Единственная

Читайте дальше с осторожностью. Присутствуют подробные сцены унижения и сексуального насилия.

————————

19 октября 1921 года

Сегодня мне исполнилось семнадцать.

Целых семнадцать лет, и всё внутри меня поёт. Я даже проснулась раньше обычного — ещё до рассвета — и долго лежала, глядя в потолок, будто пыталась поверить, что это действительно мой день. День, когда всё может измениться.

Сегодня вечером я впервые выступаю на большой сцене. Не в клубе, не в училище, не в зале для репетиций, а на настоящем городском приёме, в концертном зале, где выступают настоящие артисты. Говорят, там будет даже кто-то из начальства. А ещё — музыканты из Вены, из Львова. Всё серьёзно, и это... это делает меня до ужаса счастливой.

Я всё время думаю о сцене. О том, как зажгутся огни. Как затихнет зал. Как я сделаю шаг вперёд, подойду к микрофону — и моё сердце застучит где-то в горле. А потом я запою. Всё, что репетировала столько дней. «Ой не ходи, Грицю», «Ніч яка місячна», «В саду гуляла»... Такие простые, народные, настоящие. Эти песни во мне. Они живут в моей крови.

Я смотрела в зеркало сегодня утром — и впервые увидела в нём не просто девочку из провинции, а девушку, в которой что-то есть. Что-то светлое, что-то, что может тронуть других. Я не знаю, станет ли пение моей судьбой. Я не знаю, буду ли я петь перед тысячами или лишь перед немногими. Но сегодня — я выйду на сцену. И это уже значит всё.

Платье висит у двери. Белое, с вышивкой по подолу. Его шила мама. Она говорит, в нём я похожа на невесту. А мне просто хочется в нём летать.

Я чувствую — этот день запомнится мне на всю жизнь.

20 октября 1921 года.

Я до сих пор чувствую, как дрожат пальцы, когда пишу.

Вчерашний вечер прошёл... не так, как я ожидала. Сначала — всё было как в сне. Я вышла на сцену, и свет ударил мне в глаза, но я не испугалась. Ни на миг. Я пела, как будто это был мой последний шанс рассказать миру, кто я есть. Люди в зале замерли. Я видела это — как будто время остановилось. А потом — аплодисменты. Настоящие, громкие, не из вежливости. Мне аплодировали.

Подошли какие-то женщины, похвалили. Кто-то из организаторов сказал, что у меня "непередаваемый голос", "очень славянская душа". А потом...

Потом подошёл он.

Немец. Его звали Арним Зола. Он был... странный. Слишком вежливый. Его улыбка казалась вырезанной из бумаги, тонкой и фальшивой. Глаза у него были холодные, серые, как лёд, и от них по коже бежали мурашки. Но он знал, что говорит. Очень умный, образованный. Он задал мне кучу вопросов — откуда я, кто мои родители, учусь ли я где-то. Всё будто бы невинно, но я чувствовала, что он внимательно слушает и запоминает каждое моё слово.

Я вежливо отвечала, но старалась держаться на расстоянии. Он смеялся, говорил, что у меня "особая энергетика", что я — "лицо новой Европы". Глупости, конечно, но... он говорил это так, будто это не просто слова. Будто у него есть какой-то план, и я в нём — часть. Эта мысль меня пугает.

Сегодня я почти не выходила из дома. Просто было нехорошее предчувствие. Я видела его вчера после концерта — он стоял далеко, у фонтана, курил и смотрел в мою сторону. Я ушла через задний выход, но всё равно казалось, что кто-то идёт следом. Может, просто нервы. Может, он просто любопытный человек. Но что-то подсказывает мне, что всё не так просто.

Мне страшно. Не за себя — за маму, за папу. За дом. Я не хочу, чтобы кто-то, кто носит фальшивые улыбки и говорит о будущем Европы, знал, где я живу.

1 ноября 1921 года

Я едва держу перо в руках. Всё внутри дрожит, как простыня на ветру. Мне страшно. Настолько, что нет слов, чтобы описать этот холод, вцепившийся в кости.

Прошлой ночью в наш дом пробрался кто-то. Я не знаю, как он вошёл, не знаю, как не услышала... Я услышала только крик. Один — короткий, как удар плетью, и тишина. Когда я выбежала из комнаты, он уже лежал. Отец. Без дыхания. Без жизни. У него было страшное лицо — как будто он не умер, а остался кричать внутри себя.

