Единственная

Я открыла глаза.

Резкий холод ударил в грудь, но меня не волновало. Воздух — настоящий, живой. Мои пальцы дрожали, тело саднило, но я... я была жива. Спустя годы.

В груди бушевал огонь. Гнев, как раскалённый металл, выжигал всё остальное. Не страх. Не боль. Только ярость. Я вспомнила поезд. Стива. Рацию. Баки.

Баки.
Баки...

Я закричала. Хрипло, как зверь. Стекло перед глазами затрещало от моего удара. Ещё один. И ещё. Кулаки кровоточили, но я не чувствовала боли. Только бешенство.

С грохотом камера поддалась. Осколки осыпались на металлический пол, я вывалилась наружу, хрипя от боли. Нога подвела, я упала на колено. Правое бедро — прострел или заморозка, не знаю. Но вставать было мучительно.

Я хромала, цепляясь за стены, дрожащими руками стянула с себя провода. Где-то в коридоре — охрана. Они не ожидали. И это была их ошибка.

Я не помню, сколько их было. Трое? Пятеро? Больше? Они кричали, поднимали оружие, но я уже двигалась. Рефлексы работали быстрее, чем разум. Я била без пощады. Ломала. Рычала. Угрожала. Меня невозможно было остановить.

Я ворвалась в ангар, где стояли старые, но ещё рабочие транспортные самолёты. Тело трясло, но руки уверенно нажимали на кнопки. Я знала, что делаю. Наука была во мне. Гидра меня этому научила — теперь пожалела бы.

Раздался рёв двигателей. Я даже не знала, куда лечу. Просто — прочь. Куда-нибудь, где я не слышу голосов из прошлого. Где я не увижу отражения отца.

Небо разрезало тьму. Я летела на запад. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. В глазах — чёрные пятна.

Слишком много. Слишком быстро.

Кричащая сирена прозвучала, когда я уже не могла держать штурвал. Я потеряла сознание за секунду до того, как самолёт пошёл в резкое снижение.

Вспышка.
Трясущийся металл.
Удар.

Я вылетела из кабины, пробив стекло. Моё тело швырнуло в траву, и всё стихло.

Лежу. Смотрю в небо. Оно синее... тёплое. Такое далёкое от Сибири. От подземелий. От холода и боли. И на секунду мне показалось, что всё это было кошмаром.

Но нет. Потому что через мгновение я услышала гул моторов.

Я не могла даже шевельнуться, но слышала, как они приближались.

Машины. Много машин. Гул моторов. Приглушённые голоса, приказы.

Кто-то закричал:
— Цель обнаружена! Жива! Повторяю — жива!

Я попыталась повернуть голову — увидела силуэты в чёрной броне.
Логотип на машинах: S.H.I.E.L.D.

Меня нашли.

Спустя 65 лет.
Веросика Зола — снова в игре.

Я слышала шаги. Быстрые, тяжёлые, слаженные. Взглянула в сторону — десятки агентов в чёрной форме, автоматы наготове. Их кольцо сжималось вокруг меня, будто я была дикое животное.

Но я больше не рычала. Я лежала, вывернув ногу, с горящими лёгкими и сердцем, которое билось так, будто вот-вот взорвётся.

Ко мне подбежал мужчина в костюме — не солдат, нет. Он выглядел скорее как дипломат, но с холодной решимостью в глазах. На лацкане — маленькая эмблема: круг с орлом.

— Вы в порядке? — спросил он. — Кто вы? Что вы делали в том самолёте? Вы...

— Мне больно, — перебила я устало. Голос хрипел, как у курильщика со стажем. — Где я?.. Какой... какой сейчас год?

Он замер. Позади кто-то затаил дыхание.

— Две тысячи десятый, — осторожно сказал он. — Вы... уверены, что вам не нужна медицинская помощь?

— Уверена, что нужна, — я криво усмехнулась. — Но сначала скажите... Где Стив Роджерс?

Он открыл рот, но не сразу ответил. Пальцы потянулись к гарнитуре, на ухе у него вспыхнул огонёк.

— Это агент Колсон. Да... мы нашли её. Она... она спросила про Капитана Америку. Повторяю, она знакома со Стивом Роджерсом.

Он смотрел на меня как на призрак. Может, так и было. Для них я и была призраком.

— Меня зовут Веросика, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Веросика Зо... — я запнулась. — Шевченко. Я не буду сопротивляться. Но если вы хотите, чтобы я пошла с вами — мне нужно поесть. И чтобы кто-то наконец залатал мою чёртову ногу. Договорились?

Он кивнул, поражённый. Потом выпрямился, подал сигнал команде. Один из агентов подошёл с носилками, другой — с одеялом. Я была в обносках, в порванной медицинской рубашке и ссадинах, как после драки с медведем. Но я была спокойна.

Я больше не убегала.

Меня бережно подняли, положили на носилки. Я закрыла глаза, в первый раз за все эти часы чувствуя, как напряжение отпускает тело. Как будто я снова была в тёплом доме, под одеялом.

— Она точно человек? — прошептал кто-то рядом.
— Это... это они должны выяснить, — ответил Колсон. — Но если она говорит правду... у нас проблемы и ответы одновременно.

Я усмехнулась, не открывая глаз.

Если бы они знали, какие вопросы ещё впереди.

