Единственная

Это было самое спокойное время за много лет. Будто всё то, что случилось раньше — боль, войны, погони — осталось в каком-то другом мире, за стенами нашего маленького дома. Дом был старенький, но родной. Мы с Баки привели его в порядок: сначала починили крышу, потом вымыли каждый угол, перебрали мебель, что-то передвинули, что-то убрали, кое-что сделали своими руками. Всё, чтобы стало уютно. Наш уют.

Я просыпалась рано, когда в комнатах ещё бродила прохлада, и первым делом шла на кухню. Готовила завтрак — чаще всего что-то простое: омлет с зеленью, блинчики, сырники. Иногда пекла пирог. Баки появлялся потом — лохматый, в своей широкой футболке, с чуть нахмуренными бровями и сонными глазами. Он всегда вёл себя одинаково: сначала долго молчал, садился за стол, а потом, взяв вилку, улыбался мне. И этой улыбки было достаточно, чтобы день стал светлее.

Мы всё делали вместе. Красили стены, прибивали полки, таскали дрова, чистили сад. Я ему читала в голос — художественную литературу, стихи, местные легенды. Иногда он просто сидел рядом, закрыв глаза, будто ловил мой голос как музыку. Иногда — слушал внимательно, как будто что-то вспоминал. Было видно, как в нём работают мысли, будто в лабиринте его памяти время от времени вспыхивали огоньки.

Но ночи... Ночи были самыми трудными. Сначала он просто ворочался, потом начал вскрикивать во сне, иногда даже вскакивал — в панике, в холодном поту, с пустым, потухшим взглядом. Я боялась прикасаться к нему в такие моменты, но однажды всё-таки подошла, просто села рядом и взяла его за руку. Он не отстранился. С тех пор — так и было. Когда начинались кошмары, я приходила к нему, садилась рядом. Потом — ложилась. Потом — мы стали спать вместе. Просто рядом. В обнимку. Как будто только так он мог вернуться обратно.

Он никогда не просил, не говорил, что нуждается в этом. Но я чувствовала: если он засыпает, держась за мою руку — ночь будет спокойной. Иногда он прижимал меня к себе крепче, как будто боялся, что я исчезну. Иногда я просыпалась от того, что он шептал во сне имена — незнакомые, обрывки фраз, чужие голоса.

Я нашла мамины дневники — в старом сундуке на чердаке. Они пахли чернилами и засохшими лепестками. Я хотела прочитать... очень. Но боялась. Слишком много неясного. Баки говорил, что мне решать — и я решила подождать. Пока не наберусь сил.

Так и шёл наш год. День за днём. В доме, где каждый шаг напоминал о детстве, но рядом был он — такой другой, но всё ещё мой.

Через полгода наша тихая жизнь начала меняться. Сначала — совсем незаметно. Кто-то на рынке сказал: «Вы ведь та самая девушка...» — и хоть имени не назвали, я почувствовала: нас начинают узнавать. Потом — ещё пара случайных взглядов, слишком внимательных, слишком долгих. Баки это тоже почувствовал, хотя вслух ничего не сказал. Просто стал чаще молчать, а по вечерам проверять замки дважды.

Решение пришло само собой — мы слишком долго задержались в одном месте. Надо было двигаться дальше. Я взяла мамин дневник, сложила в чемодан самые важные вещи: пару фотографий, любимый свитер, кольцо с цветком, которое мне подарили в детстве. Всё остальное — оставила. Даже не столько из осторожности, сколько потому что было пора. Я отпустила. Дом, детство, воспоминания.

Мы продали дом тихо, почти незаметно. И уехали. Румыния показалась нам достаточно далёкой и в то же время — не чужой. Старые улицы, простые люди, язык, в котором легко было потеряться, не вызывая подозрений.

Квартира, которую мы сняли, была небольшой — белые стены, деревянный пол, лёгкий запах кофе от соседей по утрам. Но самое интересное оказалось внутри: одна кровать. Я ожидала, что Баки скажет что-нибудь — предложит спать на полу или выдвинет подушки. Но он только посмотрел на меня и тихо сказал:

— Я не против.

И с тех пор мы просто спали вместе. Без слов, без намёков. Мы были слишком привыкшие к этому. Сначала это было привычкой, потом — потребностью. Его рука всегда находила мою, даже во сне. Моё дыхание, по его словам, помогало ему успокоиться. А его — мне.

Дни шли один за другим. Мы жили самой обычной жизнью. Ходили в магазин, готовили ужин, иногда смотрели телевизор (если удавалось поймать английские каналы). Баки начал делать простые вещи своими руками — чинить мебель, что-то вырезать по дереву. Я переводила статьи, чтобы подрабатывать удалённо. По вечерам мы гуляли по улочкам, держась за руки, иногда молча, иногда — обсуждая всё подряд: музыку, книги, погоду, сны. Нам не нужно было много. Просто — быть.

Я сидела у окна, положив подбородок на ладони и наблюдая за тем, как оранжевый свет уличных фонарей медленно проливается на дома и крыши. В такие вечера мне всегда хотелось думать. Не вслух — не размышлять, а именно думать. О простом. О сложном. О себе.

Баки ушёл на подработку — нечто временное, что не требовало документов и вопросов. А я осталась одна в квартире. И это одиночество, странным образом, не тяготило. Наоборот — за последние полтора года я наконец-то научилась ценить его. Как редкую тишину в шумном мире, где всегда кто-то требует твоего внимания.

Я чувствовала себя свободной. Без телефона, без социальных сетей, без всего того, что держит людей привязанными к цепочке уведомлений. Даже память стала яснее. Я начала снова думать о языке, о словах, о звуках. Украинский — мой родной, родной до боли. Английский — язык выживания. А вот румынский... румунский был новым дыханием. Я уже различала интонации, выучила несколько глаголов и запоминала окончания, как будто снова была девчонкой в библиотеке.

Моя библиотека... Дома. Там, где пахло яблоками и старой бумагой.

Я встала — плавно, лениво, — и направилась к тумбочке у кровати. Взятая недавно в библиотеке книга — тонкий роман с запахом пыли и чужих рук — лежала где-то внизу. Когда я наклонилась, чтобы её вытащить, что-то задела. Нечаянно. Кончиками пальцев.

Тихий звук удара об пол. Я замерла, будто от этого звук мог исчезнуть. Потом медленно опустила взгляд.

На полу лежал дневник.

Мамин дневник.

Старый, тёпло-жёлтый, с тиснёным переплётом и ленточкой-закладкой, из которой выбилась одна страница.

Я не открывала его с тех пор, как мы уехали из Украины. Он лежал в ящике, почти забытый, как письмо, которое ты боишься прочитать, потому что знаешь: оно изменит что-то внутри.

Я присела на корточки, не дыша, и провела пальцами по обложке. Мамины руки держали его. Мамины мысли жили внутри. Женщина, которую я знала как певицу, как мать, как миф. И всё ещё не знала до конца как человека.

Я взяла дневник в руки, прижала к груди. Сердце билось чуть быстрее. Не страх — нет. Скорее... уважение. Трепет. Как будто я снова была маленькой, крадущейся по дому босиком, чтобы подслушать взрослые разговоры.

Может быть, пришло время?
Может быть, я готова услышать, что она хотела рассказать мне — тогда, когда меня ещё не было, и даже в мыслях её я, возможно, ещё не жила.

Я медленно поднялась и села на кровать, положив дневник на колени.

Открывать или не открывать?
Читать или снова отложить?

Снаружи завывал лёгкий ветер. А я — держала в руках целую жизнь.

Я медленно отворотила первую страницу.