шестая часть
На следующий день Пувин не мог выбросить из головы вчерашний разговор. Слова дяди звучали в голове снова и снова: «Осторожнее с такими словами…»
Но чем больше он думал, тем сильнее внутри разгоралось упрямое чувство: Я всё понимаю. И я хочу, чтобы он тоже это понял.
Вечером, когда Понд читал в кабинете, Пувин решился. Он зашёл без стука и встал у двери.
— Ты сердишься? — спросил он тихо.
Понд поднял глаза от книги.
— За твои выходки — да.
— А если я объяснюсь? — Пувин сделал шаг ближе. — Тогда перестанешь?
— Попробуй. — Голос дяди был ровным, но взгляд цепким, внимательным.
Пувин сглотнул, сердце билось в горле. Он сделал ещё шаг и остановился прямо напротив.
— Я… ревную.
Молчание было таким тяжёлым, что можно было услышать, как тикают часы на стене.
Понд медленно отложил книгу.
— Пувин. Ты играешь с огнём.
— Может, я не играю. — Голос парня дрогнул, но он поднял подбородок. — Может, я хочу знать, что ты сделаешь, если я скажу это прямо.
И прежде чем успел испугаться собственных слов, он наклонился вперёд и легко коснулся губами щеки дяди.
Мгновение — и он резко отпрянул, испуганный собственной смелостью.
— Вот… теперь ты понял?
В глазах Понда мелькнуло что-то тёмное и опасное, но он не двинулся. Только сказал тихо:
— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься.
И Пувин понял: он добился своего. Дядя больше не мог делать вид, что ничего не замечает.
После случившегося в кабинете Пувин не мог усидеть на месте. Он метался по комнате, в голове вертелось только одно: Я поцеловал его… пусть и в щёку, но…
Он боялся, что дядя выгонит его или будет избегать. Но вечером Понд сам позвал его вниз.
В гостиной стоял он — спокойный с виду, но глаза выдавали напряжение.
— Сядь, — сказал он коротко.
Пувин сел, опустив голову, будто школьник перед строгим учителем.
— Ты понимаешь, что нельзя делать то, что ты сделал? — голос был твёрдым, но не громким.
— Я просто… хотел, чтобы ты понял, — прошептал Пувин.
— Я всё понял, — резко перебил Понд. — Но ты ещё ребёнок. Ты не осознаёшь, насколько это опасно.
Пувин вскинул голову, злость и отчаяние смешались в глазах.
— Я не ребёнок! Я знаю, чего хочу!
Впервые дядя потерял самообладание. Он резко поднялся, шагнул ближе и схватил Пувина за запястье.
— Ты думаешь, это игра?! Думаешь, я могу позволить тебе разрушить и себя, и меня?!
Слова были резкими, но хватка — не больной, а скорее отчаянно-защитной. Пувин почувствовал в этом не только гнев, но и скрытую заботу, тревогу.
Он посмотрел прямо в глаза дяди и тихо сказал:
— Если это так опасно… значит, тебе тоже не всё равно.
Понд замер, и на секунду маска холодности дала трещину. Он отпустил запястье, отвернулся и прошептал:
— Ты не должен знать, насколько сильно мне не всё равно.
Пувин замер, сердце ухнуло вниз.
Он признал это… хоть и не прямо, но признал.
После их разговора воздух в доме стал тяжёлым. Пувин боялся даже лишний раз появляться в коридоре — слишком остро чувствовал слова дяди: «Ты не должен знать, насколько сильно мне не всё равно».
Вечером он сидел в своей комнате, притворяясь, что делает уроки, хотя мысли уплывали далеко. Дверь неожиданно приоткрылась.
На пороге стоял Понд.
— Уже поздно, — сказал он тихо. — Ложись спать.
— Не могу, — вырвалось у Пувина.
Понд задержался в дверях, потом вошёл и сел на край кровати. Парень почувствовал, как сердце сорвалось в бешеный ритм.
Некоторое время они молчали. Тишину нарушал только дождь за окном.
И вдруг Понд протянул руку и слегка коснулся волос племянника, поправив выбившуюся прядь.
— Ты слишком упрямый, — сказал он, но голос звучал мягче, чем когда-либо.
Пувин замер. Это был крошечный жест, но для него — как признание.
— А ты… слишком заботливый, чтобы это отрицать, — шепнул он, и их взгляды встретились.
На миг Понд позволил себе остаться рядом дольше, чем следовало. Потом встал, словно опомнившись.
— Спи.
И вышел. Но этот маленький жест — его рука в волосах — остался гореть в памяти Пувина сильнее любого слова.
Он тоже чувствует. Просто боится признаться…
Утро началось необычно. Обычно Пувин вставал позже, чем дядя, но сегодня проснулся от запаха кофе и тихого звона посуды.
Спустившись на кухню, он увидел: Понд стоял у плиты, в одной руке держал сковороду, в другой — деревянную лопатку. На столе уже лежали поджаренные тосты, свежие фрукты и тот самый ароматный кофе.
— Ты готовишь? — удивился Пувин, теряя сонливость.
— Иногда, — ответил Понд спокойно, не оборачиваясь. — Сегодня решил, что тебе стоит позавтракать как следует.
Парень сел за стол и украдкой наблюдал за ним. Полурасстёгнутая рубашка, привычная сосредоточенность, но без холодной маски. В этом было что-то странно домашнее.
— Я не привык видеть тебя таким, — признался Пувин.
— Каким? — Понд обернулся, приподняв бровь.
— …Нормальным, — усмехнулся он. — Почти как… отец.
На секунду в глазах Понда мелькнула тень, но он ничего не сказал, просто поставил перед парнем тарелку с омлетом.
— Ешь.
Пувин взял вилку и, откусив кусочек, неожиданно пробормотал:
— Вкусно. Даже слишком.
— Ты ожидал провала? — впервые за долгое время Понд улыбнулся — сдержанно, но всё же искренне.
У Пувина сердце дернулось. Он сделал вид, что увлечён завтраком, лишь бы скрыть, как сильно на него действует эта улыбка.
Они ели молча, но в этой тишине было что-то новое: не отчуждение, а уют, будто в этом доме они были не дядей и племянником, а просто… двумя людьми, делящими утро.