Я закричала, закричала так, как никогда прежде, и сразу же выскочила из дома босиком, в халате, даже не сообразив, что творю. Я бежала по тёмным улицам, как сумасшедшая, пока не спряталась в подвале соседского дома. Меня трясло. Я не могла остановиться.

Часов через пять, когда стало светать, я вернулась. Мама сидела у тела отца, её глаза были сухими, а руки сжимали его ладонь так, будто могла вернуть его назад. Она не смотрела на меня. Просто качалась и бормотала что-то несвязное.

Сегодня сказали, что похороны будут послезавтра. Священник пришёл, попытался сказать какие-то утешения, но всё это звучало как пустота. Как шум ветра.

Я зашла в свою комнату. Хотела взять плащ... и нашла записку. Кто-то оставил её на подоконнике. Бумага хорошая, тонкая. Почерк — аккуратный, изломанный, как будто писал тот, кто привык к точности.

На немецком.

Я прочла. Дважды. Хотела вырвать страницу и забыть, но не смогла.

"Вы — прекраснее любого цветка в этом дряхлом мире. Я был заворожён вашей силой и чистотой. Вы кажетесь мне сном, который не хочет заканчиваться. Почему же такая чудесная женщина так редко покидает стены своего дома? — А.З."

А.З.

Арним Зола.

Я уверена, что это он. Что он всё это устроил. Он хотел запугать. Хотел показать, на что способен. Он выбрал моего отца — самого сильного, самого доброго, самого настоящего человека в моей жизни — и просто... убрал его.

Почему? Зачем? Потому что я не улыбнулась в ответ на его комплименты? Потому что я — не вещь, которую можно купить?

Я чувствую, как во мне растёт страх. Но рядом с ним — что-то ещё. Ярость. Отчаяние. Желание не отступать.

Если он думает, что я теперь стану послушной — он ошибается.

4 ноября 1921 года

Я не знаю, как писать это, когда руки всё ещё дрожат. Вчера похоронили отца. Я стояла перед его могилой и не верила, что это происходит. Ветер рвал мои волосы, священник говорил слова, которых я почти не слышала. Все вокруг выглядели чужими. Мама будто окаменела. Я держала её за руку, но она была ледяная, будто внутри неё ничего уже не осталось.

Я разбита. Пустая. Сердце то проваливается куда-то вниз, то рвётся в бешеном ритме, как будто хочет вырваться из груди. Всё время перед глазами — лицо отца. Его глаза. Они больше никогда не посмотрят на меня с любовью и теплом.

А потом я вернулась домой.

И нашла ещё одно письмо. Оно лежало аккуратно на моём письменном столе, как будто кто-то не просто вошёл в дом, но и потратил время, чтобы всё оставить... красиво.

Я боялась открывать его, но руки сами взяли конверт. Бумага такая же — тонкая, дорогая. Чернила — тёмные, пахнут металлом. Я узнала почерк сразу.

И снова — комплименты. Он называет меня "воздушным чудом", пишет, что моё пение, как свет среди мрака, что он хочет "подарить мне новый мир, достойный такой богини". От этих слов меня передёрнуло. Каждая фраза — как паутина, липкая, тонкая, но смертельно прочная.

Но внизу письма — нечто иное.

"В пятницу, 4 ноября, в девять вечера, бар «Зелёная свеча». Приди одна. Если не придёшь — следующей будет твоя мать."

И снова подпись — А.З.

Я знаю этот бар. Грязное место. Там бывают те, кто не может удержаться на ногах от выпивки. Там пропадают женщины. Там ходят слухи, которые никто не осмеливается проверять.

Он хочет, чтобы я пришла туда. Одна. Ночью.
Я чувствую, что это ловушка. Что он хочет поставить меня на колени. Напугать до конца. Сломать.

Но он упомянул маму.
Мама — всё, что у меня осталось.
Если я не пойду — она может... может стать следующей.
Я не могу этого допустить.

Я иду. Не потому что он звал. А потому что он угрожает. Потому что я больше не позволю ему забирать мою жизнь по кускам.

Если это ловушка — я выберусь. Если он думает, что я просто слабая певичка — он ошибается.

Сегодня ночью я увижу его.
И только Бог знает, чем это кончится.

