Единственная

Три месяца. Ровно столько длилась наша разведка. Иногда казалось, что прошла вечность, иногда — что всё это пролетело как одно дыхание.

Мы колесили по заснеженным дорогам, по узким тропам в горах, по раскисшим деревенским переулкам. Альпы встречали нас холодом и туманом, сёла — страхом и тишиной. Баки всегда был рядом, сдержанный, сосредоточенный. Иногда я замечала, как его пальцы невольно тянутся к оружию, когда кто-то слишком долго задерживает на мне взгляд. Я улыбалась. В его молчаливом беспокойстве была своя нежность.

Я говорила с людьми. Смотрела им в глаза. Спрашивала осторожно, как будто между строк. Они часто не доверяли. Но стоило мне назвать имя, сделать вид, что я местная, или просто дать хлеба ребёнку — лед трескался. В каждом доме был кто-то, кого забрала ГИДРА. Кто-то, кто не вернулся. Кто-то, о ком боялись даже вспоминать.

Они шептали имена. Показывали на карты. Передавали записки. Иногда — детали: "дважды в неделю в ту сторону идёт конвой", "на горе видели дым, но там нет деревни", "вот эта женщина — служит у немцев, но помогает нашим". Всё это я собирала, систематизировала, записывала ночами в своём блокноте под тусклой лампой, пока Баки дремал рядом.

Я чувствовала, как растёт ответственность. Как каждый наш шаг — не просто часть подготовки, а путь в чью-то свободу. Или жизнь. Или гибель. Но страха не было. Только острое ощущение того, что я нужна. Что теперь у меня есть цель, которая больше меня самой.

Каждую ночь, когда мы возвращались на базу, я чувствовала себя уставшей до глубины костей, но в душе — горела. Баки снимал с меня пальто, укладывал в постель, и шептал что-то тёплое, тихое. Иногда — шутил. Иногда — просто гладил волосы, пока я не проваливалась в сон.

И вот — сегодня. Мы сидели в одной из комнат штаба. Стив держал карту. Пегги листала сводки. Эрскин — что-то чертил на листке.

— Остался месяц, — сказал Стив. — Поезд прибудет ровно через четыре недели. Дальше — штурм.

Я вздрогнула. Не от страха, а от осознания. До финала — рукой подать. Всё, к чему мы готовились полгода, приближается. Скоро нам придётся отдать всего себя.

Баки взглянул на меня. Наши глаза встретились. Я кивнула.
Я была готова.
Мы были готовы.

Я закрыла за собой дверь, облокотилась на неё спиной и на минуту просто стояла, прислушиваясь к тишине.
Дом казался слишком тихим. Слишком... ожидающим.

Мы договорились. После долгих споров, взвешиваний и сухих аргументов. Я и группа направимся в замок. А Баки, Стив и остальные — пойдут на поезд. Именно там должен быть Зола. Конечно, именно туда он бы сел. Крыса, бегущая с корабля.

— Лучше будет так, — сказал Говард, пристально глядя на карту.

— Разделиться? — спросила я.

— Ты единственная, кто знает замок изнутри. А он — твоя цель, — кивнул Эрскин. — Но сегодня... просто вернись домой пораньше. Побудьте вместе.

Я пришла. Я дома. С ним.

Прошел год с того момента, как я увидела его впервые — скованного цепями, израненного, но с упрямо поднятым подбородком.
Сегодня — день нашего знакомства. Странно... Но внутри у меня всё дрожит. Как в первый раз. Как тогда, когда я не знала, спасу ли его. Или он — меня.

Я зашла в комнату. На кровати лежала аккуратно сложенная рубашка Баки, на столе — его книга, открытая на той же странице, что и вчера. Всё было на месте.
И в то же время — всё казалось другим. Последний вечер перед заданием. Последняя ночь перед неизвестностью.

Я подошла к шкафу и выбрала самое лёгкое платье, какое у меня было. Тонкое, с короткими рукавами, цвета сливок. Оно мягко легло на тело, как тёплый вечерний воздух. Волосы я распустила. Никакой формы. Никакой формы — только я. Такая, как есть.

Я подошла к окну. Солнце садилось. Небо окрасилось в мягкое золото с лавандой, как будто даже оно хотело быть красивым ради нас.

Мои пальцы невольно коснулись шеи — там, где всегда ощущалась его ладонь, тёплая, крепкая, родная.

Сегодня — не про войну. Не про планы. Не про разведку.
Сегодня — про нас. Про то, с чего всё началось.
И, возможно... с чем всё закончится.

Я услышала, как открылась входная дверь. Его шаги.
Он вернулся.
И вечер только начинался.

Я обернулась.

Барнс замер на пороге, его глаза — темные, голодные — скользнули по мне, от каштановых волос до босых ног. В руках он сжимал фуражку, пальцы чуть дрожали.

— Веро... — мое имя на его губах звучало как молитва.

Он сделал шаг. Еще один.

Я не успела ничего сказать — его руки вцепились в мои бедра, губы нашли мои с такой яростью, что я отшатнулась, ударившись спиной о подоконник. Но он не отпустил — только прижал сильнее, впиваясь в меня, как будто хотел вдохнуть, запомнить, украсть.

Я вцепилась в его волосы, чувствуя, как его язык обжигающе горячий скользит по моей губе. Его руки поднялись, пальцы впились в ткань моего платья — и приспустил его вниз. Швы сзади развязались и упали.

— Баки! — я ахнула, но он уже припал к оголенному плечу, оставляя на нем багровые следы.

— Ты слишком красивая, — прошептал он хрипло. — Слишком...

Его руки скользнули по талии, ладони обхватили мою грудь, большие пальцы провели по соскам — уже твердым, чувствительным. Я закинула голову, стон застрял в горле.

Он подхватил меня на руки — я обвила его бедра ногами, чувствуя, как его жесткое возбуждение давит на меня даже через ткань. Через два шага мы рухнули на кровать, пружины жалобно заскрипели.

— Я не могу быть нежным сегодня, — он прижал мои запястья к матрасу, его дыхание обжигало губы. — Прости.

— Я не прошу нежности, — я вырвала руки, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя шрамы под тонкой тканью рубашки.

Он сорвал ее одним движением.

Следующие минуты слились в огненный хаос: его губы на моей шее, мои ногти на его плечах, его рука, резко стаскивающая с меня нижнее белье. Когда он вошел в меня — резко, без прелюдий — я вскрикнула, впиваясь пятками в его поясницу.

— Боже... ты... — он зарычал, уткнувшись лицом в мою шею.

Я не могла говорить. Только чувствовала — каждый толчок, каждый стон, дрожь его тела. Он двигался яростно, отчаянно, будто хотел впечатать себя в меня навсегда.

Когда волна накрыла меня, я впилась губами в его шею (мне кажется этот багровый отпечаток останется у него надолго), чтобы не закричать. Он кончил следом, сдавленно простонав мое имя.

Тишина. Только наше тяжелое дыхание.

Он не отпускал меня, даже когда его тело обмякло. Губы коснулись моего виска.

— Веро... — снова мое имя. Но теперь — как обещание.

Я закрыла глаза.

Завтра будет война. Но сегодня — только мы.