает кивком, таким малозаметным, что тот, кто не знает всех его особенностей, легко мог бы пропустить его, но Алекс точно знает значение этого жеста. Наклонившись, он дотрагивается губами до мочки уха Генри, посасывая ее, и повторяет:
— Малыш.
— Да. Прошу тебя, — шепчет Генри, зарываясь пальцами в волосы Алекса.
Вцепившись зубами в кожу на шее Генри, Алекс кладет ладони ему на бедра и погружается в ослепительное блаженство от близости с ним, от возможности стать с ним единым целым. Почему-то его по-прежнему удивляет, что все это столь же невероятно и необычайно приятно для Генри, как и для него самого. Лицо Генри, повернутое к Алексу, раскрасневшееся и расслабленное, выходит за все рамки приличий. Алекс чувствует, как его губы растягиваются в довольной улыбке, благоговейной и исполненной гордости.
Кончив, он словно возвращается в свое тело по частям — колени, все еще вжатые в кровать, трясутся; живот скользкий и липкий; руки, запутавшиеся в волосах Генри, нежно их поглаживают.Ему кажется, что он вышел за пределы самого себя и вернулся, чтобы обнаружить, как все вокруг изменилось. Повернув лицо, чтобы посмотреть на Генри, знакомое чувство боли в ответ на взгляд, на изгиб его губ над белоснежными зубами, отзывается в груди Алекса.
— Господи Иисусе, — наконец произносит он и вновь смотрит на Генри. Тот, хитро прищурив один глаз, ухмыляется.
— Удалось мне превратить тебя в супергероя? — спрашивает Генри. Алекс стонет, хлопая его по груди, и оба заливаются в приступе безудержного смеха.
Оторвавшись друг от друга, они принимаются целоваться и спорить о том, кто будет спать на мокрой простыне, пока оба не отключаются около четырех утра. Генри переворачивает Алекса на бок, обнимает его сзади и накрывает его тело своим: плечом к плечу, бедром к бедру. Руки Генри обхватывают руки Алекса, а ладони покрывают его ладони так, что их тела почти сливаются друг с другом. Это лучший сон Алекса за последние несколько лет.
Спустя три часа срабатывает будильник — пора лететь домой.
Они вместе принимают душ. Суровая реальность по поводу столь скорого возвращения в Лондон превращает настроение Генри за утренним кофе в мрачное и кислое. Алекс молча целует его и обещает позвонить, от всей души желая иметь возможность сделать чуть больше.
Он наблюдает, как Генри намыливается и бреется, укладывает волосы и душится одеколоном от Burberry, ловя себя на мысли, что мог бы смотреть на это каждый день. Алексу нравится просто спать с Генри, но есть что-то невероятно интимное в том, чтобы сидеть на той же кровати, которую они прошлой ночью разнесли в пух и прах, и смотреть, как тот превращается в принца Генри Уэльского.Несмотря на пульсирующее в голове похмелье, у Алекса появляются подозрения, что именно эти чувства и были причиной, по которой он так долго сдерживался, чтобы не трахнуть Генри.
Кроме того, его может стошнить. Хотя, вероятно, это не имеет отношения к делу.
Они встречаются с остальными в коридоре. Генри, несмотря на похмелье, остается так же хорош, а Алекс… просто старается держаться. Би выглядит отдохнувшей, свежей и очень довольной собой. Джун, Нора и Пез появляются из своих апартаментов растрепанные, словно кошки, гонявшиеся за птицей, однако сложно сказать, кто из них птица, а кто — хищник. На шее Норы красуется след от губной помады. Алекс даже не задает вопросов.
Кэш хихикает себе под нос, встречая их у лифта и держа в руке поднос с шестью стаканами кофе. Лечение похмелья не входит в его обязанности, но он всегда вел себя, как курица-наседка.
— Так теперь вы банда?
И неожиданно Алекс понимает. Теперь у него есть друзья.