Машина тряслась на кочках, но внутри было тепло. Я лежала на носилках, закутавшись в мягкое, пахнущее больницей одеяло. В ноге немного утихла боль, кто-то поставил мне укол. В голове стоял гул, будто внутри черепа всё ещё гремела сирена из криокамеры. Рядом со мной, по левую сторону, сел Колсон. Его лицо всё ещё было сосредоточенным, но в глазах теперь читалось меньше страха, больше любопытства.

— Я буду задавать вам несколько вопросов, — сказал он мягко, открывая блокнот. — Ничего серьёзного. Просто базовая информация. Хорошо?

Я кивнула.

— Ваше имя?

— Веросика Шевченко.

— Дата рождения?

— Двадцать первое января, тысяча девятьсот двадцать второго года.

Он приподнял бровь, но не прокомментировал. Просто записал.

— Род занятий?

Я усмехнулась.
— Лаборантка. Химик. Иногда... шпионка.

Колсон слегка улыбнулся.
— Гражданство?

— Украинское. Но... мой отец работал с ГИДРОЙ. Меня туда затащили, когда мне было шестнадцать. Я не выбирала. Но я и не молчала.

Он кивнул и сделал ещё пару пометок.

— Кто ваш отец?

Я посмотрела в потолок машины, вдохнула глубже.
— Арним Зола.

Молния пробежала по его лицу. Колсон сжал ручку так, что та чуть не треснула.
— Зола... тот самый?

— Да, — прошептала я. — Но мне больше не нужен его груз. Он остался там. В льду. В прошлом.

Он молчал. Только кивнул. Потом слегка наклонился вперёд и, изучая моё лицо, спросил:

— А этот шрам? — Он кивнул на мою левую бровь. — Похоже, глубокий. Старый. Это... боевое ранение?

Моё тело, казалось, застыло. Я не ожидала этого вопроса. Почему именно сейчас? Почему именно это?

Я медленно повернула к нему голову. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Это... подарок от моего отца.

Колсон помедлил.
— Что вы имеете в виду?

— Он... оставил его мне перед тем, как я... ушла в сон, — сказала я тихо. — Это был последний день перед криокамерой. В лаборатории. Я лежала на кушетке. Мне вкалывали какие то вещества что бы я не буйствовала... а потом отец усмехнувшись сказал, что остался только один штрих... это сделать так что бы я была не идентична внешне маме... и скальпелем порезал мне бровь...

Я замолчала, сжав край одеяла в кулаке.

— Простите, — прошептал Колсон. — Это звучит...

— Как предательство? — горько усмехнулась я. — Привыкаешь. Особенно когда это — твой родной отец.

Колсон ничего не ответил. Лишь тихо убрал блокнот, откинулся назад в кресле и посмотрел в окно. Тишина между нами была не давящей, а уважительной. Как будто он понял: мне нужно время.

А мне действительно нужно было время — чтобы снова научиться жить без шрамов. Или, может, научиться жить с ними.

Я уже почти задремала от боли и усталости, как вдруг Колсон заговорил снова, будто вспомнил что-то важное:

— Знаете... в музее у вас тоже есть своё место.

Я приоткрыла глаза, сбитая с толку.
— В каком музее?

Он чуть улыбнулся, глядя вперёд, словно прокручивал в голове картину, которую видел десятки раз.
— В музее Смитсоновского института. В Вашингтоне. Там есть целый раздел, посвящённый Капитану Америке и его команде. — Он сделал паузу, прежде чем добавить: — И вам.

Я нахмурилась.
— Мне? Но... я же... я просто была рядом. Никто не должен помнить...

— Вы не просто были рядом, Веросика, — перебил он мягко. — Вы были частью этой войны. Частью истории. Вас считали погибшей, как и Барнса. Но вы оба остались в памяти. И у каждого из вас — своя стена. Свой рассказ. Форма за стеклом. Чёрно-белые фотографии.

Сердце сжалось.
— И... что там написано? В моей биографии?

Колсон слегка наклонился вперёд.
— Там написано «Веросика Шевченко». Это та информация, что осталась от союзников. От тех, кто с вами работал. Но под фотографией... под подписью... написано «Веросика Барнс».

Я широко раскрыла глаза.
— Барнс?

Он кивнул.
— Да. Не Шевченко. И не Зола. А именно Барнс. Видимо, ваше имя настолько прочно связывалось с ним... что в народной памяти, в архивах, в рассказах — вы стали единым целым. Так и закрепилось. Люди говорили: «Барнс и Барнс». Никто не уточнял. Просто верили, что вы были вместе. И ушли вместе.

Я смотрела на потолок, будто тот мог дать мне ответ. Моя душа словно дрогнула. Барнс... эта фамилия резануло по сердцу. Слишком сильно. Слишком близко. Оно было словно якорь. Струна, натянутая между прошлым и настоящим.

Я выдохнула.

— Я... не знала, — прошептала я. — Не думала, что останусь в памяти. Что нас... запомнят вместе.

— История имеет странный вкус к правде, — сказал Колсон. — Даже когда она неполная, даже когда кто-то исчезает... она всё равно оставляет след. И ваш след — он особенный.

Я прикрыла глаза. Где-то глубоко внутри всколыхнулась боль. Но и свет — маленький, дрожащий. Он был рядом. Он был жив. Или... должен быть.

Баки.
Моя фамилия — Барнс.

Я не знала, как к этому относиться. Но знала точно одно — теперь я обязана найти его. Не ради истории. Ради нас.