5 ноября 1921 года

Я не знаю, как начать. Не знаю, как подобрать слова, чтобы рассказать то, что произошло. Но я должна — хотя бы себе. Чтобы не сойти с ума.

Я пошла в тот бар. Всё было именно так, как я и ожидала: дым, грязь, мужские взгляды, которые обжигают, будто голыми оставляют. Но я шла не к ним — я шла к НЁМУ.

Он сидел в углу — спокоен, будто дома. Улыбался. Он вёл себя так, будто мы с ним давно знакомы. Словно это не он угрожал моей семье. Словно это не он... чудовище.

Я сказала ему, что он мне отвратителен. Что он не человек. Что он никогда не сможет быть мне близким ни как мужчина, ни как просто живое существо. Я надеялась, что мои слова дойдут до него, что он хотя бы поймёт.

Но он не услышал. Или услышал — и именно это решило всё.

Я не хочу описывать, что было дальше. Я не могу. Только скажу: Он взял меня силой. С презрением. С самодовольной улыбкой. Всё, что должно быть делом любви — он превратил в унижение и грязь. Он делал, что хотел. Брал меня в каких только можно позах. Он кончил внутрь меня... может даже больше четырех раз. Он лапал меня. Мне было так больно... Останавливался, только чтобы снова напоминать мне: "Ты родишь мне ребёнка. Ты дашь мне продолжение. Я обеспечу тебя, сделаю твою жизнь сказкой — если будешь послушной."

Сказка. В его понимании.

А для меня теперь всё — кошмар.

Он оставил меня в том баре, будто вещь, которую можно было использовать и выбросить. Я шла домой босиком. Внутри — пустота. Я не помню дорогу. Не помню лица прохожих. Только холод и его голос в голове.

Я не знаю, что делать. Я боюсь сказать маме. Я боюсь узнать — уже ли... я ношу в себе что-то от него. Но больше всего я боюсь — что он не отстанет. Что он придёт снова. Что теперь я — его собственность в его больной игре.

Я не знаю, как жить дальше. Но я буду. Ради мамы. Ради того, что во мне ещё осталось живого.

24 августа 1922 года

Сегодня я держала её на руках впервые. Мою девочку. Мою Веросику.

Я долго смотрела на её крошечное личико, на морщинки на лбу, на сжатые кулачки — и не могла поверить, что она настоящая. Что она — часть меня. Что несмотря на весь тот мрак, в котором она была зачата, в ней — свет. Чистый, ясный свет, который согрел меня изнутри.

Роды были тяжёлые. Я едва не потеряла сознание. Врач сказал, что у меня слабое сердце и мне нужно беречь себя. Но мне всё равно. Главное — она родилась. Живая. Здорова. Прекрасная. Я смотрю на неё и понимаю: я уже не одна. Мы вдвоём.

Он продолжал писать. Арним. Оставлял деньги. Много. Пачки, спрятанные в конвертах. Цветы — мерзкие, вычурные, будто из театра. Письма — приторные, наполненные фальшивыми словами восхищения. Он приказал — не попросил, а именно приказал — назвать ребёнка Арним, если это будет мальчик. Или Веросика — если девочка.

Я могла бы пойти наперекор. Дать ей имя в честь отца, или просто любое другое. Но я выбрала "Веросика". Потому что, как ни странно, это имя мне понравилось. Оно звучит мягко, как весенний ветер. Словно сама она — нечто нежное, сильное и живое. Пусть имя досталось ей из рук чудовища — я сделаю его её щитом, её судьбой, её светом. Пусть оно будет её. А не его.

Мама... Мама в ярости. Она не пришла ко мне в больницу. Не принесла ни тёплого одеяла, ни яблока. Она пришла уже позже — чтобы накричать. Она называла мою девочку позором, "дочерью зла". Меня — худшим ребёнком. Сравнила с сестрой: "Вот Лида! Вышла замуж, уехала в Польшу, пятеро детей, муж профессор! А ты... ты зачем живёшь вообще?"

Она сказала, что хочет отречься от меня. Что проклинает день, когда я родилась.

А я смотрела на Веросику — и мне было уже всё равно. Потому что я знала: я не одна. Я теперь — мама. И у меня есть за кого жить. Моя дочь — не ошибка. Не проклятие. Она лучшее, что случилось со мной. И я сделаю всё, чтобы она никогда не почувствовала ту боль, которую чувствую я.

Я люблю её. Всей душой.