Единственная

Ветер с гор был колючим. Он забирался под воротник, жёг щёки, и словно специально бил по лицу, чтобы я оставалась в реальности. Мы стояли у развилки. Слева — узкая дорога в лес, к железнодорожным путям. Туда уходили мужчины. Справа — каменистая тропа, ведущая к замку. В этом замку я прожила с 16 по 18 лет. Моя цель. Мой путь. Этот чертов замок.

— Веро, — Баки посмотрел на меня. На миг он ничего не говорил. Просто держал мой взгляд, будто запоминал. — Возвращайся. Живой. Поняла?

Я кивнула.
— Только если ты тоже.

Он прижал мою руку к губам, коротко, горячо. Потом резко отвернулся и шагнул в сторону леса. Стив молча кивнул мне, за ним последовали Торрес и ещё двое бойцов. И вот — они исчезли среди ветвей, словно растаяли.

Я осталась с тремя людьми — связистом, переводчиком и лейтенантом Мареком, который должен был координировать атаку с нашей стороны. Все смотрели на меня. Ждали.

— Идём, — сказала я. Голос мой прозвучал ровно. Почти уверенно.

Дорога к замку тянулась сквозь обледенелые заросли. Мы шли молча, только рация тихо трещала в руке Марека. Внутри у меня всё сжималось. Я знала каждую комнату в том замке. Знала, как быстро можно умереть, если свернуть не туда. Знала, какие люди там работают. И знала, кто остался.

Мы вышли к северной стене ближе к рассвету. Тени ложились косо, и воздух был полон предчувствий.

— Вход с подземелий. Старый ход. Придётся пролезть через вентиляционный люк, — объяснила я. — Остальное — по ситуации.

Я открыла крышку люка, вдохнула глубоко и полезла первой. Металл был холодным, острым. Каждое движение отзывалось скрипом на всё тело, но я продолжала. Как будто всё моё прошлое снова вцепилось в меня, заставляя вернуться. Но теперь я была другой. Я шла не как дочь Золы. А как его предатель. Как их союзник.

Когда мы вышли в подземный коридор, запах стал таким знакомым, что у меня сжалось горло.
Сырая сталь. Химия. Смерть.
Здравствуй, детство.

— Ты справишься? — прошептал Марек.
— У меня нет другого выбора.

Мы начали подниматься вверх, по лестницам и шахтам, ориентируясь по моей памяти. Мне казалось, стены шепчут. Ловушки, камеры, наблюдение — всё ещё здесь. Только теперь я была врагом.

Рация зашипела.
— Поезд двинулся, — прошептал голос Стива. — У них пошло движение. Времени мало.

Я взглянула на Марека. Он кивнул.
— Начинаем.

И в этот момент всё, к чему мы шли полгода — началось.

Мы крались по коридорам, прячась в тенях, цепко держась за оружие и тишину. Замок жил своей жизнью — гудел, щёлкал, скрипел. Я знала эти звуки. Я выросла в них. Но теперь каждый шаг отдавался в груди, как удар барабана. Всё было не так. Мы были слишком близко. Слишком уверены.

Мы почти дошли до главного зала, когда впереди мелькнула тень.

Я остановилась.

— Назад, — прошептала я, поднимая руку.
Но было поздно.

Он вышел из темноты.
Отец.

Зола. Всё такой же. Маленький, сутулый, в очках, как будто безобидный. Но я знала лучше. За ним — трое солдат в форме Гидры.

— Доченька, — сказал он холодно, без эмоций.
Меня передёрнуло.

Марек схватился за рацию:
— Поезд — ловушка! Повторяю, поезд!

Вспышка света, грохот — один из солдат выстрелил в стену рядом с нами. Мы бросились врассыпную. Пули свистели, бетон сыпался с потолка. Я стреляла в ответ, даже не думая. Всё слилось в движение, в напряжённые мышцы, в выживание.

— Назад! В укрытие! — кричал Марек.
Но я уже не слышала.
Рация зашипела.

И в этой какофонии — один голос.

Стив.
Сломанный. Дрожащий.
— Он упал... Баки... он... он сорвался с поезда... БАКИИИИ!

Мир остановился.

Я застыла. Горло сжалось. Рация выскользнула из пальцев.

— Что? — прошептала я.

Стив кричал, но я уже ничего не понимала. Только его голос. Только это имя.

Баки.
Упал.
Поезд.

Всё внутри меня оборвалось. Я сделала шаг вперёд, не замечая, что из-за спины ко мне приближается кто-то. Слишком поздно.

Что-то холодное впилось мне в шею.

— Что...? — я попыталась обернуться, но ноги подкосились.

Глаза Золы были первыми, что я увидела, когда рухнула на колени.

— Не бойся, моя девочка, — его голос был вязкий, как яд. — Я верну тебя домой. Домой, где тебе и место.

— Нет... — прохрипела я.

Сознание ускользало.
Бой продолжался. Кто-то кричал. Пули. Грохот.

Но всё тонуло в чёрной, тягучей тишине.
Баки...

Имя его было последним, что звучало у меня в голове, прежде чем тьма сомкнулась.

◇◆◇ От лица автора ◇◆◇

Никто не заметил, как Зола покинул замок. Всё внимание союзников было приковано к поезду, к потерянному солдату, к звукам битвы. Он увозил Веросику, обмякшую в его руках, как будто ничего не случилось. Как будто он просто вывозит нечто бесценное, что принадлежит только ему. Только ГИДРЕ.

Сначала была Польша. Потом подземные бункеры. Потом — Сибирь. Глубокий засекреченный комплекс, построенный в ледяных пустошах, туда, куда не доберётся ни один союзник. Где тайны не тонут, а замерзают.

Зола использовал свою дочь как образец. Как живое доказательство превосходства своей науки. Сыворотка в её венах была уникальной. Смешение формул Шмидта и его собственного безумия. И она выживала. Всё переносила. Он проверял, насколько далеко может зайти его творение. На этот раз — его собственная кровь.

Когда наступила Война, когда всё рушилось, он понял: её нужно спрятать. Чтобы не потерять. Чтобы однажды... разбудить.

Он погрузил её в криосон. В камеру, в которой не было времени, ни памяти, ни надежды. Только пустота.

Прошли годы.

Баки Барнс, сорвавшийся с поезда, попал в руки тех же людей. Сломанных, как и он. Над ним проводили опыты, в его голову вшивали команды, его тело превращали в оружие. И Веросика, если бы могла открыть глаза, увидела бы его рядом — в другой камере, в другой лаборатории, в том же кошмаре.

Стив Роджерс победил Шмидта. Пал в ледяные воды и стал мифом. До тех пор, пока его не вытащили. До тех пор, пока он не открыл глаза в мире, которого не знал.
2010 год. Новый век. Новая война.

И в тот самый день, когда Стив Роджерс впервые вдохнул воздух XXI века, на другом конце мира, в одной из давно забытых сибирских лабораторий, что-то пошло не так.

Камера 6. Имя в базе: V. Shevchenko-Z.
Сбой питания. Кратковременная утечка энергии.
И — капли талой воды на стекле.

Шипение. Треск. Металл дрогнул.

Её ресницы дрогнули первыми. Потом — веки. Медленно, как будто веки были покрыты льдом.

И вдруг — глаза. Глубокие, зелёные, холодные как сама Сибирь.
Но не пустые.
Полные ярости.
Полные боли.

Веросика открыла глаза. И мир, забывший о ней на шесть десятилетий, снова должен был начать бояться.