Единственная

Колсон на миг замолчал. Я слышала, как машина мягко покачивается на кочках, мотор ровно гудит — и это успокаивало. Но не надолго.

Он заговорил снова, на этот раз чуть тише, словно речь его касалась чего-то гораздо большего, чем просто музейная табличка.

— Там, в музее, под вашим именем... — он глотнул, и я почувствовала в его голосе настоящее, неподдельное уважение, — написано, что вы были не только бойцом. Не только учёным. Там написано, что вы были сердцем сопротивления. Что вы спасали пленных, вели переговоры, жертвовали собой. Что в вас сочеталась ярость и доброта, холодный ум и горячее сердце. И ещё... что вы были женщиной, которую любил Джеймс Бьюкенен Барнс. И которая любила его.

Я почувствовала, как у меня на глазах подступили слёзы. Где-то внутри что-то дрогнуло, как будто сама душа чуть не сломалась от этих слов. Я опустила глаза, глядя на свои руки, израненные, исцарапанные, с прилипшими к коже следами чужой крови, с воспоминаниями, которые не отпускали.

— Там написано, — продолжал Колсон, — что ваша любовь выдержала войны, предательство, боль, смерть. Что вы оба исчезли в один день. И что, наверное, именно это стало символом: не просто герои, а влюблённые, которых не смог разлучить даже ад.

Он повернулся ко мне.
— Это правда? Всё это?

Я сжала пальцы. Память отозвалась вкусом первого поцелуя, запахом снега в наших волосах, голосом Баки, шепчущим мне «Веро».
— Да, — выдохнула я. — Это правда.

Колсон чуть кивнул и, уже тише, добавил:
— Странно, как переплетаются жизни. Как история находит выход. Даже когда, кажется, всё забыто.

И тут он будто бы случайно, почти буднично добавил:

— А ещё... — он посмотрел на часы, — пару часов назад очнулся из криозаморозки Стив Роджерс.

Мир замер.

Я резко обернулась к нему.
— Что ты сказал?

— Он... очнулся. Прямо на базе. Сейчас его проверяют. Он... в порядке. — Колсон слегка улыбнулся. — Его первым вопросом было: «Где я?», а вторым — «Жива ли она?»

Машина остановилась. Я не успела ничего ответить.

Дверь со скрипом распахнулась. В лицо ударил дневной свет. Агенты подбежали к носилкам, быстро и уверенно, как будто делали это сотни раз.

— Осторожно, у неё ранения, — бросил Колсон.

Я ничего не сказала. Просто смотрела в небо, такое синее, как в тот день, когда мы с Баки лежали на траве у лагеря. Сердце снова стучало. Я была жива. И он — тоже.

Меня внесли в здание. Оно было стерильно-белым, современным, пахло металлом, стеклом и дезинфекцией. Я сразу поняла: это — не армия. Это — не госпиталь. Это что-то иное. Сила. Информация. Скрытые стены и секреты.

Это — ЩИТ.

И, возможно, именно здесь я наконец узнаю, где он.

Меня занесли в чистое, яркое помещение — почти операционную. Медсестра в белом халате сразу подбежала ко мне, не задавая вопросов. Рядом стоял доктор — строгий, молчаливый, с аккуратной бородкой. Оба работали быстро, уверенно, но не грубо. Я смотрела на их руки, на стерильные инструменты, на свет ламп над головой — и внутри всё оставалось удивительно спокойно. Наверное, потому что я всё это уже проходила. Тысячу раз.

— У вас сломана ключица, несколько рёбер треснули, — сказал доктор, осматривая мою ногу. — И, похоже, растяжение голеностопа. Мы сейчас обработаем раны и дадим вам обезболивающее. Постарайтесь не двигаться.

Я молча кивнула. Обезболивающее подействовало быстро, но не усыпило. Я чувствовала, как мышцы понемногу расслабляются, как боль отступает, но сознание остаётся ясным. Меня зашили, перебинтовали, накололи уколов, сменили бинты — и всё это молча. Я молчала в ответ. Не потому, что злилась, а потому, что говорить не было смысла. Надо было просто — выжить.

Через сорок минут я уже шла по коридору. Сама. Моя нога ещё слегка ныла, но я шла уверенно, рядом шагала охрана — два агента с хмурыми лицами. Мы поднимались лифтом, потом прошли по длинному коридору с панорамными окнами, и в конце пути оказалась дверь.

Агент открыл её передо мной.
— Полковник Фьюри ждёт вас.

Я зашла внутрь. Просторный кабинет с массивным столом, экранами по стенам и человеком, сидящим за столом. Чёрная повязка на глазу, прямая осанка, спокойствие — но не равнодушное, а выверенное. Фьюри.

Он кивнул мне на стул напротив.

— Присаживайтесь, мисс... Барнс?

Я не ответила, просто села, смотря прямо в его единственный глаз.
— Веросика. Пока просто Веросика.

— Понял, — коротко ответил он и жестом пригласил кого-то за дверью. В комнату зашла женщина с подносом. Там был горячий суп, хлеб, кусок запечённого мяса. Я не ела с момента побега. Слюна тут же наполнила рот, но я осторожно глянула на Фьюри.

Он заметил.
— Не волнуйтесь. Это не яд. Я предпочитаю решать вопросы без лишних осложнений.

Я медленно кивнула и взяла ложку.
— Спасибо.

Он не мешал мне есть первые несколько минут. Лишь наблюдал. А потом начал.

— Вы помните, как оказались в криокамере? Кто был рядом? Кто вас заморозил?

Я вытерла губы салфеткой.
— Арним Зола. Мой отец.

Фьюри хмыкнул.
— Родственные отношения не помешали ему сделать из вас подопытного?

Я лишь сжала пальцы.
— Мы не были близки... от слова совсем... и он был трусливым ученым из огромными амбициями и сумасшедшими идеями

Он кивнул.
— Почему вы так спокойно себя ведёте? Большинство людей, очнувшись через шестьдесят лет, либо кричат, либо пытаются всех убить. У вас же, — он прищурился, — спокойствие танка.

Я усмехнулась краешком губ.
— Я не умею бояться. Меня этому не научили. А злиться... — я посмотрела ему прямо в глаза, — на человека, который, как я надеюсь, хочет понять, что происходит и помочь мне, нет смысла. Злость — энергия. Я умею её направлять. Сейчас она мне не нужна.

Фьюри на секунду замолчал. Потом кивнул.
— Это был самый разумный ответ за последние десять лет. Добро пожаловать в новый мир, Веросика. Он хуже старого. Но и ты уже не прежняя.