третья часть
Ночь была тихой, только дождь всё ещё барабанил по крыше. Пувин никак не мог уснуть — мысли крутились вокруг фотографий из альбома и того парня рядом с молодым Пондом.
Кто он? Почему дядя так резко закрыл альбом?
Жажда ответов не давала покоя. Он вышел из комнаты, чтобы взять воды, и, проходя мимо кабинета на первом этаже, услышал голос.
Дверь была прикрыта, и через щель доносились обрывки фраз.
— …нет, не стоит больше вспоминать…
— …он ушёл, и это не изменить…
— …я отвечаю за него, теперь он в моём доме…
Это был Понд. Голос звучал глухо, но в нём была боль.
Пувин замер у двери. Он впервые слышал дядю таким: без холодной маски, без строгости. В его словах звучала тоска и усталость.
Через несколько секунд тишина. Видимо, разговор закончился.
Пувин поспешно вернулся наверх, сердце колотилось.
«Ушёл?.. Кто ушёл? Тот парень на фото?..»
Лёжа в кровати, он понял, что впервые почувствовал к дяде не только уважение и страх, но и что-то другое — желание понять его боль, стать ближе.
На утро
Утро выдалось пасмурным. Пувин, не выспавшийся после ночных мыслей, едва держал глаза открытыми за завтраком. Он ковырял ложкой кашу, не замечая, что дядя внимательно на него смотрит.
— Ты плохо спал, — сказал Понд, не спрашивая, а констатируя факт.
— Н-нет, всё нормально… — поспешно ответил Пувин, но его голос прозвучал неубедительно.
Понд отложил чашку с кофе.
— Я видел, как ты ходил ночью по дому.
Пувин замер, вилка застыла в руке. Сердце забилось быстрее. Он заметил…
— Просто… хотел воды, — пробормотал парень.
Понд не стал спорить. Он просто смотрел — серьёзно, почти изучающе. Этот взгляд заставил Пувина почувствовать себя будто насквозь видимым.
— Иногда прошлое мешает спать, — неожиданно сказал дядя. — Тебе это ещё не знакомо. Но однажды ты поймёшь.
Эти слова прозвучали не как нотация, а как признание. Пувин осторожно поднял глаза: впервые дядя говорил не сверху вниз, а как будто на равных.
— А если… — он замялся, но собрался с силами. — Если прошлое слишком больное, можно ли его изменить?
Понд тихо усмехнулся, но в его улыбке не было радости.
— Прошлое нельзя изменить. Его можно только пережить… или научиться жить дальше, несмотря ни на что.
Пувин почувствовал, как сердце сжалось. В этот момент ему больше всего захотелось протянуть руку и коснуться дяди — не как племянник, а как тот, кто хочет разделить чужую боль. Но он лишь сжал ладонь под столом.
Тишина затянулась. И вдруг Понд добавил, уже мягче:
— Не переживай. Я справлюсь.
Эти слова прозвучали так, словно он хотел успокоить не только Пувина, но и самого себя.
Субботнее утро началось неожиданно. Вместо строгого «завтрак в восемь» Пувин услышал:
— Собирайся, — сказал Понд, стоя у двери его комнаты. — Поедем в магазин.
— В магазин? — удивился Пувин, высовываясь из-под одеяла.
— Холодильник пустой, — просто ответил дядя. — И тебе нужны вещи.
Через час они уже катили тележку между рядами супермаркета. Пувин толкал её, нарочно чуть быстрее, чем надо, а Понд шёл рядом, держа список.
— Молоко. Два литра, — сказал он.
Пувин, ухмыльнувшись, кинул в тележку сразу четыре.
— А вдруг мне захочется больше?
Понд посмотрел на него строго, но в глазах мелькнуло что-то вроде улыбки.
— Ты явно любишь проверять границы.
— А ты любишь всё контролировать, — парировал Пувин, гордо шагнув вперёд.
Так они прошли весь магазин: Пувин добавлял в тележку сладости и чипсы, Понд незаметно вытаскивал лишнее и клал обратно. Это выглядело так, будто отец спорит с сыном… или что-то ближе.
На кассе, когда они складывали покупки в пакеты, кассирша вдруг улыбнулась:
— У вас замечательный сын.
Пувин поперхнулся воздухом, а Понд спокойно кивнул:
— Спасибо.
Уже в машине парень не выдержал:
— Ты мог бы сказать, что я не твой сын!
Понд бросил на него короткий взгляд.
— А зачем?
Эти слова заставили сердце Пувина забиться быстрее. Он отвернулся к окну, чтобы дядя не заметил его покрасневших щёк.
В тот момент он впервые почувствовал: рядом с Пондом он ощущает себя частью семьи. Настоящей.