Единственная

Этот день был как дуновение весны посреди зимы — лёгкий, тёплый, добрый. Мы гуляли по заснеженному лагерю, оставляя следы на ещё не тронутом снегу, смеялись, играли в снежки и, кажется, забыли, что за нашими плечами — война.

Стив таскал с собой термос с горячим шоколадом, Пегги всё время подкалывала его за то, что он слишком правильный, а Баки... Баки не отпускал мою руку ни на минуту. Он грел её в своей ладони, порой подносил к губам, и я ловила себя на том, что снова и снова влюбляюсь в него, как в первый раз.

Мы болтали обо всём и ни о чём. Пегги рассказывала, как в детстве ей не разрешали лазать по деревьям, но она всё равно лазала. Стив признался, что когда был худеньким, однажды спрятался в ящике с картошкой, чтобы не идти в драку. А я — я просто слушала, впитывала, смеялась, отвечала. Мне казалось, я наконец-то — в своей стае.

К вечеру воздух стал прохладнее. Снег под ногами хрустел, как сахарная корочка, а щеки горели от мороза и смеха. Я зевнула — сначала совсем незаметно, а потом снова. Баки, конечно же, заметил.

— Ну всё, ясно, — сказал он, остановился и вдруг... закинул меня себе на плечо, как мешок с мукой. — Этой леди определённо пора спать.

— Баки! — я воскликнула, стуча его по спине кулачками. — Немедленно отпусти меня!

— Неа, — ухмыльнулся он. — Слишком поздно. Приказ исполнен.

Пегги рассмеялась так звонко, что даже патрульный у входа обернулся.

— Барнс, если ты уронишь её, я отберу у тебя все снежки, — поддразнила она.

Стив только покачал головой, улыбаясь:

— Он серьёзно. Если решил, что кому-то пора спать — значит, так и будет.

Меня трясло от смеха, когда он нёс меня через лагерь, а снег поскрипывал под его шагами. Снизу открывался странный, но удивительно уютный вид — мех его воротника, полоса моих волос, сползающая с плеча, и небо, медленно темнеющее от синего до фиолетового.

Когда мы вошли в наш домик, он аккуратно опустил меня на кровать, как хрупкую фарфоровую статуэтку. Я села, а он опустился передо мной на колени, провёл пальцами по щеке и тихо сказал:

— Ты у меня самая чудесная.

Я улыбнулась, взяла его лицо в ладони.

— Потому что ты смотришь на меня именно так.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала осторожно, как прикосновение ветра, а потом крепче — как будто хотел этим поцелуем сказать всё, что пока не умеет словами.

— Спи, Веро, — прошептал он мне в волосы, укрывая одеялом. — Я рядом. Всегда.

Я закрыла глаза, и даже сон не был таким сладким, как это чувство — быть любимой.

Следующий день мы провели, как в тёплом коконе. Эрскин был категоричен: никаких нагрузок, ни единого шага лишнего. "Ваш организм всё ещё адаптируется к мутациям в крови", — сказал он строго, и Баки, конечно, воспринял это как личный приказ охранять меня, как сокровище.

Так мы и лежали весь день — переплетённые руками, ногами, дыханием. Его грудь была моей подушкой, а мои волосы — его одеялом. Мы почти не разговаривали. И не потому что не о чем было. Просто... не нужно было слов. Было достаточно того, как он гладил мою спину, как я чувствовала его сердцебиение, и как весь мир становился тише, когда он целовал меня в висок.

Но на следующий день началась новая глава.

Полгода подготовки. Полгода испытаний, напряжения, труда. Я просыпалась рано, иногда даже раньше Баки. Он ворчал, когда я вставала из постели до рассвета, но уже через несколько минут стоял рядом на тренировочной площадке. Мы дрались. Мы бегали. Мы учились дышать вместе — как одна единица. Он был моим партнёром, моим зеркалом, моей опорой. Баки не жалел меня, не щадил. Он знал — я не из тех, кого нужно защищать от мира. Я из тех, кто хочет его изменить.

После тренировки — быстрый душ, завтрак, и осмотр у Эрскина. Он вел дневник моего состояния, проверял кровь, давление, проводил тесты, иногда — даже странные опыты, которые мне приходилось расшифровывать самостоятельно. Мы подружились. Научный диалог с ним напоминал игру — азартную, умную, требующую полной отдачи.

Потом — лаборатория. Там я снова становилась Золой. Не по имени, а по сути. Я знала, что мой ум — это оружие. Я применяла формулы, строила схемы, писала проекты, анализировала отчёты. Я участвовала в разработке стратегий, в создании технических решений, в шифровании.

За обедом мы снова встречались с Баки. Иногда Стивом, иногда Пегги. Я чувствовала, как мы все стали командой. Людьми, связанными не только одной целью, но и уважением, даже любовью. В каждом из нас было что-то своё, важное. Я восхищалась Пегги — её собранностью, волей. Я училась у Стива — его человечности, терпению. Но с Баки... С Баки я дышала.

После обеда я переводила письма. Мне поручили заниматься расшифровкой переписок на немецком, французском, польском. Я не просто переводила — я понимала подтексты, угадывала, кто писал, какой у него характер, чего он боится. Это было как читать чужие мысли между строк. Мне это нравилось.

А потом — ужин. И ночь. Ночь, которая всегда начиналась с его прикосновений. Он целовал меня в плечо, рассказывал, что скучал, даже если мы виделись десять минут назад. Он смеялся, когда я рассказывала о какой-то странной формуле, и всегда говорил, что влюбился в мой ум раньше, чем в моё лицо. Хотя я ему не верила.

Я знала, что я сильная. Я знала, что я умная. Я была рождена в тени — дочерью Золы — но шла к свету. Я не боялась себя, не стеснялась быть женщиной с амбициями, с характером, с прошлым. Я знала, чего хочу. Я хотела победить зло, в которое когда-то верила. Хотела доказать себе, что я больше, чем имя, данное мне от рождения.

Я была Веросика. Лаборант. Солдат. Учёный. Женщина. И я шла вперёд. С любовью к жизни. И с Баки — рядом.